You are viewing txt_me

txt_me

In manus

Jul. 4th, 2015 | 07:46 pm
posted by: kasya in txt_me

Это же ты меня не пускаешь все время, сама. Я уж и так, и эдак, не знаю, как подступиться, что придумать. Знаки тебе там разные – а ты не веришь в знаки, ну что ж, я сам не верю, ладно. Вот пуля, допустим, пролетела, и ага. Сиди гадай, к чему бы это да что за символ такой. Глупо, понимаю, больше не буду ни холодильником тарахтеть, ни сверчком поскрипывать, ни рамой оконной хлопать. Про завывать в дымоходе вообще молчу – где тот дымоход, камин, труба, зимний вьюжный вечер?

Ну как где. На чьей-то не нашей широте-долготе (что, кстати, хорошо). Так что мы пойдем другим путем.

Но не забывай – набор моих средств и каналов связи все же ограничен, имейлами не обладаю, голосом с некоторых пор не владею, дотронуться могу только нечувствительно – и какой же тогда прок в таком дотроге?

…Вот приснился тебе не так давно, в какой-то из прошлых разов. Помнишь? Вспоминай давай, как еще тебе сказать, ну.

Тебе снилось, что вот стою я в совершенно пустом месте, но одновременно у стены, и говорю тебе печально: представь себе, тут никого нет, совсем никого. --- И вот как ты думаешь, почему это я тебе приснился в таком нестандартном для эфирного существа виде и откуда я теперь об этом знаю? Думай, но не придумывай сложного. Придумывай простое. А не можешь, так я тебе подскажу. Все это оттого, что я именно что стоял у стены спиной к стене в совершенно пустом месте - там больше вообще ничего нет, если уж хочешь знать, кроме нас со стеной, ни сверху, ни сбоку, даже снизу нет и не было, так что правильнее было бы сказать – мы со стеной висели (и дальше висим) посреди пустоты, прислонясь друг к другу. Да.

Read more...Collapse )

Link | Leave a comment {5} | Share

txt_me

Четырнадцатые пятнашки, закрытие

Jul. 4th, 2015 | 04:09 am
posted by: a_str in txt_me

Потрясающей силы была игра, вот что.
Я, признаться, почти сразу сбился, кто писал, потому что осален, а кто - потому что просто писал.
(По дороге позабыли, кто украл, а кто украден, песня из моего детства, с тех пор, когда я пытаюсь представить себе беспечную и немного усталую отмену приоритетов, очередности, вообще любой классификации, я вижу дорогу, по которой идут цыгане.)
У меня было ощущение, что писали сразу все!
Может быть, и правда добавили нам в сутках куда больше, чем одну секунду.

Я, пожалуй, не буду делать обзор всех текстов - просто ради того, чтобы оставить свое ощущение ликования единым комом, не дробя и не разбивая. Прет, дорогие соратники. Прет!
У меня так получилось, что несколько дней из этих пятнашек я проработал часов по двенадцать, хотя совсем не на тему текстов. Я не знаю, индукционное это было явление или нет, но это было круто. Очень, очень круто.
И очень результативно.

В общем, с одной стороны, самое обычное "спасибо" кажется чем-то очень несоразмерным, за такие вещи вообще не благодарят. А с другой - мы поработали, мы наработали, мы потрясающие молодцы.
И прет, да.
Так что все-таки спасибо всем, кто играл, комментировал, да просто бежал смотреть почту с утра.
Мы тут соль земли, если вы вдруг еще не знали.

Link | Leave a comment {29} | Share

txt_me

На "Номер сто" vinah. Да и вообще

Jul. 4th, 2015 | 03:53 am
posted by: a_str in txt_me

Раз такие дела, побуду я сам рецензентом.
А заодно и игру закрою, последняя рецензия, последний текст.

Это, знаете ли, не сны и не множественность миров, это гораздо хуже: это китайские костяные шары, вырезанные из цельного куска, один в другом, ажурные, как окна гарема, и в то же время не позволяющие разглядеть все до последней детали.
Это то, что меня в них всегда поражало. как их могли вырезать, если третий уже и разглядеть-то нельзя? Вырезать можно, увидеть нет?

Вот и с этим номером сто похожая история.
(И за транспорт, который идет через все миры, мое отдельное спасибо, ага :) )
Можно прочесть этот рассказ, прожить, пробыть во сне, а увидеть - неа. Никак. Постоянно ускользающая нить, невычеркнутая литература, вот это что такое, да еще и такая, которая хрен дастся вычеркнуть.

У меня только один вопрос. А на какую тему была эта диссертация, а? Вот мне что интересно. Которая последняя, чужая и плохая.
Которая одновременно, как я понимаю, первая, своя и замечательная.

А сразу ничего, кстати, не меняется. Чтобы враз - и все другое. Вот где самая правдивая правда. Потихонечку, мелкими шагами, по одной невычеркнутой фразе то там, то здесь.

Примерно так, как мы тут с вами все и проделываем.

Link | Leave a comment {2} | Share

txt_me

номер сто

Jul. 3rd, 2015 | 01:37 am
posted by: vinah in txt_me

Пожилой профессор ехал на важную встречу и где-то, кажется, потерял по дороге портфель, или дело было так – вышел из автобуса, а портфеля нет.

Автобус - саранчово-зеленый, увитый праздничными летними лентами городской маршрут номер сто - плавно уплывал за поворот, будто медленный и торжественный свадебный торт, вносимый невидимыми подземными официантами в светлый рай проспекта Победы. Профессор было подумал побежать за автобусом, таким непривычно тягучим казался его душный, дурманящий реверанс, но остановил себя в нелепом полупрыжке, вздумав размахнуть для инерции всей тяжестью кожаного, книжного, привычного: потерял!

Он никогда ничего не терял еще, и тут впервые потеря, да еще такого важного – там лежала вычитанная и вся вдоль-поперек исчерканная, выправленная, как полк солдат, диссертация его свежего, вероятно последнего, аспиранта, как с грустью и чувством упоительной ответственности иногда думал он сам – последнего, выдали последнего, дальше тишь. Может, действительно последнего, мысленно ахнул он, началось. Портфель забыл, потом что забудет, плащ? Кошелек? Имя забудет вначале, потом возраст (вот тогда и побежит за автобусом резвым пятнадцатилетним хулиганом с ломкими, пористыми костями и одеждой, пахнущей книжной полочкой и чемоданчиком), потом адрес, безымянного старичка нашли на кольцевом маршруте, лежит в отделении безымянных старичков и слушает внутреннее радио, внешнее не понимает уже.

Нет, просто случайность. Вернулся на остановку, крутился там, заглянул под скамейки, потом позвонил в автобусный парк. Там попросили перезвонить вечером. Волновался, скорей, не из-за того, что все потеряно, а из-за встречи: признаться в своей несостоятельности, отменить, расстроить все было для него окончательным признанием в том, что портфель действительно ушел, исчез, не перешел временно в некое иное, лиминальное состояние, став несущественным, невидимым, неважным. В итоге, пошел на встречу так, без портфеля, не смог признаться, что потерял где-то: забыл, выбежал из дома и понял, что и портфель забыл, и ключ забыл, а дверь захлопнулась. Пусть последний аспирант (молча подливает чай, бледнеет, уже соображает что-то такое околосмертное) понимает, что он последний и первый, но точно также и дополнительно, подарочно последний в этом ряду свежих, как земля, неудач, а не только прежних головокружительных успехов. Пункты диссертации профессор помнил наизусть, теория запутанности, вообще сплошь теория, не страшно и потерять (успокаивал себя). Оба держались молодцом, никаких лишних вопросов, профессор попросил аспиранта показать ему диссертацию на экране компьютера и укоризненно постучал аспирантским карандашом по стеклу – вот, тут у вас непонятное, тут! – но стука не получилось, мониторы уже давно не стеклянные, и профессор осекся, но потом подумал, что и карандаши, скорей всего, уже давно не деревянные, стучи не стучи.

По дороге домой снова позвонил в автобусный парк, там сказали, что портфель нашелся, забирайте, водитель со смены пришел и отдал, все люди же, устал дико, но понимает, каждый же человек, все люди (намек, то есть: не с пустыми руками приходить? Но руки ведь пустые именно потому, что потерял?)

Шел в автобусный парк пешком, все документы и проездные тоже были в портфеле. Около парка на закатной, укрытой длинными, вязкими, как кисель, вечерними тенями, увидел совершенно пьяного молодого человека с портфелем в руках – его портфелем! Это совершенно точно был его, профессора, портфель – такой же потрепанный, черный, с протершимися тканевыми сетчатыми уголками.

- Это я потерял это мой, вот я за ним пришел, - сказал профессор и потянулся за портфелем. Видимо, это был шальной поздний работник автопарка – не дождался его и вышел встречать на скамейку, но выпил немного, бывает, все мы люди, каждый человек.

Молодой человек всхлипнул и прижал к себе портфель отчаянным, безнадежным жестом.
- Нет, нет, это мой, не отдам, - сказал он совершенно пьяным, заплетающимся голосом. Оказалось, что этот молодой человек совершенно ветхий, сам похожий на шаткую тень, буквально еле сидит. Лицо у него было бледное, уставшее, полупрозрачное, как папиросная бумага.

- Вы что-то перепутали, наверное, - сказал профессор и мягко схватился за портфель, потянул на себя жестче, сильнее. - Это мой, вы что, отдайте, мне нужно.

- Это мне нужно, это мой, - задергался, завсхлипывал, как припадочный, молодой человек, хватаясь за скользкую от то ли слез, то ли разлитого пива (или что он там пил, не очень было понятно, позвякивало что-то под ногами, когда он елозил, дергался, упирался) кожу портфеля, - Я без этого нет, я без этого все, я не отдам.

Профессор подумал, что молодой человек (водитель? Просто работник автопарка, возможно, уборщик?) впал в особого рода драматический делирий, сверхценность случайно обретенного, бывает. Дернул портфель несколько раз с силой и даже злобой, молодой человек что-то бормотал, всхлипывал, крючковато и вяло цеплялся своими неловкими, медленными пальцами, тянулся, всхлипывал, потом и вовсе начал рыдать, сползая со скамейки куда-то в черноватую ночную грязь:

- Пожалуйста, не забирайте. Не забирайте, не надо. Я все сделаю, все как надо, сделаю, я больше не буду это все, я понял уже, я все понял, не надо только забирать, пожалуйста, не забирайте, - и вдруг застонал, и вдруг опал, как груда осенних мертвых листьев. От него сильно несло ветошью, тряпьем и перегаром, совсем опустился, может, и не работник вовсе, а сутками просто тут сидит, собирает чужие вещички. Обнаружив, что его руки пусты, молодой человек беззвучно завыл и начал так же судорожно цепляться пальцами за скользкую от слез скамейку.

Профессор встряхнул портфель, заглянул вовнутрь – его, все точно, вот черная папка с диссертацией.

- Это мой, это же мой, вы знаете же, что мой, верните, умоляю, - рыдал молодой человек откуда-то уже издалека (профессор развернулся и зашагал прочь, зажав портфель под мышкой, очевидно, рассчитывая, что он немного очистится, пообтершись о его плащ), - Пожалуйста, верните, это мой, не забирайте. Не надо, не забирайте, я все сделаю, как вы скажете, все как нужно сделаю, не будет как в прошлый раз, я обещаю, не забирайте. Как же так, я не понимаю, как же так.

Смотреть на это все было невозможно. Профессор зашагал прочь, мысленно сетуя на то, что если бы портфель так и не нашелся, он бы смог зажать уши и не слышать этих всхлипываний; впрочем, если бы портфель не нашелся, и всхлипываний не было бы, этот бы сидел спокойный и счастливый. Может, и не напился бы даже. Бывает такое: напиваешься только оттого, что уже предчувствуешь грядущую катастрофу, ватный и кромешный момент слабости и потери всего навсегда.

Не очень, впрочем, понятно, что он потерял, этот молодой человек. Все? Эта шаткая чушь не может быть всем.

Уже дома профессор положил портфель на стол, включил настольную лампу и задумался: а его ли это портфель? Очень уж неподдельно рыдал несчастный молодой человек – как будто с этой минуты в его жизни все теперь пойдет не так.

Вдруг ему стало очень не по себе.

Расстегнул, заглянул вовнутрь.

В портфеле лежали его обычные, повседневные вещи: футляр от очков, чужая плохая диссертация, еще какие-то мелочи, коробочка скрепок, яблоко все в хлебных крошках (тоже своего рода вещь), носовой платок.

Правильно, выходит, забрал.

Ему уже не надо, вдруг сердито подумал профессор, уже все, зачем ему этот портфель.

Еще он подумал, что у него в молодости кто-то тоже вот так забрал портфель с его диссертацией, и, действительно, в жизни потом все пошло не так.  Но выбрался как-то – и этот тоже выберется.

- Выберется! – вслух, строго и назидательно сказал он, и выключил  настольную лампу.

Потом позвонил жене, которая была на даче со внуками – просто убедиться, что не случилось ничего чудовищного, что это не какая-нибудь временная петля.

Жена, сонная и недовольная, перечислила по его просьбе всех их внуков – все на месте, все совпало. Поинтересовалась, все ли с ним в порядке, не началось ли. Нет, не началось, ответил профессор, просто интересно было кое-что проверить, а собака у нас есть, есть собака? Нет, собаки у нас нет, ответила жена, что еще? Может, ты не тот телефон набрал и я не твоя жена? Может быть, у тебя никогда не было жены вообще, а с этого вечера она вдруг у тебя есть вся целиком всю жизнь, и трое детей и пятеро внуков появились ровно в это же мгновение, ты это имел в виду, да?

- Нет, не это, - испуганно сказал профессор, потому что, кажется, имел в виду именно это, как будто бы во время звонка жене на дачу вдруг выяснится, что у него никогда не было жены или никогда не было дачи, или, наоборот, внезапно есть жена и дача, хотя до этого фортеля с портфелем он был трагически и безвозвратно одинок.

Убедившись, что жизнь осталась такой же, как была, и ничего не изменилось – и, следовательно, эпизод с портфелем не означает ровным счетом ничего, кроме какого-то трагичного, кромешного совпадения нежелательного с невозможным, профессор заснул.

Утром он проснулся, позавтракал, почитал утреннюю прессу (мир остался ровно таким же, как был – или же, отметил профессор, мир просто вдруг стал таким, как будто бы был таковым уже давно, так что еще неизвестно доподлинно, что сдвинулось и сдвинулось ли) и поехал на очередную встречу с аспирантом, но по дороге снова забыл портфель в автобусе – как так получилось, он толком не понял, потому что точно помнил, что выходил, крепко прижимая чертов портфель к груди. Это было похоже на неприятные, травматичные попытки вынести некий сверхценный, переливающийся всеми гранями неона и немыслимой сини объект из плавающего, звенящего пространства сна. Несешь, несешь, и потом, уже прорывая насквозь этот липкий лимб натянутой, как пузырь, яви, обнаруживаешь между ладонями тугую обманную пустоту, лишенную даже памяти о том, что ее наполняло.

Дальше все тоже было немного как во сне, что сильно обеспокоило профессора: он объяснил аспиранту, что специально не брал с собой исправленную копию диссертации, потому что должен внести еще кое-какие правки, часа три разбирал какие-то очень приблизительные ошибки (возможно, и не ошибки вовсе) в его громоздких выкладках (увидев в тексте чересчур буквально воспринятый пассаж про множество возможных миров, жестко вычеркнул, воскликнув: это же литература у вас, какая же тут литература, у нас научная работа, научная!), после снова позвонил в автобусный парк: действительно, забыл, и снова водитель выручил, спас, не забрал себе, вот есть же хорошие люди, укоризненно прошипела в трубку старуха-диспетчер. Есть, конечно, не чета тебе, ведьма.

Подходя к автобусному парку, профессор снова увидел сидящего на скамейке молодого человека – пьяного, сонного, обнимающего черный портфель и уже заранее как будто плачущего, вымазывающего этот портфель слезами и прочими выделениями из носа, рта и глаз, это были натуральные водопады, потоки лимфы и боли. Он выглядел еще более опустившимся, совершенно измотанным. Профессор подошел к нему и сказал:
- Ну что, сами отдадите на этот раз или помочь?

Молодой человек зарыдал, обнял портфель так, как будто это была урна с прахом его любимой бабушки или всех его нерожденных детей, умерших в прошлой жизни тихими вредными старичками, благополучно сожженными в подготовке к важнейшему переходу и вдруг внезапно лишенных прав на реинкарнацию в последнее мгновение – только прах, только пепел, только невозможность будущего – и снова начал бормотать и всхлипывать: не забирайте, не забирайте, пожалуйста, я не понимаю, что я сделал не так, но не убивайте, пожалуйста, не забирайте, я не справлюсь, не смогу.

- Справишься! – уверенно сказал профессор, выдергивая залитый горем портфель из трясущихся объятий молодого человека. – И так все получится! И без этого получится!

- Не получится, - завыл молодой человек, - Ничего не получится теперь, все, не получится. Это мой, это мое, это же мне было, мне. Оставьте мне. Пожалуйста, я что хотите сделаю, я же сразу сказал, что сделаю, что хотите.

- Ничего не надо делать, - строго, но неуверенно сказал профессор, пряча портфель под мышку, - Все нормально будет.

Молодой человек попытался встать, упал в грязь, заплакал, начал размазывать по лицу грязь.

Профессор на это все уже не смотрел, а быстро шагал прочь, чтобы не видеть и забыть.

Придя домой, он первым делом снова проверил, действительно ли все осталось таким, как было. Позвонил жене (та мрачно поинтересовалась: снова перечислить внуков? Нет?), заглянул в холодильник, в зеркало, в шкаф. Сел в кресло, подумал: вдруг из кухни сейчас выйдет огромная собака, или весь дом вдруг сложится, как игрушечный? Никто не вышел, ничего не сложилось.

Тем не менее, он спал спокойно, почти без снов, как если бы не происходило ничего особенного. На следующий день профессор решил поехать на встречу иначе, не в этом праздничном ленточном автобусе номер сто – дошел пешком километр до трамвая, прижимая портфель к груди, ехал в трамвае, но трамвай почему-то сломался.

- Сломался! – со значением повторил профессор вслед за нервной, взвинченной вагоновожатой, выгоняющей людей из трамвая резво и недовольно, как будто это непрошеные гости. Вот оно что! Профессору показалось, что он наконец-то разгадал происходящее.

Он сел в такси, приехал на встречу, но когда уже позвонил в дверь, понял, что забыл портфель в такси. Ситуация понемногу превращалась в чудовищную, но профессор взял себя в руки, объявил аспиранту, что забыл портфель в такси (видимо, сообразив, что можно и не врать) и прямо от него позвонил таксисту, услышав сбивчивую брань: занят, слишком много заказов, и когда же я смогу его вернуть, вот когда? Профессор попросил таксиста привезти портфель прямо сейчас, он заплатит (аспирант, уже изрядно нервничающий, начал показывать знаками: я заплачу, я сам, не переживайте), но таксист выругался: если каждому привозить, работы не будет, подождете! Профессор диктовал ему адрес, встревоженный аспирант наливал чай медленно-медленно прямо на стол: тоже волновался.

Через неcколько часов бесконечного перечеркивания строчек и страниц профессор перезвонил в службу такси, чтобы узнать, закончилась ли смена у таксиста, но мрачный диспетчер, немного задумчивый, будто сам удивлен происходящим, сообщил, что таксист, его друг, поехал отдавать портфель вечером после работы, чтобы, так сказать, лично, из рук в руки (вероятно, рассчитывал на какое-то вознаграждение), но ехал со смены уже пьяный, выпил с этим самым другом после работы, бывает, поэтому был не за рулем, а сел в автобус, чего там, всего пять остановок, но вот незадача: заснул там, в автобусе, и забыл портфель.
- Автобус номер сто? – неуверенно спросил профессор.
- А какой еще, - нехорошим голосом ответил диспетчер.

Профессор замолчал. Было понятно, что молчать он намеревается долго.
- Мы сейчас поедем в автобусный парк, - сообщил диспетчер, - Я его подвезу, не беспокойтесь. Пятница вечер, бывает. Сами как будто портфелей не теряли. То есть, вы же его и потеряли изначально, нет? Все в лучшем виде будет, не беспокойтесь.
Профессор положил трубку, в самом деле, одолжил у тревожного аспиранта некоторую сумму денег, которой тот размахивал, как несуществующей распечаткой исчерканной, исковерканной диссертации, и уже на другом такси примчался в автопарк.

Скамейку с плачущим, раскачивающимся туда-сюда, как на похоронах, молодым человеком он увидел сразу, издалека – особым, новым, но уже привычным за эти три дня, чутьем гигантской хищной птицы, протяжно, как боль, кружащей над неясной еще, неопределенной, зато целехонькой, не изорванной еще когтями в клочья крошечной душой мышонка в траве.
Вот он, портфельчик. Где-то там, где-то там – вцепиться, потянуть на себя, дернуть порезче, как гранату, и все в порядке. Возможно, только до следующего дня, но какая разница.

Профессор потянулся к молодому человеку, который в ужасе, рыдая, отшатнулся от него, как от призрака, прикрывая лицо портфелем.
- Берите, - пьяным запинающимся голосом забормотал он, - Берите, забирайте, простите ради бога, берите все, меня уже нет, мне не важно, забирайте, мне не надо, не надо, просто не приходите больше.

Профессор взял портфель обеими руками, вцепившись в него, как в кожаный руль невидимого автомобиля (а вот был бы автомобиль, мрачно подумал он, возможно, всего этого бы и не случилось, автобус виноват, транспорт всегда предает человека, всякая вещь, работающая по расписанию, изначально лжет), но вдруг свернул не туда, резко крутанул, забрал влево, подумав: ладно, оставлю ему, раз уж так. Наверное, надо оставить. Невыносимо смотреть.

Всунул портфель в дрожащие пьяные руки, шарящие в воздухе, попытавшись сомкнуть их поверх блестящего в свете луны влажного замка.

- Держи, держи уж, - зачем-то по отцовски примирительно сказал профессор, - Если совсем не можешь, чего тут. Бери.

Молодой человек обнял портфель и завыл, не веря своему счастью. И так воет, и иначе воет, подумал профессор, нет никакого покоя несчастной душе, и что с ним делать.

- Все, все, - он похлопал молодого человека по плечу, - Не бойся. Больше не встретимся никогда, слышишь?

И почувствовал себя лживым зеленым автобусом.

Молодой человек тихо-тихо плакал, елозя ногами по грязи. Было очевидно, что это слезы облегчения.

Профессор приехал домой, позвонил аспиранту и извинился перед ним, сказав, что портфель, кажется, пропал безвозвратно, негодный таксист пропил его вконец, так что все правки придется внести снова, бывает. После этого снова позвонил жене на дачу, послушал ее велеречиво истеричные рассуждения о том, стоит ли в такую слякоть с хрустким весенним морозцем сажать японскую грушу, про внуков уже не спрашивал, какая разница, сколько внуков и как их зовут, сколько ни есть, все счастье и боевое продолжение этой родовитой, шумящей бессмыслицы, сколько ни было ее, этой жизни, все в ней сложилось и удалось, прожил жизнь – передай другому, или не передавай, можно не передавать, как выяснилось, все можно, когда больше нечего терять.

Действительно, это была его первая и последняя потеря. Уже потом, на защите, что-то дернуло, полыхнуло фейерверком в груди, какая-то фраза царапнула огнем узнавания, но мысленно сказал себе: литература, так и не вычеркнул.

/"погремушки злого близнеца" от _raido и "что угодно может быть струнами" от kattrend
а можно не назначать рецензентов тоже? если кто-нибудь что-то захочет написать, то хорошо, если нет - тоже хорошо/

Link | Leave a comment {36} | Share

txt_me

Вертолет

Jul. 2nd, 2015 | 08:11 am
posted by: benadamina in txt_me

Вечером опять слышал. С утра ждали шторм, по радио передали предупреждение. Ветер усиливался, гремел жестянками, трепал ворон, бился в опущенные жалюзи. Звук проступил из шума ветра, становился все отчетливей, все громче. Распахнул окно, в лицо – дождевая взвесь, песок, какие-то мошки. Инстинктивно зажмурился. Когда удалось открыть глаза, вертолет уже улетал, лопасти пересиливали ветер, пригибая к земле все, что оказывалось под ними - траву, влажные ветки. Тень скользнула по лицу и теперь удалялась, на запад, в сторону подступавших к городу пологих холмов. Сам вертолет в беззвездном небе было не различить. Конечно, никаких огней, ни даже тусклого света из кабины, и все же он видел, как будто сам был там – их спокойные спины, узкие затылки в летных шлемах, в наушниках приглушенный шум рации – шорохи, переклички, треск эфира.

***
Однажды, когда он был совсем маленьким, мама сказала ему: «Видишь, какое небо!». Она смотрела куда-то вверх. Он запрокинул голову и увидел тонкие черные линии, тянущиеся так далеко, что глазами было не уследить. С линий взлетали большие птицы и кружили над их головами. Мама держала его за руку. Потом он долго не мог понять, когда при нем говорили: «Небо сегодня пасмурное», или «Смотри, какие облака на небе!». Небо было линиями над его головой. Прошло много времени, пока его взгляд смог вместить то огромное, что нависало над ним – бесцветное, меняющееся каждую секунду, дышащее, касающееся его лица.

Прошло несколько лет. В тот вечер он поехал кататься на велосипеде. Он ехал знакомой дорогой, по окраине дачного поселка. Дома с палисадниками были похожи на куколки гигантских прозрачных бабочек. В это время суток он любил ездить к пруду. Ему нравилось наблюдать, как в тумане над водой продолжает сохраняться день, когда вокруг уже сгустились сумерки. Но в этот раз все было иначе. Противоположный берег пруда был ярко освещен фарами машин. По неподвижной воде, ночным окнам, шиферу крыш, метались синие и красные сполохи. Казалось, что в каждом из них – крутящееся зеркало, и, если успеть заглянуть в него, на долю секунды, можно было увидеть обратную сторону этой ночи, и там, с обратной стороны, был не день, и не другая ночь, а корни длинных деревьев, спирали огней, шары шествий, взрывы океанов, парящий песок. На том берегу были люди. Нашивки на их фуражках блестели в свете фар. Чуть поодаль, у кромки пруда лежал человек в плавках. Его тело было вытянутым и застывшим.

Он стоял и смотрел на другой берег. Все, что он видел, было сочетанием теней и пятен света. Границы предметов растворялись в темноте. Только тело на берегу состояло из четких контуров, ни с чем вокруг не сочетавшихся. Он поехал домой, звеня в велосипедный звонок – просто так, чтобы был рядом какой-то звук. По дороге машины обогнали его, одна за другой. «Смерть – это несовпадение», - думал он, засыпая.
Смерть - это покачивающаяся дверца платяного шкафа в бабушкиной квартире. В зеркале отражается дверь. В двери – люди. Смерть - это блестящие под фонарем перила подземного перехода. Смерть – это три горящих окна из двенадцати. Смерть – это точка несоответствия.

Он подумал, что, если вовремя заметить эту точку, то, возможно, смерть удастся отменить. Во всяком случае, там, где ты ее увидел. Один раз, когда в больнице умер его дед, он опоздал, но однажды, в школе, у него это получилось. Он учился в выпускном классе. В тот день, на перемене, он заметил, что у окна в коридоре стоит его одноклассница, Танька Виноградова. Была зима. Танька прислонилась носом к стеклу и внимательно смотрела на улицу. Он стоял у противоположной стены и пытался понять, что ее так заинтересовало, но видел только черные ветки и шар галочьего гнезда на дереве в отдалении. Потом он не мог объяснить, что именно произошло, что было в этом пересечении – веток снаружи, белой рамы, трещины в оконном стекле. Он не увидел эту точку, но почувствовал, как зародилось, завилось пружиной, стало невыносимым напряжение в ней. Толком не понимая, что делает, он бросился к окну и, схватив Таньку, отпрыгнул в сторону. В следующую секунду рядом с подоконником с потолка рухнул чугунный карниз.

Он стал подолгу гулять. Часами ходил по городу. Старался быть очень внимательным, максимально сосредоточенным, не упускать ни одной детали, ни от чего не отворачиваться. Наступил март, все растекалось, плыло, расползалось под ногами. Он уже не мог уследить за всеми этими трансформировавшимися углами, искажавшимися поверхностями. Иногда все вокруг менялось до неузнаваемости. Он понимал, что плачет. Однажды ему приснилось, что он на борту вертолета. Рядом с ним был еще один пилот. Вертолет поднимался все выше – над проводами, кронами деревьев, крышами, облаками. Потом он увидел земной шар, но вскоре уже не смог различить его в завихрениях галактик. Раздался треск - как если бы лопасти наткнулись на преграду и вспороли ее; их звук перестал быть слышен. Было непонятно, повис ли вертолет без движения или мчится с огромной скоростью. Он посмотрел в иллюминатор. В каждой точке открывшегося ему необъятного пространства он видел людей, растения, насекомых, птиц, рыб, пресмыкающихся. Их очертания были почти условными. Растения можно было перепутать с птицами, рыб – с людьми. Каждый был хрупкой оболочкой, нанизанной на теплое дыхание, на желание жить. Он обернулся ко второму пилоту, но его кресло было пусто. По иллюминаторам текли бурые подтеки. Корпус вертолета покрывался ржавчиной, потом она проникла в металл, разъедая его изнутри.
Он почувствовал, что исчезает, и открыл глаза.

____
Тема: "детей пугали призраком вертолета", которую _raido предложила a_str

Link | Leave a comment {13} | Share

txt_me

На текст _raido "Река Неправда"

Jul. 1st, 2015 | 03:58 pm
posted by: garrido_a in txt_me

_raido для меня совершенно загадочный и потрясающий автор вообще. Это великая загадка, откуда данный автор берет все такое живое и настоящее, от которого возникает ощущение, что посмотрел фильм в хорошем таком настоящем и глубоком реализме.
Сидишь такой, ошарашенный и онемевший, и понимаешь: вот такому ошарашенному и онемевшему надо 1.говорить 2.внятное.
А там все живые, а про живых - что скажешь?

И этот текст вот так же. Увесистый такой, сбивающий с ног реализм. Шукшин какой-то и да, деревенщики, натурально. (Неволей вспоминаются годы последипломной работы - хотя какие там годы, после первого же и слился. Но запах той школы, и дети, и дороги глиняные, и лес, все это житье.)
Вот такой вынутый и предъявленный кусок жизни, против которого не поспоришь.
А почему-то спорить хочется. Не с тем, что все так и было на самом деле - потому что совершенно очевидно, что все так и было на самом деле. А просто, зажмурившись, мотать головой и говорить: нет-нет-нет - неотменяемой реальности этого куска жизни.
Эти ржавые следы от босоножек учительницы я уже никогда не забуду, как ни хотел бы. Как ни хотел бы не знать, что есть люди, которые так живут, не чувствуя себя. Как ни хотел бы забыть, что видел кровавые пятна в туфлях человека, который был мне тогда невыносимо дорог. Те пятна я самосохранительно забыл, а эти следы уже не забуду, значит, и те пятна тоже.
Не забуду самое страшное, что есть в этой жизни в этом мире: необратимость невыносимых событий и несоразмерность наступающего ада повлекшей его оплошности.
Выпуклая, как печать, материя этого текста впечатывает эту жуть в сознание и оставляет с ней наедине. И все покрывает светлая вода неглубокой реки Неправды. Почему мне в голову приходит, что вода выступает из этих вмятин, этих ран, остужает их и покрывает их легкой отстраненностью, ладностью ритуала, уносит далеко. Прямое и грубое милосердие мальчишек, избивающих, чтобы спасти. Кажется, этот текст что-то такое сделал со мной. Вот это правда.
И я не знаю, что еще сказать.

Link | Leave a comment {4} | Share

txt_me

всем привет, нужны темы

Jul. 1st, 2015 | 12:30 am
posted by: vinah in txt_me

темы собираю темы
подходим, не стесняемся, раздаем!

Link | Leave a comment {8} | Share

txt_me

Место для вашей рекламы

Jun. 30th, 2015 | 10:05 pm
posted by: ananas_raz in txt_me

«Просто теперь ты дома». Слово «просто» выделено шрифтом пожирнее. Он по привычке вертит этот слоган на языке, словно Кубик Рубика. «Просто. Теперь ты дома. Теперь просто. Ты дома. Ты просто дома.» Он уже сто лет не работает в рекламе, но всякий раз видя какой-нибудь рекламный постер, представляет себе утреннее совещание, кабинет с овальным столом, запах кофе и шампуня. Кто-то из девиц прикатил сюда прямо из-под душа, с непросохшими волосами. Он (теперь уже не он, кто-то другой, но какая разница) невыспавшийся, злой, зарисовывает клочок бумаги адской штриховкой. Аяла опасливо косится на кончик его карандаша, словно в любой момент он может стать холодным оружием, но всё-таки бодро тараторит: «Главный акцент мы ставим на слово «просто» Это ключевой принцип летней коллекции. Наша целевая аудитория…»
Он - идеальная целевая аудитория. Вот уже несколько минут, словно маньяк какой-то пялится на двух девушек, изображённых под слоганом. Они стоят как часовые, глядя прямо перед собой. (Фронтальность, никакого упора ни на одну ногу – удвоенный прямой месседж – бормочет внутренний рекламщик.)
«Здесь просто. Теперь ты дома.» Вот что следовало бы им написать, пожелай они действительно выразить то, что все чувствуют, а не всего лишь заманить покупателей в магазин домашней одежды. Обе девушки на плакате худы и астеничны. Они словно светятся белёсой шведской чистотой, как две отмытые прибоем щепки. Одна - в белой футболке и узких - ничего лишнего - джинсах. Другая – в точно такой же футболке и юбке; голова обмотана платком. Все вещи подчёркнуто простого покроя и белого цвета. Судя по всему, рекламщики, работающие на эту американскую сеть домашней одежды знают об Израиле очень много. Например, о растущем проценте студенток, возвращающихся в лоно религии и о растущем же проценте желающих оттуда уйти. Где-то на полпути их уставшие души захотят именно этого: изначальной белёсой простоты, полного обнуления – обе девушки босы – и вот наконец можно отдохнуть. Здесь просто. Теперь ты дома. На плакате не хватает третьей девушки – в хиджабе. Ничего, эти торгаши своего не упустят. Девушку в хиджабе они наверняка приберегли для филиала в арабском квартале. (Главное правило рекламы: не пытайся угодить всем одновременно) Впрочем, она могла бы появиться и здесь, как ещё один наряд из коллекции, ещё один вариант сочетаний знакомых уже юбки, брюк и платка. Нет ни Торы, ни Корана. Есть только этот стерильный набор вариантов: брюки, футболка, платок, футболка, брюки, юбка…
«Ты уже?» - слышит он у себя за спиной. Сзади подходит Дафна. Он уже купил майку и трусы в мужском отделе и готов идти. Она останавливается и смотрит на плакат. Он любит отслеживать её мысли когда она что-то подолгу рассматривает. Он не смотрит на неё, но готов поклясться, что её мысль прошла сейчас те же станции. Она тоже мечтает об этой чистоте и простоте.
«Я хочу похудеть» - говорит она.Read more...Collapse )

Link | Leave a comment {13} | Share

txt_me

Jun. 30th, 2015 | 02:56 pm
posted by: _raido in txt_me

[Река неправда]


Река жила безымянной; может, оно и к лучшему. В наших болотных краях на бегучую воду молятся, как на избавительницу, на светлую деву, как старые родители на позднюю и единственную дочь — и поэтому, опасаясь сглаза, нарекают дурно. Не окажись безымянной, звалась бы она Вобля или Мусорка, а так мы нарекли её сами, по всем правилам, разбив плодово-ягодную бутыль о гулкую опору шоссейного моста.
Теперь она была Понарошка, потому что и не река, а так, обманка, ручей из болота в болото. Воды из неё никто не пил, разве что кроме коз и гусей, и светла она была потому, что, неглубокая, текла в жёлтых суглинках.

Разбираться в речных именах затеяла Антонина Ивановна: ей следовало занять нас, неприкаянных и редких, собранных в трескучей деревянной школе — седьмой, восьмой и девятый класс разом, всего двенадцать человек. Для неё, душечки, скромницы, нежной учителки, мы, конечно, были не всего, а — целых двенадцать человек опасного возраста. В седьмом, восьмом и девятом классе человек способен уже разорять поля, грабить ларьки, пить самогон и делать детей, и своим робким и трепетным вниманием Антонина Ивановна пыталась отвратить нас от всякого зла. Мы писали дневники наблюдений за живой природой — и просто дневники, составляли карты местности, собирали неуклюжие гербарии и еженедельно вклеивали по рукописной странице в громадную уже от времени энциклопедию птиц, облаков и насекомых нашего скучного края. Мы бы наверняка рисовали и лепили из пластилина — его и гуаши было в избытке — но Антонина Ивановна не умела, а восьмиклассник Кучеренко, который умел как настоящий художник, больше склонялся к жанру ростового портрета с порнографическими подробностями, и доверить ему наше обучение она не могла.
Кучеренко плохо читал вслух, потому и возникла Понарошка. «Восьмого сентября… на реке Неправде…» — трудно выговаривал он, водя пальцем по странице исторического учебника, — и нам бы привычно заржать, но мы согласились: река наша Неправда. Не река, а одно название.
Антонина Ивановна почти расстроилась — ей больше по сердцу пришлось бы имя детское и доброе — но виду не подала, а только принудила нас искать синонимы, и под конец урока Неправда превратилась в Понарошку.

Антонина Ивановна, её блёкло-рыжая голова в венце свалявшихся кос, её длинные пальцы в древесных узлах, её большое шарообразное тело, к которому словно приставили чужие, тонкие руки и ноги. И если чужие её руки хорошо гляделись над журналом и тетрадями, то ноги не выдерживали тяжести всей Антонины Ивановны, опухшие и покрытые уже не голубыми, лиловыми и чёрными узлами вен. Летом она носила босоножки из тонких кожаных ремешков, и к последнему уроку из-под этих ремешков выступала кровь. Выходя из класса, она оставляла на деревянном полу ржавые следы, но не менялась в лице: то ли была приучена терпеть, то ли давно не чувствовала ног.
Она казалась ещё почти молодой, но выдавал запах: нафталин и лежалая шерсть, старая газета, детская пелёнка, много раз выстиранная с мылом и двадцать лет потом хранившаяся в кладовке. Она пахла бабушкой, но бабушкой никому не была. Её молодые, младше наших, родители лежали под сваренным из железок узорным крестом в самой середине кладбища, а мы, неродные — из уважения и нежности, из жалости и печали — носили к нему крашеные яйца, конфеты и баранки. Оттуда же, из-под креста, мы воровали весною примулу, а осенью мелкие жёлтые астры.Read more...Collapse )

Link | Leave a comment {21} | Share

txt_me

На "Паровоз Ы" от kattrend

Jun. 30th, 2015 | 11:13 am
posted by: sap in txt_me

Пропасти не так велики, а грань, отделяющая очень, казалось бы, далекие, если не противоположные понятия, очень тонка. Где кончается небо и начинается земля? Кто богат, а кто беден? Где барабан, а где паровоз? У кого сила, а кто должен подчиниться?
Расстояния и трудности – разновидность материала, из которого создаются правила игры. Пока ты не можешь выйти из игры, для тебя это имеет значение. Но как только ты сам начинаешь писать правила игры, все сильно меняется. Всесильная милиция подходит, чтобы поздравить с днем рождения театра Ы и пожелать удачи. Барабан превращается в паровоз. Недостижимые ранее разноцветные бумажки сами падают в жестянку.
Звучит неплохо, но как выйти из игры, казалось бы, подчинившей себе весь мир и безжалостно выкидывающей на обочину всех, кто не хочет ее правила принимать?
Один вариант довольно очевиден: идти по краю, делать то, что больше никто не соглашается делать, много и, кажется, бесполезно работать, но в конце концов получить билет в один конец на самый край обжитого мира, где правила еще очень зыбки и еще есть, чем дышать.
Другой вариант кажется гораздо более сложным: «обочина» мира состоит в основном из быта, социальных обязательств и навязанных связей, а значит, можно попытаться построить быт и социальные обязательства и создать круг общения в основном за гранью, за которой правила мира действуют. Ну да, легко сказать, то есть, написать, а вот сделать…
Но способ, похоже, есть. Допустим, что путешествовать между мирами не так сложно, как это кажется на первый взгляд. Не знаю, явлены ли все миры в каждой точке одновременно, но многие – вот они, прямо здесь. Часть из них отличается от нашего настолько незначительными нюансами, что иногда можно совершенно случайно проскочить туда и даже не сразу понять, что ты где-то еще, не в своем родном мире. Гораздо сложнее, поняв, принять новый мир, ведь если его не принять, то он сам тебя вернет в твой родной, как нелогичную и странную деталь, которая ему сейчас не особо нужна. Вернет, не размышляя, инстинктивно отреагировав на «ой, где это я?» растерявшегося путешественника.
Инстинкты нового мира не сработают, если путешественник так и не поймет, что все происходящее слишком как-то странно и непохоже. А, приглядевшись и принюхавшись, новый мир может даже и заинтересоваться странным гостем и даже попытаться удержать его подарками, хорошей погодой и настроением, чтобы получше рассмотреть. Надолго придержать неподготовленного путешественника не получится. Миры по большей части сделаны из совершенно разного теста, и даже если они и не взрываются при соприкосновении, то совместимость объектов из разных миров все равно практически нулевая. Долго продержаться в чужом мире, не меняя своей материальной природы, без подготовки точно не получится.
А вот совершить набег бандой из дракона, желтых и красных лент, рыжих близнецов-пойстеров, альт-флейты и флага Ы – вполне получится. Да еще и вернуться с драгоценной добычей, когда туча с Заячьего острова накроет площадь.
Получается, что-то сделать все-таки можно. И это очень хорошо.

Link | Leave a comment {2} | Share