?

Log in

txt_me

Про четырнадцатый блиц

May. 25th, 2016 | 01:12 am
posted by: chingizid in txt_me

Значитца так.
Полидевк, сын Зевса, чей брат-близнец Кастор, сын обычного смертного человека (не спрашивайте; ведущие специалисты репродуктивных центров нервным строем идут курить в коридор) – так вот, Кастор умирает от удара вражеского копья, и по такому случаю его брат-близнец, сын Зевса Полидевк, отказывается от божественного бессмертия, положенного ему по праву рождения, ради возможности не разлучаться с братом. Теперь один день они будут вместе проводить в Аиде среди мёртвых, а один – на Олимпе, среди богов. Тоже вместе. Можно подумать, в том и состоит смысл приносимой Полидевком жертвы, что теперь его брат-близнец тоже будет наслаждаться бессмертием на Олимпе – не постоянно, а в режиме сутки через сутки, но это гораздо лучше, чем ничего.
Но на самом деле, конечно, нет тут никакой жертвы, речь не об утрате, а о расширении возможности обоих. Смертный Кастор, благодаря решению брата, получает в своё распоряжение Олимп, а Полидевк - Аид, Царство Мёртвых, куда, хоть убейся, не прошёл бы, если бы не брат. Так жертва оборачивается приобретением.
Фишка в том, что ни один бессмертный не бессмертен в полную силу, пока на собственном опыте не узнал, что такое смерть. Полноценно осознать обладание сокровищем можно только получив опыт бытия без сокровища, опыт страстного желания его обрести. В этом смысле, Кастор и Полидевк даже бОльшие боги, чем Олимпийцы. Им подвластен весь мир, а не его часть (пусть даже «лучшая», т.е., более приятная). Они - по обе стороны одновременно. И ни на одной из них – не целиком, не навсегда.
Их пример нам наука. Я хочу сказать, миф о Касторе и Полидевке описывает устройство человеческого сознания. Где смертный Кастор – повседневно используемая его часть, которую мы считаем «собой», а бессмертный Полидевк – неведомая бездна, доступ к которой мы получаем в лучшие свои мгновения (и тогда, только тогда действительно знаем, а не просто надеемся, что бессмертны).
Необходимо понимать, что эти «лучшие мгновения» - следствие усилий обеих сторон. Совместных усилий.

В культуре, великодушно сформировавшей наши с вами умы (и определившей вектор работы наших сознаний), близнечный миф – это, в первую очередь, миф о строительстве живого моста между Аидом и Олимпом. И о возможности шастать по этому мосту туда-сюда. И, конечно, таскать контрабанду. И быть контрабандой, то есть, проводить по мосту самих себя.
Иными словами, близнечный миф напоминает нам о возможности деятельного взаимодействия с иным, невообразимым, непознаваемым. И о том, что эта возможность существует потому, что нам есть с кем взаимодействовать на той, неведомой стороне. О наших невидимых, неведомых, но вполне объективно существующих (взаимодействие – доказательство существования, с фантазиями и галлюцинациями каши не сваришь, сколько топоров в неё ни вбухай) близнецах.

Если вы думаете, будто всё вышесказанное пришло мне в голову заранее и побудило меня прозорливо назначить игру на момент вхождения Солнца в астрологический знак Близнецов, то плохо же вы меня знаете. В голову оно мне пришло вот только что.
Все самые разумные поступки я совершаю просто так, потому что вдруг стукнуло в голову; в лучшем случае, нарочно, но всего лишь смеху ради. Вот и на этот раз мне показалось, что может получиться забавно, потому что в примитивных астрологических брошюрках рождённым под знаком Близнецов – ага, прям всем скопом! – приписывают литературный дар, а ещё у нас главный Близнец русской словесности Пушкин, ну и я с ним за компанию, и, как выяснилось, Кэти и Варья - в общем, годный, трогательный и чуть-чуть глумливый повод сыграть блиц.
А что блиц получится про вот это непостижимое эффективное взаимодействие со своим тайным внутренним священным сыном Зевса, мне тогда в голову не пришло. Что, на самом деле, только к лучшему, потому что быть рядовым участником такого офигительного процесса, который у нас тут запустился, гораздо интересней, чем его руководителем. Да и фиг я чего осознанно в таком деле наруковожу.

Всё это я к тому, что в данном случае насмешливая привязка игры к определённому астрологическому моменту (вхождению Солнца в знак Близнецов) сыграла очень круто. Результат за уши притягивать не надо, он сам притянулся, без всяких ушей. Блиц начался с текста Свинксы, который – просьба о помощи, т.е., о согласованном взаимодействии в сновидении, практически телеграмма Кастора Полидевку, открытым текстом: «Братан, выручай». Хорошее начало. Такие открытые просьбы о согласованных действиях есть и у меня, и у Сапа, и у Варьи, и в истории silver-mew, и в Леином микрорассказе (отдельно забавно, что там намеренное противостояние становится залогом будущего согласия) и в сказке Оли Мареичевой. У Тани Замировской эти переговоры превращаются в фантасмагорическую комедию, безумно (извинити, это просто максимально точное определение) смешную, с сокрушительно страшным, уже совсем не смешным финалом. И даже Кэтина история (Кэти, по моим наблюдениям, гораздо чаще гонит свою персональную телегу, чем встраивается в общую) – непрекращающийся диалог, очень продуктивный для обоих собеседников.
В Нинином рассказе Полидевком для героя становится мёртвая (ну, как бы считается, что мёртвая) бабушка и приводит в его жизнь, можно сказать, Олимп - вот этот безумный выдуманный, но отчасти проявленный и явно бессмертный цирк.
У Веры и у Ананаса (которые на этот раз натурально выступили ещё и близнецами друг для друга, прогулявшись по одному мосту с разных сторон), герой осуществляет близнечный миф по всем правилам: строит мост к себе самому (к другому себе, между прошлым собой и нынешним).

Удивительно чётко на этот раз получилось. Прям как никогда. Наши божественные близнецы приветственно машут нам хвостиками откуда-нибудь из-за облаков.

Карочи. Мне понравилось. Хочу ещё.

Link | Leave a comment {28} | Share

txt_me

По ту сторону окна

May. 24th, 2016 | 12:24 am
posted by: mareicheva in txt_me

(У меня опять технические проблемы - потерялась половина текста! Повторяю запись)
Read more...Collapse )
Окончание - http://txt-me.livejournal.com/407376.html

Link | Leave a comment | Share

txt_me

Есть игра!

May. 23rd, 2016 | 11:59 pm
posted by: chingizid in txt_me

Гранидиозно, чуваки. Без преувеличения. Всем спасибо, давайте читать и писать друг другу комментарии, а я подумаю, чего сказать по этому поводу и сделаю закрывающий пост.

Link | Leave a comment | Share

txt_me

По ту сторону окна (2)

May. 23rd, 2016 | 11:35 pm
posted by: mareicheva in txt_me

Начало тут - http://txt-me.livejournal.com/408027.html#cutid1
«Интересно, - подумала Ксения, - почему дядю до сих пор никто не убил?»
- Если вы спрашиваете, - мрачно отозвалась она, - кем я прихожусь Герману, то я его племянница. Дочь родной сестры. И жить я тут собираюсь два дня. Ключи он мне дал… Теперь можно войти?
Внизу заскрипела дверь. Милая старушка была тут как тут. И опять с метелкой в руке!
Красавица недоверчиво оглядела Ксению, вздохнула и посторонилась.
Она явно не чувствовала себя здесь гостьей. Вымыла заварочный чайник, вытащила из шкафчика пакетики, сморщилась от брезгливости и выбросила их в ведро. Порылась в сумке и достала пачку хорошего чая.
- Еды нет, - сказала она, - к чаю ничего… Вот как так можно?
- Не знаю, - вздохнула Ксения, - но я кое что купила.
Они заварили чай и разговорились. Незнакомку звали Илона.
- Когда вернется, не говорил? - спросила она. Ксения покачала головой.
- Я его так и не видела.
- Совсем?
- Ночью приходил.
- А… Это на него похоже.
Илона оторвала взгляд от чашки и невесело рассмеялась:
- Гадаешь, кто я? Его жена. Только не надо звать меня «тетей», мы расстались. Не разводимся, потому что этому обормоту вид на жительство нужен, а мне все равно. Пусть живет.
- Понятно, - Ксения кивнула, - я о вас слышала.
- «О тебе», - поправила Илона, - Я, вроде бы, у него одна. И не настолько старая, чтоб ты относилась ко мне с почтением. Ты надолго?.. Ах да, два дня, ты же говорила.
Разговор не получался. Болтовня ни о чем выходила замечательно — нравится город? Где уже побывала? А что за конференция? Илона была искусствоведом, когда-то работала в музее, а сейчас держала магазин где-то в старом городе.
- Бохо-платья, - рассказывала она, - украшения… Что-то наши художники делают и сдают, а в основном — винтаж.
Ксения посмотрела в окно.
- Опять шары… - удивилась она.
- Они теперь каждый день летают. До самой зимы, - ответила Илона.
- А я вчера подумала, какой-то праздник.
- Нет, это обычное дело.
Над городом летели ничем не удивительные шары… Интересно, если следом пролетит дракон, это тоже будет обычное дело? Ну, в первый раз, наверное, удивятся, а потом тоже скажут — ничего особенного.
- Еще чаю? - совсем хозяйским голосом спросила Илона.
Она явно была не в своей тарелке и всеми силами пыталась это скрыть — хлопотала по хозяйству, расправляла кухонное полотенце, поворачивала чашки на полке ручками в одну сторону, нарочито медленно протирала дверцу микроволновки. Наконец, ей это надоело.
- Знаешь что… - протянула она, глядя в окно — не на крыши, не в небо, а куда-то сквозь картинку, - я собираюсь прогуляться. Не хочешь со мной?

Ксения была уверена, что новая знакомая приглашает ее пройтись по улицам. Может, выпить, или поесть где-нибудь в городе. Или поесть и выпить. Но Илона распахнула окно.
Когда они выбрались наружу, небо еще оставалось светлым. Было прохладно — куртки остались в квартире, - и никакого моря Ксения не увидела.
Но модная холеная Илона вылезла на карниз и осторожно пробиралась к пыльному окошку слева, и это было почти так же удивительно, как парусники, шары, или дракон.
- Ты идешь? - крикнула она. Поколебавшись, Ксения все же двинулась следом.
- Теперь рассказывай! - скомандовала Илона, когда они оказались в знакомой каморке и Ксения чуть не наступила на свое — не совсем свое, конечно, на то, что было на ней вчера, - платье.
- Рассказывать?
- Угу! - в зеленых илониных глазах плясали черти, - допустим, ты — ненормальная и обожаешь гулять по крышам. Поэтому соглашаешься свернуть шею. Но ты не удивляешься тому, что мы влезли в чужой дом. Вы что, все такие? Вся семья?
- При чем тут семья? - Ксения подняла платье с пола и теперь силилась вспомнить, когда и как она вернулась и переоделась. Пока прошлая ночь считалась сном, все было просто и понятно. А сейчас стоило подумать о том, в каком состоянии она переползала по карнизу из окна в окно, становилось дурно.
- Семья как семья, - буркнула Ксения, - все как у всех. Герман только…
Она запнулась, понимая, что сказать про Германа ей нечего. Все сплетни, которые волей-неволей приходилось слышать на семейных торжествах, меркли перед вчерашним приключением, да она и так не стала бы их пересказывать.
- Я его не знаю, - созналась Ксения, - совсем. Вчера видела впервые за двенадцать, что ли, лет.
- Значит, все-таки, видела?
Ответа Илона не ждала. Она смахнула со стула наваленные штаны и рубашки, и теперь сидела, опустив голову. Ксения сбрасывать вещи постеснялась, а больше сесть было негде, поэтому она просто прислонилась к подоконнику. Уже смеркалось, но до темноты было еще далеко, поэтому, наверное, моря не было. Были видны только крыши, небо, да еще кусочек двора. Там стояла вездесущая соседка с метлой.

- Я замуж собиралась, - заговорила Илона, - уже и с родными все обговорили, и в костеле назначено было, и девичник готовили. И тут черт попутал! Ты не представляешь, какой был скандал…
- Представляю, - отозвалась Ксения.
- Откуда? Тоже со свадьбы сбегала?
- Нет. Просто из-за Германа в семье скандалы постоянно.
- А он что?
- Ничего. Просто не появляется никогда. Семья скандалит — а его нет.
Илона невесело рассмеялась.
- Я так не могу. Мама до сих пор расстраивается. Как соберемся — начинается… Сама не понимаю, о чем думала.
Она решительно встала и сняла с вешалки одно из платьев.
- Идем, поищем твоего родственника. Одевайся.
Когда они спустились, уже было темно. А может быть здесь, как на юге, темнело раньше. Илона, удивительно красивая в зеленом наряде, с мантильей, прикрывавшей роскошные кудри, скользила по улице плавно и уверенно, словно вообще не касалась мостовой. Ксения рядом с ней чувствовала себя принарядившейся коровой.
В кабаке все было как вчера: рыба на вывеске грызла луну, музыканты настраивали инструменты. Из кухни неслись дразнящие ароматы жареного мяса и пряных трав.
Дядюшки не было, зато возле стойки Ксения увидела Рыжего и указала на него Илоне. Та кивнула:
- Знаю его.
Ксении Рыжий, вроде бы, обрадовался, но заметив рядом Илону посерьезнел и постарался улизнуть. Это ему не удалось.
- Мартин! - Илонина улыбка так и сочилась ядом, - добрый вечер, радость моя!
- Илона! - старательно обрадовался тот, - девчонки, вам пива взять?
- Возьми, дорогой, возьми! - Илона взлетела на высокий табурет. У другой женщины, вырядись она в такое платье, это вышло бы смешно, но она и сейчас была прекрасна, - и на Германа, наверное, тоже. Вы же опять что-то затеяли, правда?
- Я Германа сегодня не видел, - защищался Мартин, - не знаю, придет или нет. Слушай, за что ты меня так не любишь? Я — хороший.
- Тебя? Да как тебя не любить, я вообще люблю рыжих. У меня кот и то рыжий был. Только скажи, в какую глупость вы опять вляпались — я тебя еще больше любить буду.
- Слушай… ну ... Девочкам налей того же! - обратился он к бармену, - Не буду я на него пиво переводить! Ты ж его лучше всех знаешь: он сегодня есть — завтра нет.
- Знаю! - Илона отпила пиво и поморщилась, - вообще-то, я светлое пиво люблю. Знаю я его! Он, конечно, может пропасть, но только не тогда, когда мне надо налоги платить. Понимаешь, мы договаривались, что платим их пополам. А Герман может в чем угодно подвести, только не в деньгах. Я его и правда знаю, именно поэтому спрашиваю: что происходит?
- Ну, значит, заплатит! - отмахнулся Мартин, - Вот и не волнуйся. Тише! Сейчас петь будут!
Зазвучала музыка и Ксения обрадовалась, услышав мелодию, которая понравилась ей вчера. А когда серебряный голос певицы заставил притихнуть веселых пьяниц и взмыл к балкам потолка, - а там еще выше, выше, сквозь крышу, сквозь облака, в глубокие небеса, - Герман вошел в кабак.
- Он на эту песню всегда приманивается, - заговорщически шепнул Ксении Мартин и подмигнул.

Сегодня они бродили по городу вчетвером и даже вышли к морю — не к кораблям, а на ухоженную набережную с желтыми фонарями, цветущими кустами и памятником знаменитому мореходу — кому именно, не так важно. Было еще не так поздно, всюду бродили нарядные люди — бабушка сказала бы, «разряженные», но Ксения уже привыкла к здешнему карнавалу и жалела только о том, что опять влезла в те же ботинки: искать другую обувь по размеру было бы слишком долгим делом. Сегодня она уже к ним приноровилась, идти было легче, да и Мартин руку предложил.
Илона с Германом ушли вперед. Они остановились возле парапета и, похоже, ссорились. Илона что-то выговаривала, даже топнула раза два. Герман вяло отговаривался.
- И зачем ты только ее привела? - прозвучал над ухом голос Мартина.
- Не я ее, а она меня, - отмахнулась Ксения, - и знаешь, мне Илона нравится!
- Она всем нравится, - ответил Мартин, - Просто приручить его хочет, а это глупо.
Он был близко, очень близко. Ксения могла бы сделать шаг в сторону, но не стала.
- А о чем он думал, когда женился? - пожала она плечами, - свобода кончилась.
- А о чем думала она? - возразил Рыжий, - Ты своего дядю знаешь, как думаешь, можно от него требовать, чтоб жил как все? Праздники только с родными, свадьба обязательно человек на пятьдесят, как назвать ребенка и когда его рожать — вся семья решает? Ты так можешь?
«Я так живу! - мрачно подумала Ксения, - И не знаю я его совсем!»
Те двое уже не ссорились. Илона стояла, опустив голову, а Герман перебирал ее кудри и что-то ласково говорил. Глазеть на них было неловко и Ксения повернулась к Мартину.
Потом они поцеловались. И целовались довольно долго.

Наутро она безбожно проспала. То ли не услышала будильник, то ли забыла его поставить. Часы показывали половину одиннадцатого, кто-то читал доклады, кто-то с нетерпением ждал кофе-брейка, после которого должны были начаться обсуждения. Ксения валялась в постели и удивлялась тому, что ни капельки не расстроена.
Ей никогда не доводилось прогуливать — пропуски по болезни не в счет, - и ощущение было восхитительное. Ни первый в жизни бокал шампанского, ни танцы на выпускном не шли с ним ни в какое сравнение. В ее распоряжении оказалось несколько часов восхитительного безделья и она не собиралась упустить ни секунды.
Илона оставила карточку с адресом магазина, а поверх картинки со старинными часами написала свой телефон. Ксения решила обязательно к ней заглянуть, но прежде погулять. Добраться туда, куда не успела вчера — до башни на горе, например.
Она выгребла из рюкзака все лишнее — папку с докладом, купленные вчера сувениры. В общую кучу попались и дядины деревянные фигурки, их она сунула обратно. Но тут же вытащила и нахмурилась.
Фигурок было три. Черноволосый мальчик — тот, давний, еще с дачи. Кудрявая девочка в зеленом. Но кроме них в куче барахла оказалась еще одна кукла — мальчик. Рыжий.
Как и когда Герман сумел подсунуть фигурку в рюкзак, она не представляла. Прежняя Ксения встревожилась бы, принялась задавать вопросы — как он узнал? Когда успел куклу вырезать? Новая, умеющая лазать по крышам и прогуливать, смотрела на фигурки и хохотала в голос.
- Я тебе голову оторву, дядя! - заорала она, подскакивая на кровати, - гад ты… где тебя носило все эти годы?!!

…- Гулять идете? - ласково обратилась к ней соседка. Надо было вежливо поздороваться и кивнуть, но Ксения остановилась.
- Извините, - сказала она, - я не знаю, как вас зовут.
- Агне… - растерялась соседка.
- Очень приятно, я — Ксения. Агне… - она запнулась, но вспомнила, что отчествами тут не пользуются, - Пани… Поня Агне, скажите, а зачем вам метла?
- Так подметаю… Хочется ведь, чтобы было красиво… - лепетала старушка, - никто ведь больше на лестнице не убирает. Шесть квартир в подъезде, а я одна тут…
- И большое вам за это спасибо! - торжественно провозгласила Ксения и попрощалась.
К Илоне она зашла уже вечером, за полчаса до закрытия. Илона ей обрадовалась, но поприветствовать не могла: ее осаждал покупатель, требовавший показать то одно, то другое. Ксения принялась разглядывать товары - отчасти чтоб скоротать время, а отчасти ради удовольствия: ей нравились красивые вещи и старинные книги. Очень хотелось примерить украшения, она решила, что обязательно попросит это сделать, как только Илона освободится.
И тут Ксения вздрогнула.
Изящные длинные серьги — судя по ценнику, серебро, это слово она уже успела выучить, - заканчивались подвесками в виде рыб. И каждая рыба в широко распахнутой пасти держала полумесяц.

- Ты догадалась… - тихо сказала Илона, когда покупатель, наконец, удалился.
- Да.
- Угу… Илона накрутила прядку на палец… - Ты права. Это оттуда.
- Все?
- Конечно, нет. Это вот — Илона указала на красивый шарф, - здешняя девочка расписывает… Но кое-что привозим.
- Много?
- На жизнь хватает.
- Понятно.
В голове настойчиво зудел комар: первый вечер в тропическом городе. «Надо поговорить». Мостовая пляшет под ногами, мир кажется сном… И совершенно неважно, что во сне тебе признаются в том, что корабль приятно грабить.
- И что, - вы просто покупаете фенечки у тамошних художников и продаете здесь?
- Я бы не назвала это фенечками, - поморщилась Илона, - это ювелирная работа.
- Извини. Просто художественный салон, только они там, а вы — тут? А деньги как переводите?
- Это сложно… - вздохнула Илона, - всякое бывает. Поверь, закон мы не нарушаем и ничего плохого не делаем.
- Здесь.
- Что?
- Вы здесь закон не нарушаете, - Ксению понесло, - а там можно спокойно грабить корабли. Никто ж не поверит, что это на самом деле…
- Что??
Повисла нехорошая, темная пауза, нарушить которую боялись обе стороны. Чертовски хотелось отыграть назад, проглотить свои слова, никогда их не произносить. Но лгать она тоже не могла.
- Да ладно уж… - буркнула девушка, - мне всегда капитан Блад нравился.
- Думаю, тебе стоит извиниться, - сухо произнесла Илона.
- Извини, я не хотела тебя обидеть. Но я это слышала.
- Ты слышала, что мой муж — пират и грабит корабли?
- Ну да.
- Это он тебе сказал?
- Не он, Мартин. «Как приятно грабить этот корабль», или что-то в этом духе.
Илона нахмурилась.
- Какой именно корабль? Ты о чем вообще?
- Да я откуда знаю! Корабль как корабль. Красивый.
- Он говорил о каком-то конкретном корабле? Подожди, какое сегодня число?
Илона глянула на календарь и сорвалась с места, не дожидаясь ответа.
- Едем! - скомандовала она, - там разберемся!
- Куда? - не поняла Ксения, но Илона уже поворачивала табличку стороной «закрыто» и гремела ключами.
- Выходи! А то ночевать здесь будешь!
Илона понеслась во двор, заводить машину. Ксения еле успела захлопнуть за собой дверцу, а они уже понеслись петлять по улочкам.
- Грабить им приятно… - повторила Илона, - а я-то гадаю, что происходит.
- Может, поделишься? - Ксению тряхнуло на повороте, она слегка стукнулась и разозлилась.
- Узнаешь. Некогда. Черт бы их побрал, джентльмены удачи… Бежим!
Ворота во двор дядиного дома открывались медленно и торжественно, как занавес в театре. Илона ругалась сквозь зубы — Ксения и не подозревала, что она так умеет.
Во дворе их поджидала Агне. Разумеется, с неизменной метелкой.
- Погуляли? - принялась она за расспросы. Ксения отделалась кивком, зато Илона решительно двинулась в сторону соседки.
- Вы-то мне и нужны, - мрачно сказала она, - вернее, ваша метла.
- Что?
- Мне нужна метла, - повторила Илона, - и быстро.
- Это моя вещь! - запротестовала было старушка, но Илона была непреклонна.
- Метлу! - рявкнула она, - живо!
- Я в полицию… - упавшим голосом произнесла Агне, но метелку отдала.
- Ксения! - скомандовала Илона, - давай вперед! - и она понеслась вверх, перемахивая ступеньки. Ксения старалась от нее не отставать, хотя ее и не оставляла мысль, что они вот-вот ноги переломают.
Не выпуская из рук метлы, Илона выбралась на карниз. Открывать окно каморки одной рукой ей было неудобно, и она ругалась уже вслух. Осиротевшая без метлы Агне внизу неодобрительно качала головой.
- Имей в виду, - предупредила Ксения, влезая в платье, - переобуваться я не буду. Останусь в кедах.
- И правильно, - ответила Илона, - я тоже.

В «Рыбе и Луне» было пусто, похоже, публика собиралась здесь только поздним вечером. Кто-то в углу цедил пиво, бармен протирал кружки, но толпы не было. Не было и Германа с Мартином.
- Что будете пить, девочки? - напевно спросил бармен, улыбаясь самой очаровательной улыбкой. На Илону его шарм не подействовал.
- Не дури мне голову, - устало попросила она, - кого они собрались грабить? Когда? И главное — на каких условиях?
- А я-то откуда знаю? - искренне удивился бармен, - они грабят — их и спрашивай!
- Если не знаешь ты, не знает никто. Поэтому, еще раз: кого грабят?
- Еще раз: не зна-ю!
Илона взяла со стойки чистую кружку, задумчиво повертела в руках и вдруг грохнула о каменный пол.
- Ты что, - заорал бармен, - свихнулась?
- Ксень, - злорадно попросила Илона, - открой кран у бочки!
- Я сейчас обеих вышвырну!
- Открывай, не бойся! А еще лучше — вон ту бутылку раскокай, там дорогое пойло! Не бойся ты! Он знает, что Герман голову оторвет тому, кто тронет его женщину и его родственницу!
- А еще он оторвет мне голову, если я проболтаюсь!
- Так уже проболтались! И не ты. Давай. Или мы правда пиво выльем и сцену вашу подожжем. Я курить бросила, а зажигалку с собой по привычке ношу!
- Привязалась, ведьма! - с отвращением произнес бармен, - «Горгону» они грабят, «Горгону»! Ставки — один к двадцати!
- И сколько же поставил Герман?
- А вот этого не скажу! Громи что хочешь, я ему счет выставлю! Он долги всегда платит. Если я еще и про ставки язык стану распускать, могу сразу закрываться. Давай, давай! Вот тебе кружки, вот тарелки — бей, душа моя, сколько хочешь!
Он отвернулся и вновь взялся за полотенце.
- Ну что ты устроила… - проворчал бармен через минуту, - сама же знаешь: все у него получится. Если что — я тоже на него поставил. Вместе разоримся.

Ксения потеряла счет поворотам. Тот, кто строил эти улицы, вдохновлялся лабиринтами, начиная с обиталища Минотавра и заканчивая аттракционами, в которых зеркала превращаются в двери, а стены перемещаются. Чтобы здесь не заблудиться, надо было обрести особое чутье, которое напрочь отсутствует у людей, выросших в аккуратно распланированных городах, где улицы строго параллельны. Будь Ксения одна, она бы давно сдалась, но Илона чуяла дорогу не хуже ищейки.
Она вошла в широкий двор, поговорила с широкоплечим человеком. Ничего хорошего он ей, судя по всему, не сказал.
- Уехали, - зло бросила она Ксении. Пешком мы их не догоним. Придется брать карету… как я ненавижу этот городишко, знала бы ты! Свечи, кареты, паруса… Спасибо, горшки на мостовую не выливают!
Ксения подумала, что в другой день с удовольствием прокатилась бы в карете, да и свечи ей нравились. Но сейчас, конечно, им больше пригодился бы мотоцикл.
Гонка прекратилась. В тех книгах, которые Ксения любила читать на ночь, карета неслась бы во всю мочь, лошади и сейчас бежали резво, но черт побери, как же долго тянулась дорога! До чего же муторны были все эти переходы и переезды, от постоялого двора до трактира, от города к городу, от королевы до Бэкингема. Все эти господа в живописных шляпах и роскошных нарядах тратили уйму времени на скучнейшие вещи, о которых в книгах говорится всего несколько фраз, а в фильмах снимают несколько кадров — лица пассажиров, две-три реплики, деревья за окнами. Стоп, приехали!
- Дальше не поедем, - сказал кучер, - надо идти пешком… Хотя я бы не советовал. Темнеет.
- Разберемся! - Илона расплатилась блестящими монетами и, не оглядываясь, направилась к лесу. Ксении ничего не оставалось, как только последовать за ней.
Тропинка оказалась довольно широкой и утоптанной, но шагов через двадцать Ксения все же споткнулась о корень и чуть не растянулась. Она радовалась, что осталась в кедах, но и они
подвели — под ногу попалась особо коварная ветка, острый сучок пропорол подошву.
- Не отставай! - прикрикнула Илона, - потеряешься!
- Надо было фонарик взять, - сказала Ксения. Илона отмахнулась:
- Нет у него дома фонарика, я в этом уверена. А покупать некогда было.
- Телефон!
- Что?
- Не надо было телефон оставлять. Им подсвечивать можно дорогу…
- Много ты там подсветишь! Иди наощупь.
«Я не свалилась с крыши, - подумала Ксения, - не сломала ногу на этой чертовой лестнице… значит, мне суждено покалечиться в этом лесу!»
Но калечиться, и даже идти наощупь, не пришлось. Сзади заметался огонь, послышались шаги. Их догонял кучер с фонарем в руке.
- Извините, - сказал он Илоне, - не признал. Я с вами пойду, можно? Я ведь тоже на него поставил.

Их собралось много. Сюда, на скалу, по лесным тропам, пришло, наверное, полгорода. Склоны горели сотнями рыжих огоньков — многие пришли с фонариками. Знакомых лиц в толпе Ксения не разглядела, но все равно подумала: вот почему в кабаке пусто.
Илона шепотом объяснила, что происходит. Из бухты, на которую все собрались глазеть, должен выйти корабль. Задача пиратов его ограбить до того, как он войдет в порт — вон там, видишь, огни на берегу? Отсюда, когда взойдет луна, будет прекрасно все видно.
Ксения покачала головой.
- Я думала, тут дело жизни и смерти, а это просто игра.
- Правильно думала, - отозвалась Илона. Игра игрой, а правила жесткие. «Горгона» имеет право защищаться. Специально никто никого не убивает, но несчастные случаи — дело привычное. А Герман их уже три раза грабил. Вот наверняка что-нибудь подстроили…
- Так и он, наверное, подстроил, - Ксения почти успокоилась.
- Я о нем с детства слышу, - она не то успокаивала Илону, не то думала вслух, - знаешь, он всегда выкручивался. Ну не тот это человек, чтоб его во время игры утопили.
«А Мартин? - резанула вдруг мысль, но Ксения ее отогнала. Герман что-нибудь придумает.
- Он проиграет, - мрачно отозвалась Илона, - я немного знакома с хозяином «Горгоны». По торговым делам. Честно играть он не будет. А проигрывать нам нельзя. Он в прошлый раз ставил столько, что… квартиру ему продать пришлось бы, это точно. Думаешь, в этот раз будет меньше?
- Налоги? - спросила Ксения. Илона кивнула.
- Они. Не очень удачный год был со всеми этими продажами. Да и жить на что-то надо.
Илона замолчала и поудобнее перехватила ручку метлы.
- Зачем она тебе? - спросила, наконец, Ксения.
- Да уж не подметать…

Над водой разнесся звучный голос колокола. Луна поднялась уже довольно высоко, но тень от скалы скрывала бухту и о том, что там происходило, можно было только догадываться. На мачтах «Горгоны» зажгли фонари и она медленно двинулась к выходу из бухты.
Зрители затаили дыхание. Теперь пираты могли напасть в любую минуту.
Но они не появились. С моря донесся звук, которого не могло быть в этом мире. Взревел моторный катер.
- Нечестно! - заорали зрители. Они были разочарованы: отважные пираты оказались мелкими жуликами.
- Правилами не запрещено! - возразил довольный толстяк в кожаном колете. Должно быть, тоже ставил на пиратов.
Но катер и не думал нападать. Он взял курс на огни порта, а с «Горгоны» раздались какие-то крики. Чем-то команда была недовольна… или не команда?
- Они ее уже захватили! - завопил толстяк! - Прямо у берега! Все! Игра закончена!
Увы, закончена игра не была. Катер вышел из тени и при свете луны зрители увидели двоих. Один человек управлял катером, второй держал что-то слабо блестевшее в лунных лучах.
- Приз в катере! - орали и болельщики пиратов, и те, кто ставил на «Горгону». Вторые добавляли «ура», первые — ругательства. Приз уплывал на глазах. Зрителям и пиратам оставалось только смотреть.
И зрелище того стоило!
Над безмятежной гладью моря на чудовищной скорости неслась на метле Илона. Ее юбка раздулась как парус, волосы стояли дыбом. Она в два счета догнала катер, выхватила блестящий предмет из рук растерянного пассажира, сделала в воздухе «мертвую петлю» и устремилась к «Горгоне» - чтобы опуститься на палубу, рядом с захватившим судно корсаром.
Толпа ревела.
- Нечестно! - вопили те, кто не возражал против катера.
- Все честно! - радостно орали сторонники пиратов, - это его жена, она, считай, в команде!
Вспыхнуло несколько ссор, кажется, рядом завязывалась драка. Кучер с фонарем тронул Ксению за локоть.
- Идем, - позвал он, - довезу до города. Ты подруга Илоны, что ли? Молодец она, что ни говори! Если уж мы договорились, что тут лошади, факелы и кринолины, то метла всяко честнее.

- Дорогу знаешь, - сказал Герман, - ключи можешь не отдавать.
До автобуса оставалось около часа. Они сидели в кафе на красивой улице, пили неплохой кофе, болтали — но чем дальше, тем острее ощущалось, что сказка кончается.
Вчера казалось: мир изменился навсегда. Победу праздновали в «Луне и рыбе», бармен дулся на Илону, но под конец смягчился и простил: немалым выигрышем он был обязан все же ей. Они опять бродили по городу, было жарко и весело. И ночевать она впервые осталась там, по ту сторону…
И все равно было здорово, что легендарный дядя сидит тут, перед ней. Не призрак, не упоминание в разговоре, не мелькнувшая фигура в дверном проеме. Живой, настоящий.
- О тебе спрашивать будут, - сказала Ксения. Герман пожал плечами.
- Ну, расскажи что-нибудь.
- А что можно?
- Да что угодно, - рассмеялся он, - ты же с малых лет обо мне все это слышишь. Ну вот и продолжай: живет бедно, жена, хорошо, выручает…
- Бывшая жена! - напомнила Илона.
- Бывшая? - обиделась Ксения.
- Ну да, - ответила Илона, - так проще. Не будут просить привезти познакомиться. Верно?
Она поднялась.
- Извини, до автобуса провожать не буду. Вставать рано. Звони, пиши. Приезжай!
Она подхватила сумочку и направилась к выходу. Нарядная, ухоженная. Чужая.
Дядя взял рюкзак, Мартин покатил чемодан. Автобус почти не опоздал, так что долгого прощания не вышло.
- Я приеду, - сказал Мартин, когда чемодан уже отправился в багажное отделение, - завтра же за визой пойду.
Дядя молча сунул ей в руку что-то небольшое и твердое, завернутое в бумажную салфетку. Устроившись на своем месте, она развернула подарок и рассмеялась.
Это была четвертая кукла. Девочка в пышном платье и красных ботинках на каблучках. Ксения опустила взгляд — ботинки были на ней. В ночь победы над «Горгоной» кеды приказали долго жить. Можно было купить новые — но больно уж ботинки нравились.
Она вертела куколку в руках и думала, что подруги давно предлагали снять жилье на троих, что найти работу будет возможно: с языками у нее неплохо, а переводчики всегда нужны. Что Мартин, возможно, правда приедет.
И что родные будут, собираясь на свои праздники, всплескивать руками и восклицать: подумать только! Такая хорошая была девочка! Она еще Германа потеснит, о ней тоже будут слагать легенды и говорить, говорить, говорить…
Автобус тронулся с места. Ксения прижалась к стеклу и замахала. В ответ помахал только один человек, Герман опять куда-то исчез. Как всегда.

Тема, конечно, "история, в которой какой-то герой от скуки пошёл в пираты" от test_na_trzvst, но если совсем честно, то весь список.

Link | Leave a comment {11} | Share

txt_me

А потом - вернуться

May. 23rd, 2016 | 11:20 pm
posted by: varjanis in txt_me

    - Алан, - говорит он и чувствует себя странно.
      Человек напротив внимательно вглядывается в его лицо, как будто не замечая затянувшейся паузы. Потом медленно опускает инструмент, усмехается и пожимает протянутую руку.
      - А меня зовут Чарли.

***Collapse )




______________________________

Сыграли темы: Призраки друзей от sap, Не хочу быть похожим на тебя от chingizid, Кажется, мы живём на зелёной улице от kattrend.

Link | Leave a comment {12} | Share

txt_me

К нам в посёлок

May. 24th, 2016 | 02:06 am
posted by: silver_mew in txt_me

Летом все мы жили в дачном посёлке. Мы – это я, Оля, Денис, Толик, Вика, мелкая Танюшка и остальные. Другие, наши одноклассники, соседи и просто знакомые уезжали куда-нибудь далеко: к тёплому морю, в автобусный тур по Европе, в Прагу, в Италию, на плато Мачу-Пикчу. Но только не мы, никто из нас не променял бы нашего дачного отдыха ни на какое море. Потому что по-настоящему интересная компания гораздо важнее, чем какое-то море, говорил Вадик, и все мы с ним соглашались.

Кое-кто из нас даже жил здесь круглый год. Мишка, например, жил, и Толик. Мишка жил с отцом, а Толик с бабушкой. С сентября по май Мишкин отец каждое утро возил их на машине в школу в пригороде, потому что – какая школа в дачном посёлке? Забирать Мишку с Толиком из школы он не мог, уроки заканчивались слишком рано, поэтому назад в посёлок они возвращались на автобусе. Родители Толика, когда приезжали его навестить, много раз пытались предложить Мишкиному отцу денег, но тот всё время сердился и отказывался. Родители Толика всё время пропадали в каких-то экспедициях по всему свету, и приезжали обычно где-то на месяц примерно в июле, в середине каникул, и на две недели – под Новый год.
Но большая часть нашей компании всё-таки собиралась летом. Летом в посёлке, конечно, было гораздо интереснее, чем зимой. У нас была речка с пляжем из мелкой светло-серой гальки, старая заброшенная лодочная пристань, лес, в котором иногда даже получалось по-настоящему заблудиться, правда, не больше чем на пару часов – словом, всегда было чем заняться, лишь бы позволяла погода.
А когда погода не позволяла, мы чаще всего собирались на даче у Дениса, потому что у него был самый лучший в мире чердак для плохой погоды: огромный, с гулким эхом, пыльными коробками, сундуками со всякой всячиной. Денис говорил даже, что в дальнем углу живёт летучая мышь, хотя мы её ни разу не видели. Денис говорил, что она от нас прячется.

Игру придумал Вадик, давно, ещё два года назад. Вернее, не так: не придумал, а объяснил нам правила. Это была замечательная игра, мы сначала не поверили, конечно – думали, что Вадик нас просто разыгрывал. Мы тогда только познакомились, и ещё не знали, что Вадик всегда говорил правду, он вообще не умел шутить.
Правила у игры были простыми. Одно из них было вот каким: сам Вадик никогда не начинал новую игру, всегда ждал, чтоб это сделал кто-то другой.
Например, Вика предлагала:
– Пусть в этот раз будет клоун. Старый клоун в отставке. Ну, пусть не совсем старый, просто пожилой. На пенсии, у клоунов вообще бывает пенсия, кто-нибудь знает?
Никто не знал.
Денис говорил:
– Давайте, у него будет собака? Дрессированная, конечно. Нет, лучше две дрессированные собаки, ладно?
– И большой чемодан с клоунскими париками, – добавлял Лёшка.
– И сундук для фокусов, – говорила Оля.
– Он будет лысый, – вставлял я, – потому что пожилой.
И уточнял:
– Клоун, конечно, а не сундук.
– А к кому он приедет? – в конце концов спрашивал Вадик, выслушав всех.
Мы задумывались.
– Может, к нам? – просила Танюшка, она часто так просила, потому что была ещё маленькая и не очень хорошо понимала правила.
– К вам гости приезжали в прошлый раз, – объяснял ей Вадик. – Чаще, чем раз в полгода, нельзя, иначе выйдет путаница.
Танюшка надувалась, но с Вадиком не поспоришь. Без него никакой игры вообще не было бы, он – ведущий, какие уж тут споры.
– Тогда пусть к нашей соседке, Елене Аркадьевне, – предлагал Толик. – Пусть этот клоун ей будет брат. Младший.

Через неделю мы все стояли толпой на автобусной остановке, ждали, когда придёт городской автобус и привезёт нашего клоуна. Всегда выходило так, что мы знали заранее: почтальон приносил письмо, или телеграмму, или просто звонил телефон. Потом тот, к кому приезжали гости, кому-нибудь рассказывал, когда их ждёт. Известное дело, в посёлке все про всех знают. Иногда выходило ещё проще: кого-нибудь из нашей компании просили встретить гостей и показать дорогу до посёлка. Тогда мы, конечно же, шли встречать все вместе, имели полное право.
Подъезжал автобус, мы все кидались помогать вытаскивать из него огромные чемоданы, четыре штуки, на одном была наклейка «ОСТОРОЖНО ЖИВОЙ ГРУЗ», сверху мелкая сеточка, изнутри слышалось царапанье и глухое сопение – это, конечно были собаки, которых просил Денис.

Гости приезжали к нам в посёлок на неделю, на две, редко – на три, и никогда не оставались больше месяца. Вадик говорил, что дольше у него никак не получается. Вещи держатся, а живое – нет. Может, когда он станет старше и научится лучше – тогда получится. Не зря же Вадик постоянно тренируется с нами.
Вещи, действительно, держались: например, от клоуна Семёна Аркадьевича у меня осталась дуделка, которую он мне подарил. Дуделка, когда я в неё дул, разворачивалась длинным полосатым языком и издавала громкий пронзительный вопль, мама каждый раз вздрагивала.

Один раз приезжал – как будто бы к Олиным родителям, а на самом деле к нам, конечно же – настоящий лётчик, правда, без самолёта, но зато с белым шарфом и в лётном шлеме. Шлем захотела Вика, очень просила, хотя мы все ей объясняли, что никто не станет носить шлем просто так, когда гостит у друзей в дачном посёлке. Но Вика говорила, что если нет самолёта, хотя бы шлем должен быть обязательно. И Вадик сказал: пусть будет, нам что, жалко, что ли. Мы согласились, что нам для Вики не жалко.
А летчик ей потом на прощание свой шлем даже подарил. Когда он уехал, Вика ходила очень задумчивая, вздыхала и долго спорила с Вадиком, но Вадик сказал: нельзя.
Они с Вадиком даже чуть не поссорились. Вика спрашивала сердито: почему Толику можно, а мне – нет? Ну ты даёшь, сказал ей Вадик, нашла, чему завидовать.
Вика ушла, потом вернулась с красными глазами и сказала, что она – дура и хорошо, что Толик её не слышал. Я сначала не понял даже, о чём она, только потом догадался.
Вечером, когда мы с Вадиком шли с речки и остались уже вдвоём – у нас дома по соседству – я его спросил: а сам Толик-то знает или нет?
Вадик сказал: нет, не знает. Его бабушка – знает, так уж получилось. Потому и отказывается наотрез переезжать из посёлка в город, ведь в город уже никак не получится, Вадик живёт здесь и может только сюда. А тут – хотя бы раз в полгода, в июле – на месяц, и на две недели – под Новый год, как будто они вовсе не разбились на своём самолёте. Как будто они из экспедиции вернулись, и опять в экспедицию уехали. Может, когда он, Вадик, станет старше, у него получится дольше, чем на месяц раз в полгода. Он старается.
А Толик не знает, сказал Вадик, и ты, Сань, ему не говори. И Вика не скажет, она никогда бы ничего такого не ляпнула, если бы точно не знала, что его рядом нет.

Потом, совсем ночью, когда я уже засыпал, в мою комнату заглянула мама и сказала мне шёпотом, что звонила Маринка, она через неделю приезжает. Что она на отлично сдала сессию и вот – приезжает, жаль только, что на три недели всего, потом у неё начнётся какая-то летняя практика, и это уже до осени. А в следующий раз она сможет вырваться к нам из своего института только на зимние каникулы, ну, что поделать, у неё учёба, своя жизнь, совсем взрослая уже у тебя сестра, правда, Саш?
Я начал было думать какую-то мысль, что-то очень важное – но до конца не успел додумать, заснул. А утром не смог вспомнить.


_________________________________________________________________________________________________________

Тема, конечно же, от chingizid
"Позвал на дачу всех её вымышленных друзей, и они приехали"

И совсем немножко, про клоунов, которые не остались.

Link | Leave a comment {23} | Share

txt_me

спутниковый навигатор

May. 23rd, 2016 | 08:46 pm
posted by: test_na_trzvst in txt_me

...на сорок лет сослуживцы подарили мне спутниковый навигатор. они сказали ты много ездишь, фонсека, ты много ездишь, и тебе, наверное, одиноко. со спутниковым навигатором тебе будет веселее. вечером в машине я включил навигатор, и он сказал мне через пять метров поверните направо. у него был бодрый концертный баритон. я повернул налево и поехал по кольцевой развязке вокруг памятника водолазу фонсеке. я не родня водолазу фонсеке, но люблю ездить вокруг его памятника. выезжайте на четвёртом повороте сказал навигатор, на четвёртом повороте на проспект независимости колоний. я проехал мимо четвёртого поворота восемнадцать раз. семнадцать раз навигатор повторил, теперь сверните на проспект независимости колоний, а на восемнадцатый закашлялся и сказал фонсека, идиот, перестаньте мотаться по кругу, меня тошнит.
теперь я всюду езжу со спутниковым навигатором. он хорошая компания, молчаливая, мы друг друга не раздражаем. можно даже сказать, что мы друзья...

***
отчего-то вышел микрорассказ (ну, как отчего-то - оттого, что вчера на рассвете я загремела в больницу, и хотя несколько часов спустя оттуда выгремела, бóльшего текста уже было не вырастить).
сыграли "робкие попытки побыть деспотом и тираном" от varjanis.

Link | Leave a comment {25} | Share

txt_me

поиск мёртвых точек

May. 23rd, 2016 | 09:25 pm
posted by: kattrend in txt_me

Лестница пахнет горьким дымом, в разбитое окно видна проваленная крыша северного флигеля. Дом давно уже стоит пустой и почему-то не заколоченный, и в воротах, и в задней, заваренной решеткой, двери оставлены широкие щели. Маша сидит на корточках и прилаживается сфотографировать окно, падающие из него бледные лучи и джутовую верёвочку, которой почему-то опутана вся лестница. Алёнка так во младенчестве с нитками играла. Кто бы стал играть в верёвочку в сгоревшем и заброшенном доме? Загадка. Но жёсткий ворс этой паутины так привлекательно светится в падающих лучах, что устоять невозможно. У Маши уже целая коллекция фотографий заброшенных мест. Впору собирать книжку, да только издавать её не на что. Ну и ладно, будет бессмысленный альбом в бессмысленном вконтакте, художественная акция в пустоту.

Богдан стоит, прислонившись к стене, не обращая внимания на качество стены; потому что в голове крутится строчка: "Кочевник из дикого края, тебе не хватает земли" - крутится и не нравится, как-то она так определённо заканчивается; да и заявить первым же словом песни, о ком она, сразу настраивает на повествовательный лад - а надо ворожить, голову морочить, чтобы все в трансе были и из транса слушали.

- Эй! - Маша трясёт его за плечо, - ну где ты вообще? Пошли уже дальше.

- Я вовне, - потусторонним голосом отвечает Богдан.

- В чем-в чем? - цитирует Маша старое-знакомое, - выходи из овна, давай на самый верх залезем, раз всё можно.

Можно и впрямь всё. Всё открыто, все квартиры стоят пустые, заваленные ворохами оборванных обоев. И чердак открыт, и моторная рубка лифта, с огромным колесом лебёдки. Из лифта виден весь город, посреди рубки валяется грязное одеяло и огненно-алый кусок атласной ткани. Богдан как-то невпопад думает, что, может быть, тот пожар, из-за которого дом теперь стоит пустой, начался с этого пылающего цветом лоскута.

Машу мистические вопросы не занимают - Машу занимают открывающиеся виды. И вот пейзаж исчерпан, можно спускаться - а Богдан по-прежнему где-то далеко.

- Ну что ты всё время где-то пропадаешь, - укоряет Маша, - смотри, чудеса какие, свет этот мёртвый на лестнице, паутинка эта, и, главное, не насрано нигде, никакого свидетельства жизни, сплошная потустороннесть. Этак ты всё пропустишь.

- Ладно, - встряхивается Богдан, понимая, что с песней пока не ладится, - вернусь, так и быть, на вашу планету. Поехали-ка на другой конец Пионерской, там еще одна заброшка есть, заводская. Тебе понравится.

У Богдана тоже велосипед - потёртый, когда-то жёлтый, теперь непонятного смешанного цвета. Машин велосипедный энтузиазм заразителен. Да и чинить четырёхколёсную таратайку ради того, чтобы стоять в пробках, надоело.

Там, в конце маршрута, смотрят друг на друга по диагонали через перекрёсток два заброшенных объекта: водонапорная башня фабрики, похожая на какую-то часть парохода, поросшая густыми берёзками, и обмотанный зелёной сеткой бесперспективный остов жилого дома. Здесь снимать уже нечего, нет ни лестниц, ни перекрытий, яркое небо в пустых окнах, и то видно только через сетку. Но Богдан ведёт Машу не туда. Дальше по улице прячется за спиной автобусной остановки открытое окно заброшенного корпуса фабрики, а там красоты такие: обвалившиеся перекрытия, огромные катушки ниток, из которых, видимо, ткали тут что-то, а дальше двор, о прекрасный красный кирпич, и башня, и всё поросло вездесущим ракитником. Маша самозабвенно щёлкает и щёлкает своей камерой, Богдан рассеянно бродит по огромному цеху, поддевая носком кеда непонятные шайбы и стержни пустых катушек.

- Ой, место на карте кончилось! - горестно восклицает Маша, - нет-нет, я еще хочу, сейчас удалю старые...

Посреди цеха торчит бетонный куб - отдельное когда-то помещение, офис, что ли. Богдан, фотографическим радостям не подвластный, заглядывает туда - а потолка-то там и нет. Обвалился. Стены на полметра завалены кусками бетонной плиты, из которых торчит унылый офисный стол, на который один кусок бетона упал горизонтально, как клавиатура, другой - вертикально, как монитор.

- Ну да, - говорит Богдан, - место знает, что здесь должен быть компьютер. И вот как бы он.

- Что ты говоришь? - доносится голос Маши издалека, из глубины руин.

- Бетонный компьютер когда-нибудь видела? - кричит ей Богдан, - иди сюда, попробуй это снять.

От дверей комнаты с бетонным компьютером уже чувствуется, что вот здесь как раз признаков жизни полно. Исследователи безлюдных пространств выходят во двор, на свежий воздух, и закуривают. Здесь совсем тихо, никакие звуки не доносятся с улицы, кроме тренькания синиц в ветвях ракитника. Другой корпус завода, выходящий на улицу Прекрасного Курсанта, наполовину обвалился внутрь себя, и Маша, конечно, лезет фотографировать срез перекрытий в падающих лучах света из верхних пустых окон. И здесь почему-то нитки, но тут это хотя бы понятно - фабрика-то была ткацкая.

Здесь так спокойно, что хочется побыть подольше. Богдан и Маша садятся на пустую катушку из-под кабеля и несколько минут слушают тишину.

- А много вообще-то вокруг нас заброшек, - наконец говорит Маша. - И в них сразу жизнь. Деревья. Птицы. О, крыса вот.

- Потому что жизнь неистребима, - говорит Богдан, - и она берёт своё, когда становится совсем невмоготу. Интересно, что там дальше.

Что там дальше, с этого места не видно. Там штабеля каких-то досок, а за ними всё тонет в зелени.

Богдан и Маша сворачивают за угол и видят, что зелёный дворик с другой стороны открыт, там какая-то улица, сквер с низким заборчиком, справа - какие-то каретные сараи, а посреди открытого пространства стоят девочка в белом эльфическом платье, с острыми ушами, и другая, в мужской одежде неведомой фэнтезюшной вселенной - чёрный камзол, широкие штаны, узконосые туфли. У девочки в чёрном в руках лук.

- Ффу ты, это же косплееры обычные, - выдыхает Маша после минуты оторопи, - а я-то уж подумала.

- И я подумал, - признался Богдан.

- А мы туда, где вы стоите, как раз стрелять собрались, - предупредила девочка с луком, - вы осторожно.

- Ну, пока вы не стреляете, можно, я вас крупным планом сфоткаю? - просит Маша. Девочки соглашаются и приосаниваются.

Этот открытый двор со сквером тоже какой-то тихий. Странно. Богдану казалось по карте, что здесь всё должно быть заводом - но вот двор, и улица, по которой никто не едет, и домики, и каретные сараи. Богдан присаживается на низкий забор, и видит, что одуванчики, там и сям торчащие в буйной дикой траве, все уже побелели - весна заканчивается, лето на носу. Что город, то и лес, думает Богдан, у нас тут тоже есть и глубина корней, и высота небес, и заросли травы, и бездна синевы, и тишь небытия, и голоса листвы. А что, думает Богдан, с этим уже можно работать. Это пойдёт в середину, в хардовую вставку, там еще нужно пару строф, и в одной обязательно его куда-нибудь позвать. А начало должно быть наоборот из длиииинных таких строчек, чтобы все уснули, и тут мы как вжарим...

- Эй! - Маша стоит над ним и потряхивает за плечо, - ты опять куда-то исчез.

- Блокнот есть? - кратко спрашивает Богдан.

Ясен пень, у художника всегда есть блокнот. Этот длинный такой, удобно для текста. Богдан быстро записывает строфу про что город, то и лес.

- Ага, сдвинулось с мёртвой точки, - радуется Маша.

- Ага. - подтверждает Богдан, - а, чтобы сдвинуться с мёртвой точки, надо как минимум в ней оказаться. По-моему, вокруг нас типичная мёртвая точка.

- Безлюдное пространство, - подхватывает Маша, - квартал, которого нет на карте.

- А точно нет? - сомневается Богдан. Мало ли, вдруг плохо карту запомнил, смартфона-то с картами нету. А у Маши память профессиональная.

- Нету, - кивает Маша, - на карте серая такая трапеция. Территория завода, да еще пара офисов невнятных. Ни улочки, ни сараев, ни, тем более, косплееров. Ну что, будем сидеть тут и дописывать - или поедем?

- Едем, - решает Богдан, - я же уже с мёртвой точки сдвинулся, значит, и нет резона в ней оставаться. По-моему, нам всем нужны мёртвые точки, чтобы чувствовать себя живыми. Или пустое пространство, чтобы спокойно подумать. Ничего удивительного, что два взрослых человека лазают по заброшенным заводам и вон уже обляпались все.

- Ты кого взрослым назвал?! - смеётся Маша.

Велосипеды послушно дожидаются за стеклом автобусной остановки. Исследователи выворачивают с полумёртвой Корпусной на более живую Пионерскую - и останавливаются. Там, где по идее должна была быть та маленькая улочка с лучницами, громоздится серый бетонно-стеклянный офисный центр.

- Ага, - удовлетворённо кивает Богдан. Ну что тут ещё скажешь? Ничего, кроме "ага", и не скажешь.

---------------
Тема "Потерянный квартал, которого нет на картах" от mareicheva

Link | Leave a comment {7} | Share

txt_me

электронная компартия мертвых

May. 23rd, 2016 | 02:10 pm
posted by: vinah in txt_me

Случилась беда: Черишев начал слышать голоса.

В юности он увлекался тем, что сейчас называют «электронный голосовой феномен»: они с друзьями терзали пыльную, перетянутую тугой желтой тканью, бабушкину радиолу в поисках голосов мертвых летчиков, потерявшихся в надломах мягких миров. Щебечущий урюком и баклажаном восточный шум надувался, как шар, сахарной воздушной песней, после чего обмякал гвоздевым дождем и скрежетом, из которого складывались, как фанерные блоки ровно-ровно друг на друга, гладкие и бесстрастные help me или i need help или help me out или help me get out of here. Расшифровывать эти ровные, пустые, лишенные всяческой человечности послания, редко обходившиеся без просьб о помощи, было невероятно интересно: чему тут можно помочь? Как небытие может ожидать помощи, в чем? Вообще, в рамках их студенческой микро-группы исследователей размягченного пограничья происходило много всего интересного, но все закончилось после того, как Ветинеев, самый восприимчивый из них, завалил сессию, потом начал слышать голоса, приказывающие ему срочно начать строить дом в доме (сколотил шаткий шалаш в родительской квартире, переехал туда с радиоприемником), потом повесился в этом же доме на портативной батарее-обогревателе с колесиками, высотой буквально в полметра – на шнуре, полулежа. Батарею ему в дом прикатили испуганные родители, потому что Ветинеев, пока слышал голоса, сильно мерз от ужаса.

После этого юность Черишева закончилась. В зрелость он вступал человеком злым и опытным, навсегда завязавшим с радиоэкспериментами, мистикой, потерявшимися летчиками и очарованием суицидальности. Поэтому когда он услышал свой первый голос – случилось это через пару недель после его 35-летия – он понял: беда.

- Сделай это в воскресенье, - сказал голос утреннему размягченному Черишеву, чистящему зубы. Голос звучал в голове Черишева так, как будто бы прямо в ванной комнате, но все же внутри сознания – как голос из сна или воспоминания, отличающийся от сонного физической, мясной материальностью: будто складки мозга прочавкали, артерия шумно набубнила, выскрипел страдалец-позвонок. Это был объективный голос, он существовал, Черишев его слышал. «Вот и все», - подумал Черишев.

- В воскресенье. В любое воскресенье. Можно не в ближайшее, - успокоил его голос. – Просто ты должен сделать это в воскресенье.

«Покончить с собой»,  - подумал Черишев. Он еще давно пообещал себе, что покончит с собой, если с ним случится что-то вроде этого, любой первый проблеск фатальной утраты личности; неудивительно, что голос, который наверняка шел из его же подсознания, закономерно посоветовал сделать именно это. Удивительно, что если бы голос сообщил Черишеву что-нибудь другое, он бы все равно задумался о суициде; поэтому рассуждения голоса о воскресенье приятным образом уменьшали энтропию.

«Вот и все», - снова подумал Черишев. Что-то похожее в последний раз он думал в детстве, лет в десять, когда выпал из тугой оранжевой отцовской лодки в волшебный рыбный мир и всем сердцем втянул лучистую его подводность, счастливо и мучительно взбивая тяжелую пластмассовую воду теряющимися вдалеке ладонями, ненужными уже (потом втянули и мучали, давили, вдавливали в ладони мучнистую эту отдаленную нужность, и все было как-то уже не так, безвозвратно и бессмысленно).

Тем не менее, голос замолчал на несколько дней, вероятно, чтобы дать Черишеву возможность отдышаться и принять его за гипнопедическую галлюцинацию или что-то в этом роде – а потом вернулся в компании других голосов. Черишев ужинал, на ужин было что-то волокнистое, волнистое, как попугайчик, и вдруг он понял, что эта шершавость, неопределенность, перистость, вьющаяся в тарелке, звучит в его голове чужим голосом, перебивающим зрение, аппетит и все остальное – есть не получалось, все вокруг колыхалось перьями и бликами, Черишев отодвинул тарелку и сказал:

- Мне что-то плохо. Я пойду спать.

Он не слышал, что звучало в ответ. Пока он шел в спальню, голос сообщил ему:

- Правильно, вначале выспись, сонному никто не поверит.

Потом он услышал второй голос.

- Поезд, поезд. Не то слово. Не то. Поезд? Опет? Оэпевт? Теопевт? Топев. Тоэпев. Тлепев.

Как будто бы второй голос учился разговаривать, получив доступ к речевому центру в мозгу Черишева.

Третий голос перебил второй:

- Оставь человека в покое. Дай человеку поспать. Человек напуган, человеку страшно. Человек слышит нехорошее. Ты пугаешь человека. Плохо ему делаешь.

Черишев накрылся одеялом с головой, почему-то надеясь, что утром голосов больше не будет никогда, всего этого не будет никогда. Бывают ведь какие-то сбои, случайности. Переутомление, усталость. Мигрень.

Утром Черишев пришел в банк к восьми, чтобы если вдруг голоса, он успел уйти до того, как начнется важное, но голоса не приходили. Они вернулись в обеденный перерыв, когда Черишев вышел в парк съесть холодный салат с тунцом.

- Еще будет тунец сегодня, - сказал голос. – Будет в ответ есть тебя. Съест тебя тунец, если услышишь его. Всего съест.

Это было похоже на то, как если бы Черишев думал вслух, но голос был не его.

- Не пугайте человека, - сказал третий голос, полуженский-полумужской. – Я же прошу вас, я же русским языком говорю. Напуган, волнуется. В аффекте думает бросить работу, но карьера же, деньги же, пять лет коту под хвост. Должен остаться, должен выбраться. Голоса не страшно.

- Состарение, устл, - сказал второй голос со странным акцентом.

- Если вы не замолчите, вас просто выключат, - угрожающе сказал полуженский голос. – Что за бред, конечно же. Если вы замолчите, значит, вас выключили. А если вы не замолчите, будут санкции. Я наложу на вас санкции.

- Асан? – испуганно переспросил второй голос.

- Да, это санкция, - удовлетворенно сказал полуженский голос. – Посредственный доступ к речевым структурам, минимальный доступ к воспоминаниям, афазия во всей красе, непроявленность. Скоро одни стоны пойдут, междометия. Прикрутим краник-то всем. Замолчите как миленькие. Мозг вам тут не боевое поле.

- Закончился обеденный перерыв, - сказал первый, шершавый голос. – Я буду молчать, иди работай, кому сейчас нужны санкции, никому.

Черишев вернулся в офис. Прибежал разъяренный начальник, оказалось, что их прессует какая-то страшная женщина из налоговой. Фамилия женщины была Тунец: Ирина Игнатовна Тунец.
- Ничего не присылайте ей, - приказал Черишев, - Никаких отчетов, молчим. Иначе сожрет. Вначале проконсультироваться надо.

Действительно, оказалось, что женщина-тунец уже на третьем раунде ожесточенной переписки выдала в себе что-то огнеопасное, ФСБ-шное, заангажированное; общение с ней быстро свернули, как пылающий ковер, Черишева поблагодарили за бдительность.

- Нормально все, - сообщил Шершавый внутри головы Черишева. – Я просто заметил: тунец, и увидел, что скоро снова придет тунец. Приходит один за другим, рыба зовет рыбу. Так все и устроено.

- Каменные рыбы, - обрадовался второй голос, видимо, оттого, что у него получилось что-то внятное. – Камерные рыбы плыут, плыуны.

- Вы оставите когда-нибудь человека в покое? – спросил третий голос. – Он же так до вечера не доживет у вас. Может он домой поехать нормально?

- Нормально не надо, - сказал первый голос. – Бери такси, мой тебе совет.

Черишев взял такси, и правильно сделал: в дороге его голову сжало таким спазмом, что в глазах потемнело от боли. Черишев понял, что жизнь фактически закончилась. Почему-то он ужасно хотел жить, про голоса он все еще думал, что они пройдут сами и что это переутомление, и даже эта мигреневая каска, сдавившая череп, есть сигнал и свидетельство нервной усталости, а не прощания с разумом. Вероятно, подумал он, так обнаружившие у себя в животе твердую, раздутую опухоль самые упрямые канцерофобы вдруг начинают судорожно убеждать себя: ничего страшного, завтра пройдет, может быть, просто спазм, судорога в форме камня, разойдется, уплывет, как кораблик. Оказывается, если с тобой случается то, чего ты больше всего в жизни боялся, ты будешь отрицать это до последнего.

Через неделю Черишеву пришлось признаться себе в том, что он, вероятно, болен: голоса не исчезли, стали звучать чаще и обильнее, ими заполнялись все мыслительные безмолвные лакуны душевной жизни Черишева, отчего у него почти не было возможности дописывать статьи по экономике (голоса не разбирались), смотреть сериалы по вечерам и сидеть в Интернете. Голосов было трое. Первый, шершавый, напрямую коммуницировал с Черишевым, со вторым все было сложно, а третий коммуницировал с двумя другими и изредка с самим Черишевым, при этом будто специально не отделяя его от других – как будто Черишев наравне с прочими занимает пространство собственного сознания. Этого, несмотря на полуженский голос, Черишев называл Сталиным, не очень понятно почему: всякий раз, когда голос журил своих неосторожных сожителей, Черишеву представлялся меловой, крошечный бюст Сталина, лишенный рук, ног и, без сомнения, сердца. Сталин имел доступ к эмоциональным состояниям Черишева, но о его мыслях мог лишь догадываться. Шершавый – самый первый голос – имел доступ ко всем мыслям Черишева, но в эмоциональном смысле был натуральный Аспергер, и без Сталина разобраться в том, что пугало или смущало Черишева в его нынешнем положении, совершенно не мог. Второй голос был Пауль, потому что Шершавый и Сталин так его называли. Пауль плохо интегрировался с речевым центром и поэтому говорил редко, неохотно и как-то неправильно, со временем он просто начал посылать Черишеву изображения различных земноводных: пятнистых ящериц, кожистых жаб, разрубленных на части зеленых змеек. Изображения воспринимались почти так же, как голоса – это были образы, взявшиеся как будто извне, повисающие в восприятии неприятным послевкусием.

Шершавый обладал необъяснимым даром предвидения: все, на что он обращал внимание Черишева, прорастало и проявлялось в дальнейшей его, Черишева, тягостной и мучительной жизни. На работе это чаще всего помогало. Перед каждым телефонным звонком Черишев слышал голос Шершавого, объявляющий: «это важный», «это неважный», «будет лгать», «отвечай только «да», «первые три минуты молчи». Когда в дверь стучали, Шершавый, как правило, предупреждал его: «голову дурить идет», «завистники, трое человек», «влюблена, но истеричка», «на твое место метит» - а потом смиренно молчал, опасаясь гнева Сталина, явно обладающего некими полномочиями (больше всего доставалось Паулю: за каждую невовремя показанную ящерицу его на несколько дней отключали от речи вообще, отчего Пауль стонал, как инсультный дед, по ночам, даже снотворные не особенно помогали). Жить с этим всем было невыносимо, но можно. Оказывается, с чем только люди не живут, когда хотят жить, а не лежать перетянутые ремнями на черной скамье. Черишеву было невыносимо страшно, но идти в клинику было страшнее: он знал, что потеряет жизнь, себя и все вокруг. Через знакомых он достал несколько упаковок антидепрессантов, и от души надеялся, что голоса рано или поздно пройдут сами. Его критичное отношение к голосам (он прекрасно понимал, что они – это его собственное расщепленное подсознание) давало надежду на то, что недуг не так уж и тяжел. Голоса его отчасти даже поддерживали.

- Занакс три перед сном прими, - заботливо говорил Шершавый. – Пауль снова стонать будет, не выспишься. Только ровно за два часа до сна, иначе не поможет, будут доноситься стоны и медленная автокатастрофа приснится.

- Что ты его пугаешь? – возмущался Сталин. – Тебя просили его пугать? Это тебе медленная автокатастрофа приснится и экзамен по вышке в Политехе! Человек уже о суициде думает, а ты ему такое говоришь. Тебе надо, чтобы он откуда-нибудь с крыши спрыгнул? Чем ты тогда жить будешь, спрашивается?

Черишев обещал себе: если через неделю не станет лучше, он попробует анонимно сходить к психиатру, объяснить, что у него голоса, но прочих симптомов нет (Черишев ужасно боялся шизофрении, поэтому прочитал про нее все). Бреда величия нет. Про голоса понимает, что ненастоящие (да и сами голоса, кстати, понимают). Работоспособность почти не нарушена, апатии нет, просто устал.

Но прошло еще несколько недель, а лучше не становилось. Шершавый по утрам заикался о кровавом воскресенье (особенно тревожным он становился по субботам, интересуясь у Черишева, не завтра ли он собирается это сделать), Сталин зверел от ярости и выключал Шершавого на сутки, поэтому три воскресенья подряд Черишев сидел за деревянным столом, пытаясь написать статью под тихое бормотание смущенного Пауля, явно старающегося прийти на помощь (Пауль был явно интеллектуал, просто ему не удалось проявиться до конца – если бы он был чьей-то душой, можно было бы предположить, что она не до конца вошла в тело, неловко застряла в рукавчиках, частично зависла в пограничье, по-птичьи трепыхаясь в тугих воротцах, сетчатых сенях подсознания).

- Позвони своей бывшей, - однажды сказал Шершавый.

«Вот и все», - в очередной раз подумал Черишев.

Бывшая была смущена и напугана (это сразу же отметил Сталин, необычайно чуткий эмпат), было понятно, что она до сих пор любит Черишева, хотя после той ужасной истории прошло целых два года.

- Собери вещи и вернись к ней, - присказал Шершавый. Сказал он это и на следующий день, и на следующий.

Черишев в конце концов собрал всю свою библиотеку, обувь, взял даже нелепую совершенно вешалку для носков, и приехал к бывшей, специально выбрав воскресенье – по доброй традиции Сталин уже как бы превентивно налагал на Шершавого воскресные санкции, и это давало возможность побыть некоторое время в ментальной тишине.

- Как это понимать? – спросила бывшая, выглянув из-за двери.
- Я не могу больше, - сказал Черишев. – Я должен был это сделать еще раньше, мне кажется. Я все-таки весь твой. Я чувствую, что это правильно.

(все это ему подсказал Шершавый в качестве безошибочной тактики, сам Черишев не до конца понимал, зачем ему возвращаться к бывшей, он подозревал в этом некое предательство. Шершавому же он безоговорочно доверял с тех пор, как тот предотвратил аварию, приказав Черишеву срочно затормозить на зеленый свет ровно-ровно за секунду до того, как сквозь перекресток промчал мотоциклист-смертник на пылающем огненном шаре)

Бывшая захлопнула дверь.

- Оставайся ночевать в подъезде, - сказал Сталин. – Она тебя любит до сих пор. Утром она тебя впустит. Утром женщина слабее. Всякая тварь с утра слабее, кроме тебя.

Действительно, под утро бывшая выглянула в подъезд, лицо ее исказилось от жалости и испуга: сонный Черишев сидел на коврике и читал крупную ночную, как гигантский мохеровый мотылек, книгу серого мглистого содержания. Бывшая втащила Черишева в квартиру.

- Не чужой, - резюмировала она через пару часов. – Но как так вышло? Где же тебя шатало все это время, как? Почему ты все же вернулся? Она тебя бросила? Все случилось, как я говорила?

Черишев посмотрел в белый-белый потолок. Сталин молчал, Пауль не стонал. Не происходило ничего, в его голове пусто и монотонно текла бесконечная бледная река.

Вечером ему позвонила нынешняя и сообщила, что беременна, почти два месяца. Не знала, как ему сообщить, раздумывала, волновалась, и тут как раз отличный повод: собрал вещи и исчез, как будто чувствовал.

Черишев разозлился на голоса: нынешнюю, очевидно, они вообще не считали за человека, не распространяя на нее свою проницательность. Голоса предательски молчали – точнее, их будто и не было никогда, будто и некому было молчать. В голове Черишева было пусто, как в чужой могиле или черном бархатном ящике от навсегда неопределимого музыкального инструмента.

В понедельник утром в голове по-прежнему было пусто. Голоса исчезли. Черишев излечился.

- Тебя что-то беспокоит, - сказала бывшая. – Я же знаю, что она тебе звонила вчера.

Черишев за эти два месяца привык, что его состояния и мысли безошибочно формулирует его внутренний товарищ Сталин, поэтому первое время не знал, что ответить. Сообщать бывшей о том, что нынешняя беременна, ему не хотелось. Почему-то он чувствовал стыд, но не очень понятно, перед кем из них.

Сообщив нынешней, что ему необходимо подумать и решить, что делать дальше с их отношениями (рыдала в трубку, угрожала прыгнуть с крыши, уехать корреспондентом на войну, принести с улицы всех котов мира), Черишев неуверенно уведомил бывшую, что все время любил только ее одну, недавно пережил в новых отношениях чудовищный нервный срыв и выбрался, кажется, только благодаря тому, что принял правильное решение вернуться. Бывшая не верила, в голове Черишева перекатывалась пустота непонимания, ничто ни с чем не совпадало: назавтра купил не то молоко, замесил в хлебопечке неправильный хлеб, встретил после работы не на той остановке. Не было чудес, не искрило электричество, не выгибалось под пальцами стрекочущее конфетное пространство тягучего счастья, и не из чего было лепить водяную фигуру покоя. Шли безмолвные дни, бывшая молчала и недоверчиво улыбалась, когда Черишеву звонила взволнованная нынешняя, и в целом неприятных голосов вокруг стало намного больше, чем в те благословенные времена, когда не до конца одушевленный, очеловеченный Пауль страдальчески мычал песчаного дракона и стонал коричневую влажную жабу.

- Типичная ситуация, - ухмылялась бывшая, обнаруживая Черишева в прихожей, только-только захлопнув дверь, - Одновременно пришли домой, припарковали машины во дворе наверняка где-нибудь рядом, как-то умудрились подняться на обоих лифтах, а друг друга не заметили, даже в подъезде не столкнулись, все линейно, все ровно друг за другом. Зачем было возвращаться? Потом она снова тебя позовет, позвонит, и начнется: там совпало, тут сошлось, случайно столкнулись на радиорынке, нашли в одно и то же время в разных частях города по совершенно одинаковой золотой сережке (действительно, было – вспомнил Черишев), одновременно вдруг кинулись перечитывать «Братьев Карамазовых» - помнишь же, как все было? Что там было не так?

Черишев, прислонясь к гудящей, как трансформаторная будка, стене коридора, снимал с собственных онемевших ног ботинки - медленно и торжественно, как с мертвого человека.

Голосов больше не было, здоровье вернулось, и вместе с ним вернулись живые, полнокровные человеческие проблемы. Нынешняя продолжала звонить и неуверенно спрашивать, что ей теперь делать с генетическим материалом Черишева, прорастающим в ней бамбуковой жердью, бывшая не могла понять и принять возвращение Черишева (к тому же она как-то прознала о том, что нынешняя ждет ребенка, и непонимание ее разрослось до полнейшего священного ужаса – выходит, Черишев сбежал от ребенка, от своего полноформатного будущего сбежал, ворвавшись с разбегу в мутное, болезненное прошлое?), на работе все тоже как-то догадались о возмутительном поступке Черишева, и пару раз подходили самые бдительные «просто побеседовать» - вероятно, нынешняя приходила на работу или просто списывалась с девочками-рекламщицами, с которыми она успела подружиться-перефрендиться всего-то за пару корпоративов.

Через пару недель Черишев собрал часть вещей (книжки оставил, словно подозревал) и все-таки вернулся к нынешней, объяснив бывшей, что нынешняя без него пропадет, покончит с собой и таким образом с ребенком его тоже покончит, а ведь хочется продолжить себя, дать будущему свою воющую, исчезающую фамилию. Бывшая холодно заметила, что в прошлый раз у Черишева были более веские причины уходить – во всяком случае, сформулированы они были более смертным, отчаянным, загробным образом.

Голоса вернулись практически сразу – как только Черишев лег в постель рядом с угрюмой, холодной нынешней, пахнущей чем-то черным и чужим: терпкий гормональный коктейль будущего.

- Обними ее, дурак, - сказал Шершавый. – Придвинься. Вот, правильно. Обними, не обращай внимания, конечно, будет драться, еще бы, как ты с ней поступил. Не слушай ее, рот ей закрой. Терпи, всем противно, мне тоже, например, наверное, противно все это, что с тобой сейчас происходит. Обнимай давай.

- Ты можешь заткнуться? Человек же человека обнимает, личная вещь происходит между ними, тяжелая, безрадостная! – возмутился Сталин. Черишев с ужасом осознал, что немного соскучился по сталинской амбигендерной взвинченности, он давно ни от кого не слышал подобной интонации: его несчастные женщины по какой-то необъяснимой причине не могли изобразить ничего подобного.

Нынешняя полночи ругалась плакала, потом ее стошнило Черишеву в подмышку: токсикоз. Помирились.

Голоса вернулись в полном комплекте, но к ним добавился четвертый, собачий. Собака радостно, возбужденно лаяла, подвывая и всхлипывая, ровно четыре раза в сутки. Видимо, собаку выгуливали внутрь его головы, понял Черишев. Или наоборот – выгуливали из головы вон, а все остальное время она лежала и молчала. Собака была никудышно воспитана – приученная к четырехразовому барскому выгулу, она страшно выла от возбуждения всякий раз, когда на нее, очевидно, накидывали поводок.

Собака гуляла слишком часто и нерегулярно, Сталин ничего не мог с ней поделать и только прикрикивал, когда она принималась противно выть. Поработать над статьями Черишеву не удавалось – после работы он, понукаемый указаниями Шершавого и восторженным воем собаки, мчал забирать нынешнюю с каких-то курсов или тренингов, потом вез ее в магазин непонятно зачем: таскал в руках красную праздничную корзинку, куда она с мрачным, отчаявшимся лицом швыряла переливающиеся кулечки.

Когда он понял, что статьи не допишет никогда, он вернулся к бывшей, благоразумно забрав лишь часть вещей, которые и без того были частью вещей, собранных в первый раз.

- Я не могу выбрать, - сказал он, припоминая субботние рекомендации Шершавого, - Люблю обеих. Перед ней ответственность, она без меня никуда, ей плохо, жуткий токсикоз. Наверное, придется жениться, но она не хочет, не верит мне. Я мудак. А люблю я тебя и всегда любил. Показалось, что больше ничего волшебного не будет, ничего странного, ничего страшного, как в самом начале, когда всегда было страшно – а с ней всегда было страшно, как во сне. А теперь постоянно страшно, но уже по-настоящему. Я без тебя умру, наверное. Просто шагну в уличную лужу, и окажется, что в ней нет дна, только бесконечный бетон.

Все сработало, бывшая поплакала и приняла его обратно. Шершавый никак это не прокомментировал, голоса пропали, собака не выла. Это было похоже на рай, несмотря на то, что Черишев, к ужасу своему, обнаружил, что привык к голосам – так, как человек привыкает к внезапно отросшей у него дополнительной ловкой мускулистой руке или хвосту, резко вырвавшемуся из-под диктатуры эволюции. По какой причине человек склонен привыкать к новым неожиданным конечностям, Черишев не знал, но подозревал, что эту мысль внушил ему Пауль, показывающий бесконечный эволюционного свойства картинки, схемы и комиксы.

Побыв с бывшей около месяца, Черишев снова ушел от нее после звонка возмущенной мамы нынешней о том, что ее, нынешнюю, положили в больницу на сохранение и у нее угроза самого кровавого выкидыша во Вселенной, потому что она связалась с самым кровавым мудаком этой же Вселенной, вот и совпало, нашли друг друга.

К голосам после этого всего добавилась тихая ящерица, видимо, ее подселил скучающий Пауль. Вопрос с собакой, впрочем, был не решен, она продолжала выть и скандалить. Сталин ругался на нее по-грузински, словно он и в самом деле был немножечко Сталин. Ящерица молчала, но иногда сообщала Черишеву настолько жуткие эпилептические видения (к счастью, длящиеся не больше пары секунд), что он был согласен, скорей, еще на парочку невоспитанных ретриверов, нежели на этот пятнистый ледяной церебральный холод цепкой, как велосипед, внутривидовой памяти.

- Сунь голову в петлю – и пройдет, - советовал Шершавый. – Я тебе говорю, точно пройдет. У всех проходило. Еще ни одна ящерица не выжила в такой ситуации.

- Он нервничает, - укорял его Сталин. – Пусть потерпит уже. Вот родится маленький и будет легче. Одним голосом меньше станет.

Черишев напрягся. У Сталина было сложно что-либо переспрашивать, потому что с ним не было обратной связи.

- Останься с ней, - гадким голосом сказал Шершавый. – Роди троих. Вот мы все и исчезнем. Ты же хочешь, чтобы мы замолчали? Вот увидишь – один из голосов исчезнет сразу после родов. Второго родишь – еще один пропадет. Так все и уйдем в мир.

- Снова пугаешь, да что же это такое, - возмутился Сталин, - Не так ему нужно все это сообщать! Не так! Найди слова, в конце концов!

- Она твоя судьба, - сказал Шершавый. – Скажи ей, что хочешь еще двоих, и она перестанет на тебя орать. Ты же знаешь, я всегда дело говорю.

- Он вообще в ужасе, - кричал на него Сталин, - Объясни ему как-нибудь иначе все! Скажи: там твой генетический материал, и поэтому он тоже ты. Скажи: душа человека вместительна, но тело всегда больше души, а разум вообще безграничен.

- Гау-гау-гау-гау! – захлебывалась счастливая собака. Видимо, пришло время прогулки.

Черишев понял, что рожать нужно в воскресенье, и придется делать кесарево, чтобы собака не пробралась. С другой стороны, у собаки тоже должно быть право и шанс стать человеком. Тем более, что от собаки избавиться Черишев хотел больше всего. Поймав себя на том, что он мысленно прикидывает совершенно обратное – то, как синхронизировать роды со временем выгула собаки – Черишев оцепенел от ужаса и бросился звонить бывшей, которая наговорила ему неприятного и бросила трубку, успев сообщить, что уехала на дачу в лес и жжет там в печи всю его чертову библиотеку.

Через пять месяцев у Черишева родилась девочка и Сталин замолчал. Вот почему у него был полуженский голос! Теперь Сталин изворачивался, как чертова креветка, и жалобно скрипел сутки напролет. Без него Черишеву стало совсем ужасно, потому что заткнуть Шершавого теперь стало невозможно: без Сталина он уже ничего не боялся.

- Сталин бессловесный теперь, видишь? – радовался он, когда Черишев, морщась, менял красной, выгнувшейся, скрипучей девочке подгузник, - Пищит чего-то – а не разобрать. Со всеми так будет! Со всеми!

Насмехался, но жалел. Однажды предупредил, когда девочка заболела скарлатиной, хотя у грудных ее почти не бывает – сказал, что нужно паниковать, срочно везти в больницу, не ждать “Скорую”, потому что через пять минут начнет задыхаться, а скорая еще только-только сворачивает на Углицкого, а потом и вовсе вернется, потому что Мякишев бумажник на вахте забыл – и все так и было, Черишеву потом возмущенно звонил тот самый Мякишев, приехавший под пустой подъезд, и тот, весь трясясь от возмущения, прокричал ему в трубку про бумажник, который дороже ребенка, и между ними натянулся тяжелый, стальной трос тишины.

Зато без санкций Сталина Пауль наконец-то заговорил по-человечески, и стало понятно, что животные ему были нужны просто для компании, без них он чувствовал себя одиноко.

Пауль оказался неплохим собеседником, интеллигентным и понимающим – оказалось, что он вполне полноформатно вживлен в разум Черишева, коммуникация с ним осуществляется в обе стороны. Видимо, во всем был виноват этот чертов Сталин, провалявшийся почти месяц в инфекционке, и поделом.

Пауль сообщил Черишеву, что если он вернется к бывшей, никаких голосов, действительно, больше не будет никогда.

- А вы объективно существуете? – поинтересовался Черишев.
- Не совсем, - сказал Пауль. – Не то чтобы существуем. Меня, например, сослали за суицид. За это чаще всего так наказывают. Но я, кажется, уже оттрубил свое – чувствую, что недолго осталось мучаться. Сталина тоже за что-то похожее вроде сослали, но видишь, переродился, нормально, значит. Шершавого не знаю, за что. По-моему, за что-то ужасное. Ты вроде тюрьмы, понимаешь? Казенный дом.

- А почему вы замолкаете, когда я возвращаюсь к Н.? – спросил он про бывшую. – Вам в это время нельзя разговаривать?

- Когда ты с ней, ты не тюрьма уже, - объяснил Пауль, - Другое состояние. Вот смотри: это как если бы ты сидел в одиночной камере за убийство или там изнасилование, а после того, как ты оттуда вышел, тюрьму бы закрыли, реорганизовали и сделали бы там, например, центр современного искусства, и в твоей камере была бы просто выставка, видеопроекция. Так вот представь, что камера живет в другом измерении, по другим правилам времени. Например, при желании она может пойти в условное завтра и побыть местом с выставкой и видеопроекцией, а может вернуться в прошлое свое состояние тюрьмы с человеком внутри. Но ты-то об этом не знаешь, потому что живешь ровно подряд и вперед - вот и сидишь ровненько свой срок. Просто камера иногда прыгает туда-сюда. Представь, как будет странно, если она у тебя спросит – послушай, человек, почему когда я оказываюсь в будущем, где вокруг ни боли, ни горя, а лишь современное искусство и счастливые посетители, а внутри меня выставка, там не сидишь ты? Куда ты деваешься? Что бы ты ей ответил?

- Ответил бы, что все изменилось. Что я отбыл наказание и вышел.

- Именно! – обрадовался Пауль. – Вот ты для нас такое же место, камера. Хорошо, что Сталина нет, он бы меня за это вообще в рефлексы чистые отправил, я бы мог только фантомной ногой дергать, как Ликаста. (Ликаста – это имя ящерицы, как выяснилось).

- Покончи с собой, - встрял в беседу Шершавый. – Спрыгни с крыши. Сходи под поезд. Задуши девочку. Задуши девочку. Задуши девочку.

Видимо, он хотел, чтобы Сталин вернулся, с Паулем ему было совсем плохо.

- А когда отсидишь, что будет?  - спросил Черишев.

- По-разному, - ответил Пауль. – Иногда реинкарнируешься, но обычно получается только в биоматериал тюрьмы, как со Сталиным вышло. Иногда в живого взрослого человека получается, но там тоже нужны всякие условия. Иногда пожизненное: у Шершавого пожизненное, уйдет когда ты умрешь. Поэтому он тебя и уговаривал вернуться к Н. – ему без разницы, с пожизненным-то. Думал, что ты совсем с катушек слетишь и в голову себе выстрелишь – ему только это и нужно.

- Я так никогда не сделаю, - отвечал Черишев. – У меня ответственность. Я не могу их бросить. Они умрут без меня.

- Убей их. – говорил Шершавый. – Просто убей, и они не умрут без тебя. Их, а потом себя.

- Я ничего не могу с ним сделать, - извинялся Пауль. – Мы с ним в соседних как бы камерах, нет возможности. Сталин мог как-то еще. Если ты убьешь девочку, то тогда, конечно, Сталин вернется и его как-то утихомирит.

После нескольких недель этих мучительных разговоров Черишев написал проникновенное письмо Н., где честно ей все рассказал (сошел с ума, начал слышать голоса, приказывают убить ребенка и жену, не хочу причинять им вред, любил всю жизнь только тебя, прости), взял с собой все необходимое и поехал в лес. Вот так оно и происходит обычно, думал он по дороге, все было в порядке у человека, отличная работа, семья, красавица-жена, любимая дочка, а он вдруг взял все необходимое, ушел в лес и пропал, и потом неделями ищут его в социальных сетях и не находят до весны, до первых грибов, до первых навсегда перепуганных грибников.

Не смог найти ни одного подходящего дерева, увидел совсем невысокую крепенькую березку. Затянул, сел на листья, зажмурился. Закурил, приняся кашлять. Подумал: выроню сигарету и листья загорятся, нельзя курить, найдут с вертолетами, если пожар.

Пришел в себя в полной темноте. Казалось, что лежит в невидимой кровати, не чувствуя ни тела, ни пространства вокруг, словно отсутствие тела и было теперь новой категорией пространства. Возможно, это кровать для ожоговых больных, подумал он – неужели все-таки случился пожар и теперь он обезображен и обездвижен? Попробовал пошевелить пальцами ног, но не понял, как это делается – сама идея шевеления, пальцев и попытки казалась невнятной и парадоксальной, как бесконечность Вселенной и распад атома. Кома, подумал он, ввели в искуственную кому.

Вдруг все это новое, лишенное материальности безграничное пространство будто бы изогнулось, разбившись на крошечные стеклянные призмочки, начавшие быстро-быстро вращаться в одинаковом направлении – и это было направление невыносимой, непостижимой любви, похожей на занимающися едкий дым и мгновенное, схлопывающееся втягивание бесконечного пространства в резко замерцавшие контуры если не тела, то памяти о нем. Безграничность заполнила память, как взрыв – какое-то новое, невозможное прежде тепло заливало его с ног до головы, разве что ноги отсутствовали как идея, а голова была свободна, полностью свободна от всего, кроме речи.

Речь, вот оно что.

- Обними дочку, пожалуйста, - попросил он. – Пожалуйста, обними девочку. Только очень аккуратно. Прямо сейчас, умоляю, подойди и обними девочку, возьми ее на руки и не отпускай больше никогда.

И добавил: help me. help me out.

- Все сделаю, как ты хочешь, - услышал он в ответ свой собственный голос, - Все сделаю, как скажешь, не переживай. Все нормально будет теперь, успокойся, все нормально.


/сыграли темы chingizid "сделай это в воскресенье", "перевез в мой дом всю свою библиотеку, восемнадцать пар обуви, утюг и совершенно нелепую вешалку для носков", "дом по имени саша монстр" и "не хочу быть похожим на тебя", две темы про нежных тиранов от varjanis и sap (видимо, из них вышел сталин), еще немножко поучаствовали "предлагал создать партию мертвых" от ананаса и "взял билет на самую большую карусель" от нины, не могу объяснить почему, но текст начал складываться именно от этой темы/

Link | Leave a comment {9} | Share

txt_me

Заверните, беру

May. 23rd, 2016 | 07:08 pm
posted by: chingizid in txt_me

Шла по городу, то и дело спотыкаясь – не ногами, взглядом, выхватывавшим из пасмурных предрассветных сумерек всё новые удивительные детали: синюю черепичную крышу углового дома; догорающие факелы на специальных круглых подставках, похоже, занявшие место уличных фонарей; ободранную афишную тумбу, сулящую Рождественский концерт всем, кто сумеет вернуться в декабрь прошлого года; спящего на подоконнике толстого сливочно-белого кота; приземистое здание крытого рынка, почти целиком утонувшее в утреннем тумане; зеркальную вывеску над входом в закрытое сейчас кафе; бронзовую химеру с заячьей головой и павлиньим туловищем; красную стену с рисунками, слишком мелкими, отсюда не разглядеть; клумбу с тюльпанами – неужели они цветут даже осенью? Ладно, неважно, наверное такой специальный очень поздний сорт.
Видеть всё это было не так уж удивительно, кое-что Илария заметила ещё вчера во время прогулки; как минимум, синие крыши, пёстрые лоскуты старых афиш на большой круглой тумбе, красную стену с рисунками и крытый рынок вдалеке. Но впервые за долгие годы остальные чувства – осязание, обоняние, слух – не противоречили увиденному, а подтверждали его. Стену можно потрогать, цветы понюхать, а по пустой широкой улице – идти, не опасаясь наткнуться на препятствие. Что видишь, то и есть на самом деле, как было когда-то в детстве, так давно, что порой кажется, вообще никогда. Она уже успела отвыкнуть от подлинности зримого мира и теперь наслаждалась её бесчисленными доказательствами, как наслаждается твёрдостью земли моряк, впервые ступивший на берег после годичного кругосветного плавания.
Иногда Илария оборачивалась и смотрела на свои следы, тускло сияющие на тротуаре. Как будто забрела в лужу вязкого бледного лунного света, испачкала подошвы, и теперь, хочешь, не хочешь, весь твой путь как на ладони; с другой стороны, тем лучше, если окончательно потеряюсь, можно будет вернуться.
- Можно будет вернуться, - сказала вслух Илария и рассмеялась не то от абсурдности предположения, что она когда-нибудь куда-нибудь вернётся, не то от избытка – радости? восторга? – да просто от избытка. Всего.
Очень уж хорошо ей было в этом почти незнакомом предутреннем городе. Наверное, именно что-то такое имеют в виду, когда говорят о счастье, которого, как обычно поспешно прибавляют в таких случаях люди, желающие казаться разумными и рассудительными, на самом деле, конечно же, не бывает.
Врут. Всегда это знала.

***

Когда проснулся, Ларки рядом не было. Позвал её, но она не ответила, и от этой тишины подскочил, как от удара. Крошечная студия, снятая на четыре дня, была пуста. Метнулся в ванную – никого. Господи, да что же это такое. Куда она ушла? Зачем? И главное, как? Она же...
Кое-как натянул штаны, выскочил в подъезд, пустой, холодный и гулкий, оттуда – на улицу. И застыл на пороге, растерянно оглядываясь по сторонам. В переулке, вчера показавшемся им совершенно безлюдным, почти нежилым, сегодня, с утра пораньше почему-то был аншлаг. Пожилая женщина с ярко-оранжевыми волосами, длинноногая барышня с хаски на поводке, двое мужчин в одинаковых деловых костюмах, высоченный юнец с дредами, скрученными в узел на затылке, старушка в тёмном платке, мальчишка на велосипеде, ещё какие-то люди, слишком много людей, а Ларки нет, нигде нет моей Ларки, и куда, господи боже, мне теперь бежать? Что делать? Что вообще делают в таких случаях? Звонят в полицию? Ладно, предположим, звонят в полицию. И говорят: «У меня пропала жена», - а потом, дав дежурному на другом конце провода снисходительно ухмыльнуться, добавляют: «Она слепая, всего второй день в вашем городе, даже не представляю, как она вышла из дома и куда могла забрести».
А ведь именно так и придётся теперь поступить. Интересно, на каком языке здесь надо говорить с местными полицейскими? Просто по-русски сойдёт? Или по-английски? Или лучше позвать на помощь хозяйку апартаментов? Как минимум, она знает, по какому номеру надо звонить...
Так, стоп, погоди. Звонить.
Только сейчас сообразил, что Ларке тоже можно позвонить. По крайней мере, попробовать точно можно. Сразу надо было это сделать. Сунул руку в карман, но телефона там не оказалось, наверное остался дома, на прикроватной тумбочке, или в других штанах, или просто под подушкой; неважно, где-нибудь да найдётся.
Вдохнул, выдохнул, ещё раз огляделся по сторонам, окончательно убедился, что никого хотя бы отдалённо похожего на Ларку на улице нет, и побежал обратно.

***

Ждала – вот-вот рассветёт, но почему-то не рассветало, сумерки тянулись и тянулись, по ощущениям, уже часа три, никак не меньше, так не бывает... впрочем, получается, бывает. Может быть, потому что здесь всё-таки немножечко север? И эти бесконечные сумерки – вместо белых ночей?
Ай ладно, неважно. Потом разберусь, - думала Илария. – Ну или не разберусь.
Если чего-то и не хватало сейчас для полного, через край, счастья, так это горячего крепкого кофе, хорошо бы с тёплым, свежим круассаном; впрочем, будем честны, любая плюшка сойдёт.
Мир оказался благосклонен к её желаниям: свернув в очередной кривой, засаженный старыми липами переулок, Илария неожиданно обнаружила настежь распахнутую дверь кафе, откуда лился тёплый карамельный свет и такая восхитительная смесь ароматов – кофе, свежей дрожжевой выпечки, жжёного сахара, разогретых в духовке яблок – что сперва вошла и только потом сунула руку в карман, чтобы проверить на месте ли кошелёк. Ах ты чёрт. Кошелёк, конечно, остался в гостинице. Обидно! Так обидно, хоть плачь. Хотя... Погоди, а это что?
Достала из кармана две монетки, одна была большой и прозрачной, другая – поменьше, с тусклым синеватым отливом. Откуда они взялись? Впрочем, откуда бы ни взялись, а на евро даже наощупь совсем не похожи, увы.
- Вы недавно приехали и ещё не привыкли к нашим деньгам, - приветливо сказал ей бритый наголо человек средних лет с удивительно тонким, до прозрачности бледным лицом, который всё это время как-то хитро скрывался за стойкой, на корточках, что ли, там сидел? А теперь внезапно возник.
Он не спрашивал, а утверждал, но Илария всё равно согласно кивнула: да, приехала, не привыкла! И только потом запоздало обрадовалась, что понимает его речь. Слухи о полной невозможности договориться по-русски с населением Вильнюса оказались, мягко говоря, преувеличенными, это она ещё вчера заметила.
- Большая прозрачная – примерно два евро по текущему курсу, - пояснил бритый. – А синяя – чуть больше пяти. Вы, можно сказать, богачка. Добрую половину булок отсюда можете унести.
Илария невольно улыбнулась:
- Заверните, беру! – И, спохватившись, что чужой человек совсем не обязан понимать их с Сашкой любимую шутку, поспешно добавила: - На самом деле, одной совершенно достаточно. Давайте вон ту круглую, с творогом. И кофе. Большой чёрный, с сахаром.
Властелин булок согласно кивнул, отвернулся и загремел посудой, а Илария вскарабкалась на высокий табурет и задумалась: так получается, у них всё-таки не евро? А я была уверена, что... Ладно, неважно. Вчера Сашка за всё платил, я не вникала, могла перепутать. Главное, что в самый нужный момент в кармане нашлись монеты. Повезло.
- Совсем ты, пан Юлек, спятил! – произнёс звонкий женский голос, прямо у неё за спиной, да так неожиданно, что Илария едва не свалилась с табурета, резко обернувшись: что произошло?
Обладательница голоса оказалась маленькой, хрупкой и совсем юной, с пышной копной каштановых кудрей. Одета она была не то в полосатый брючный костюм пижамного покроя, не то в самую настоящую пижаму. Илария совсем не разбиралась в моде: наощупь за ней особо не уследишь, а по Сашкиным рассказам выходило, что теперь одеваются кто во что горазд, никакой фантазии не хватит вообразить.
- Та-а-а-анечка! – обрадовался бритый. – Я как раз недавно гадал, куда вы все пропали. А почему я спятил? Что не так?
- Ты её кормить собрался, - строго сказала кудрявая Танечка, невежливо ткнув пальцем в сторону Иларии. – Гостеприимный такой. И как, интересно, ей потом домой возвращаться? После твоего кофе с булкой? Ты головой своей прекрасной подумал?
- Возвращаться? – почему-то переполошился бритый. – Ничего себе! Ты уверена? Ну и дела.
Илария наконец нашла в себе силы вмешаться в происходящее. Ну то есть как – вмешаться. Почти беззвучно пролепетать:
- Вы чего вообще? Почему это меня нельзя кормить? В кафе, за деньги?
- Извините, - сказала кудрявая девица в пижаме. – Я из полиции, хотя по моему виду, конечно, не скажешь. И даже документов при себе нет, хотя обычно мне всегда снится, что я с документами. И одета по форме. Но, как назло, не сегодня. Очень спешила. Боялась, не успею вас догнать. Сейчас всё объясню.

***

Ещё не успев вставить ключ в замок, услышал, как там, за дверью, Ларка зовёт его: «Сашка, ты где?» Крикнул, погромче, чтобы она точно услышала: «Я здесь, я сейчас!» И, конечно, потом битый час возился с незнакомым замком, так тряслись руки от облегчения и чёрт его знает, от чего ещё.
Ларка сидела в постели, сонная, растерянная, печальная и одновременно очень довольная – вполне обычная для неё утренняя гамма чувств.
Сказала:
- Мне такое... всякое удивительное снилось. Проснулась, а тебя нет. Я ещё подумала: «Вот это номер, куда-то я не туда проснулась». Как будто и правда можно проснуться не там, где перед этим заснул.
Сел рядом, обнял её. Сказал:
- На самом деле, это я проснулся, а тебя нет. Нигде. Представляешь? Выскочил на улицу тебя искать... Погоди, это что, получается, мне только приснилось, что я проснулся один? А на самом деле, я проснулся уже по дороге, в подъезде? На бегу? То есть, я у нас теперь лунатик? Ничего себе новости. Ну ты и влипла со мной, мать.
- Ничего, - утешила его Ларка. – Лунатик – именно то что надо! Мне подходит. Беру. Заверните. Нет, лучше разверните. В смысле, снимай немедленно эти свои дурацкие штаны.

***

Потом, час спустя, когда они сидели за завтраком в кофейне, в двух кварталах от своего временного жилья, Илария будничным тоном, каким обычно говорят: «Кстати, я купила тебе ту красную кружку», - или: «Опять забыла взять зонт», - сказала:
- Представляешь, сегодня во сне я совершенно всерьёз выбирала, остаться там навсегда, или проснуться. Очень не хотела просыпаться! Но пришлось. Потому что здесь у меня ты.
Сперва не нашёлся, что на это ответить. Только накрыл её руку своей. Так и сидели. Наконец сказал:
- Спасибо. Если бы ты решила вернуться ко мне наяву, я бы, честно говоря, не очень удивился. Всё-таки я у тебя вполне ничего. Но во сне человек обычно за себя не отвечает. А ты всё равно...
- В этом сне я как раз за себя отвечала, - заметила Илария. – В смысле, была не большей дурой, чем, например, сейчас. Это вообще не очень-то походило на сон. С моей точки зрения дело выглядело так: я проснулась под утро и вдруг обнаружила, что всё вижу. По-настоящему, а не как всегда. То есть, и стол, и кресло, и подоконник наощупь тоже стол, кресло и подоконник. И находятся ровно там, где должны быть. Я выглянула в окно, а за ним всё примерно так, как мне вчера представлялось. В смысле, мерещилось. Синие крыши, о которых я тебе все уши прожужжала, тюльпаны на клумбах, как весной, и прочая красота. И такое сладкое тёплое раннее утро, что я не утерпела. Оделась и вышла на улицу. И пошла, куда глаза глядят, благо они и правда глядели. Думала, теперь так будет всегда. Но нет, оказалось всё-таки просто сон.
Открыл было рот, чтобы сказать: «Ничего, бывает», - но слава богу, хватило ума прикусить язык.
- Я сама решила, что просто сон, - добавила она. – Оказалось, я могу выбирать: проснуться рядом с тобой, или выпить кофе с ватрушкой и пойти домой, что бы это «домой» ни означало. Подозреваю, что-нибудь очень хорошее. Огромный соблазн! Особенно горячая ватрушка. Ты не представляешь, как она благоухала свежим творогом и ванилью. А я хотела – даже не есть, а жрать, как тысяча бездомных котят. Но нечестно было бы вот так просто взять и исчезнуть без предупреждения, оставив тебя одного в этой дурацкой съёмной квартире. Ты бы со мной так не поступил.
Илария смотрела прямо перед собой, почти на него, но всё-таки немножко мимо. И улыбалась безмятежно, как шесть лет назад, когда он впервые увидел её на крыше Casa Milà в Барселоне, сидящую, скрестив ноги, сияющую, неподвижную, с прозрачными зеленоватыми глазами, устремлёнными в небо, которого Ларка, как оказалось потом, не видела. Только воображала, каким оно могло бы быть.
Застыл тогда перед ней, как вкопанный. Твердил себе: перестань, дурак, хватит на неё пялиться, это самое неудачное начало знакомства, какое только можно придумать, так не делают, давай, извинись, добавь что-нибудь остроумное, придумай немедленно, только не стой столбом, не молчи, - но это совершенно не помогало, всё равно стоял и смотрел, и она тоже смотрела – куда-то вдаль, сквозь него, как будто он вдруг стал невидимкой. И вдруг спросила, по-английски, с легко опознаваемым русским акцентом: «Извините пожалуйста, но мне очень интересно: вы на самом деле загорелый двухметровый блондин, или мне просто так показалось? Я иногда угадываю, а иногда нет». Колоссальным усилием воли оторвал от нёба словно бы прилипший к нему, внезапно ставший тяжёлым и неповоротливым язык, ответил: «Да не то чтобы двухметровый. Метр девяносто один, считайте, почти лилипут».
А что волосы у него тёмно-русые, и вместо загара шикарная зеленоватая бледность, характерная для офисных сидельцев из унылых северных стран, признаваться не стал. Сел рядом с ней и начал говорить – обо всём подряд, начиная с Гауди, которому на заре карьеры приходилось проектировать уличные туалеты, и заканчивая природой Чёрных дыр, о которых знал только из фантастических романов, прочитанных давным-давно, в детстве. И был чертовски убедителен. По крайней мере, когда появились Ларкины спутники, брат и какие-то девушки, она сказала им: «Это Сашка, мой очень старый друг, мы в школе вместе учились; нет, Полька, ты его точно не помнишь, ты тогда совсем маленький был. Сто лет не виделись и вдруг одновременно тут оказались, правда здорово?» Гениальная, на самом деле, идея: словосочетание «старый друг» убаюкивает бдительность, тогда как «новый знакомый», напротив, настораживает. Со «старым другом» можно сразу уйти, например, в кафе, якобы на пару часов, поболтать, и вернуться в гостиницу только под утро, никого особенно не встревожив; с незнакомцем такой номер вряд ли пройдёт.
С её слепотой он как-то сразу, на удивление легко – даже не смирился, а просто согласился. Некоторые люди заикаются, некоторые прихрамывают, а Ларка ничего не видит, значит надо это учитывать, водить её за руку, помогать переступать пороги и подробно пересказывать впечатления, вместо того, чтобы просто подталкивать в бок: «Смотри!»
К вечеру они уже действовали так слаженно, словно провели рядом пол-жизни. И чувствовали себя соответственно, оба. Удивительная история, в голову бы не пришло, что так бывает. Но вместо того, чтобы удивляться, он хладнокровно планировал: что надо сделать вот прямо сейчас, завтра, через неделю и потом, чтобы бывать вместе почаще, а расставаться пореже, в идеале – вообще никогда. За ужином спросил: «Поедешь со мной в Норвегию? Мне там предлагают работу, на очень неплохих условиях, я уже почти согласился, но если ты не захочешь, я всё отменю». И Ларка совершенно не удивилась такому вопросу от человека, с которым познакомилась всего несколько часов назад. Сказала: «Даже не вздумай отменять, Норвегия – это очень круто. Больше всего на свете люблю путешествовать, а там ещё никогда не была».
Долго не решался спросить: «А почему ты любишь путешествовать? Какой в этом смысл, если не видишь, что делается вокруг?» - а когда наконец спросил, тут же покраснел, схватился за голову: «Ох, прости, я совсем дурак, не подумал, что кроме зрелищ есть запахи, звуки, погода, события, люди, еда и всё остальное». Ларка молча кивала, соглашаясь с его аргументами, а потом вдруг добавила: «Если честно, зрелища тоже есть. Я часто что-нибудь вижу, не настоящее, конечно, а воображаемое, один врач говорил, это мозг так ловко компенсирует недостаток зрительных впечатлений, получать которые привык, пока я была зрячей; на самом деле, неважно, кто там чего компенсирует, факт, что дома, в Москве, это случается редко, зато когда я приезжаю в незнакомое место, вижу практически без перерыва – улицы, людей, дома и дворцы или просто пейзажи, обычно очень красивые. Но совсем не такие, как на самом деле, если верить рассказам моих спутников, вряд ли они все хором врут. Поэтому я очень люблю ездить, всё равно куда. Но получается хорошо если пару раз в год, иногда с братом, чаще с папой. Мне, сам понимаешь, нужна компания, одна далеко не уеду». И он тогда деловито кивнул: «Ну и отлично, я тоже люблю ездить, почти всё равно куда, так что компания для путешествий у тебя теперь есть».
Немного поколебавшись, спросил: «А прямо сейчас ты что-нибудь видишь?» - и Ларка ответила: «Освещённый цветными фонарями ночной бульвар, деревья с удивительной белой корой, пожилую торговку розами в кружевном пеньюаре, под которым, похоже, ничего больше нет, распахнутые настежь двери какого-то кабака, откуда только что втолкали взашей пьяного в клоунском костюме. Но ты учти, я не настолько сумасшедшая, чтобы принять эти видения за чистую монету. Просто смотрю, как кино. И при этом прекрасно помню, что на самом деле мы сидим на пустом городском пляже, освещённом редкими фонарями, по крайней мере, ты так говорил, когда мы сюда пришли». «Офигеть! - откликнулся он. – Как же интересно с тобой путешествовать! Куда ни приедешь, получишь два города вместо одного. Заверните, беру. В смысле, никуда тебя больше не отпущу».
И действительно не отпустил. И никогда, даже в минуты самой чёрной, убийственной слабости, которые случаются у всякого, кто ввязался в игру под названием «жизнь», ни разу, ни на секунду об этом не пожалел.

***

- Вот эта тумба с останками афиш Рождественского концерта, - сказала Ларка, указывая на парковочный автомат. – А за ней, чуть дальше, красный дом с фресками и зайчик. В смысле, химера. Потом я свернула... Знаешь что? Давай-ка попробуем пройти тем самым маршрутом, которым я гуляла во сне. До кафе, где мне так и не удалось съесть ватрушку, потому что кудрявая девочка в смешной полосатой пижаме, зачем-то представившаяся сотрудником полиции, сказала, что после здешней еды мне будет очень непросто вернуться к тебе; впрочем, вряд ли я вообще вспомню, что ты где-нибудь есть. И даже скучать не буду – не о ком станет скучать. Не представляешь, как я тогда испугалась. Но только этого. Больше ничего. Совсем не страшное место. Не враждебное. По крайней мере, мне там было отлично... Ладно, неважно. Пошли! Ужасно интересно, что мы обнаружим на месте того кафе – если, конечно, мне удастся вспомнить дорогу. Тогда, во сне были сумерки, а сейчас я вижу ясный солнечный день. Это сбивает с толку.
Вставил зачем-то:
- На самом деле, сейчас довольно пасмурно. И кажется, собирается дождь.
Ларка нетерпеливо кивнула:
- Да, знаю. Ты уже говорил, что погода стремительно портится. Но в моём городе светит солнце. И сладкий томительный май вместо честного северного октября. Поэтому держи меня крепче, чтобы не бросилась нюхать рекламный щит у троллейбусной остановки, утверждая, что это цветущий сиреневый куст.
Далеко, впрочем, они не ушли, вскоре упёрлись в забор, за которым скрывалась стройка. Попробовали её обойти, но теперь перед внутренним взором Иларии вставали совсем другие картины – дом с каруселью на крыше, площадь с фонтаном, устремлённый в небо готический собор, оказавшийся, по её утверждению, зданием средней школы, магазин париков, уличная пивная под полосатым навесом, скверик, засаженный цветущим боярышником и алой низкорослой японской айвой, всё, по её словам, невообразимо прекрасное, но совершенно незнакомое. В смысле, во сне она этого не видела. «Ну и ладно, - с напускной весёлостью твердила Илария, - подумаешь, не очень-то и хотелось. И так хорошо гуляем. Да просто отлично! А ты, дорогой друг, тоже поглядывай по сторонам, выбирай, где мы нынче будем обедать, по-моему, уже пора».
Ночью он почти не спал, только дремал, так чутко, что подскакивал от всякого Ларкиного вздоха. Не то чтобы всерьёз думал, будто она может исчезнуть. Скорее, боялся увидеть давешний утренний сон о том, как проснулся один.
Ключевое слово – боялся. Вполне можно бояться, не уточняя, чего именно боишься. В этом смысле договориться с собой очень легко.

***

Оставшиеся два дня Ларка не то чтобы ходила мрачнее тучи, совсем нет. Просто он не мог не замечать, какие титанические усилия она предпринимает, чтобы выглядеть совершенно довольной происходящим. И беззаботно щебетать во время прогулок, описывая свои очередные видения: вот ярко-зелёный дом с круглыми окнами, вот огромное дерево, прямо в дупле которого сидит продавец мороженого и неловко свешивается вниз, принимая деньги у покупателей, вот удивительный переулок с фонарями на столбах, как бы завязанных узлом, вот мимо едет трамвай, а на плече водителя, представляешь, устроился попугай! Огромный, бирюзовый, с жёлтым хвостом, не удивлюсь, если он громко орёт: «Пиастры», - но врать не буду, ты знаешь, вымышленных звуков я никогда не слышу, что на самом деле только к лучшему, но вот прямо сейчас немножко обидно.
Тогда он сам принимался орать: «Пиастррррры! Пиастррррррры!» - на радость окрестным детишкам, и Ларка тоже смеялась, а он, конечно, видел, какой ценой даётся ей это веселье, и чуть не плакал от сострадания и досады. Приятное короткое путешествие как-то незаметно превратилось в худшую поездку их общей жизни. Но вслух он, конечно, ничего такого не говорил, потому что Ларка всё время твердила: «Какой замечательный город! Как здорово, что мы сюда приехали! И как же не хочется уезжать!» Приходилось поддакивать.
Поддакивал-то поддакивал, однако поменять билеты не предлагал, хотя, теоретически, вполне мог позвонить на работу и договориться о двух-трёх дополнительных днях отпуска, обычно ему шли навстречу, и сейчас скорее всего пошли бы. Но об этом даже думать не хотелось. Нет уж, едем домой. По крайней мере, дома можно будет выспаться. А там, глядишь, всё как-нибудь встанет на свои места.

***

В последний вечер он наконец расслабился. Не столько от бутылки лёгкого полусухого сидра, распитой на двоих в маленьком полутёмном кафе, которое виделось Ларке пустым старомодным офисом, чем-то вроде конторы стряпчего из романов Диккенса, сколько от сознания, что вечер – последний. Завтра днём самолёт домой.
И Ларка тоже расслабилась. По крайней мере, перестала делать вид, что всё отлично. Открыто грустила, что пора уезжать. Даже всплакнула над третьим бокалом – боже, как жалко! Гуляла бы здесь ещё и гуляла, глядела бы и глядела. Никогда раньше такого не было, чтобы уехать домой из чужого города, даже самого распрекрасного - всё равно что кусок сердца от себя оторвать.
Её слёзы его совсем не пугали. Он терялся перед Ларкиной притворной весёлостью, зато прекрасно знал, что делать с честной печалью: обнимать, целовать кончики пальцев, сочинять планы будущих путешествий, один другого соблазнительней, говорить: «Ах ты рёва-корова, бедный мой заяц, не нагулялась, не наигралась, а злой муж уже волочёт домой, ничего-ничего, реви на здоровье, я тебя и с красным носом люблю, с красным почему-то даже больше, наверное это такое изысканное извращение, тебе со мной крупно повезло», - и смотреть, как она смеётся сквозь слёзы, ощущая себя натурально спасителем сказочной принцессы, победителем всех злых драконов и великанов, без пяти минут загорелым блондином, кем же ещё.
Домой, то есть, в съёмную квартиру, возвращались неторопливо, целуясь во всех подворотнях, как подростки, которым больше некуда деваться, петляли по городу такими причудливыми кругами, что в какой-то момент он перестал понимать, куда они забрели; одно утешение, что город довольно маленький, рано или поздно, то есть, через пять или двадцать минут, непременно объявится какой-нибудь знакомый ориентир, а времени у них впереди – почти вечность. Целая долгая осенняя ночь, на удивление тёплая и сухая, с чем-чем, а с погодой им в эту поездку удивительно повезло.

***

- А вот этот зайчик мне знаком! – вдруг сказала Илария, указывая, конечно же, вовсе не на зайчика, откуда бы ему тут взяться, а на закрытый сейчас газетный киоск.
Строго спросил:
- Что за зайчик? С кем это ты тут знакомишься, стоит мне отвернуться? И кстати, молилась ли ты на ночь, легкомысленная женщина? И если да, то кому?
Ларка рассмеялась, повиснув на его руке; сквозь смех кое-как объяснила:
- Просто смешная скульптура: спереди заяц, сзади павлин. Она мне уже мерещилась. Ну или снилась. Неважно. Важно, что именно где-то тут должен быть тот самый переулок, в котором было кафе. И несъеденная плюшка-ватрушка, главная фрустрация всей моей жизни. Там случайно нет строительного забора?
- Чего нет, того нет. Путь свободен.
- Отлично! – воскликнула Ларка. – Значит, идём туда. В смысле, в ту сторону. Мне интересно...
Подхватил:
- Что там на самом деле находится?
Она на секунду замялась. Потом кивнула, но как-то без энтузиазма. И вдруг сказала:
- На самом деле, ерунда всё это. Я устала. Пошли домой.
Легко сказать – домой. Не признаваться же ей, что заблудился.
Но внимательно оглядевшись, опознал наконец улицу и понял, что их временное пристанище совсем близко. Всего в паре-тройке кварталов. Не о чем говорить.

***

Уснул на этот раз довольно крепко. Сказалась накопившаяся усталость. Но всё равно сквозь сон услышал, как Ларка встаёт с постели. Протянул к ней руку, сказал:
- Не уходи.
- Я только к окну, - откликнулась она. – Посмотрю, что могло бы мне сегодня присниться, если бы я, как дура, снова выскочила из дома и помчалась неведомо куда. Но я конечно не выскочу. Посижу тут немножко и сразу к тебе вернусь.
С трудом разлепил глаза. В комнате было довольно светло из-за горевшего прямо под окном уличного фонаря. Увидел, что Ларка, уже одетая, сидит на подоконнике и смотрит в распахнутое окно.
Поднялся, подошёл, встал рядом. Хотел обнять её, но почему-то не решился. Выглянул на улицу. Там был туман, такой густой, что очертания домов на противоположной стороне улицы скорее угадывались, чем действительно просматривались. А свет фонаря расплывался, как оранжевая клякса на школьной промокашке. Что видела там Ларка – бог весть. Впрочем, неважно. Что бы она там ни видела, ясно, что это зрелище кажется ей самым прекрасным в мире. Только это сейчас и важно. Остальное – полная ерунда.
Сказал:
- Я совсем не против с тобой прогуляться.
Она обернулась. Посмотрела – на него, не куда-то мимо, а прямо в лицо – с интересом, как на привлекательного незнакомца. Сказала:
- Я тоже совсем не против с тобой прогуляться. При условии, что ты закроешь глаза.

***

Пока спускались по лестнице, он думал: «Значит всё-таки сон. Наяву я никак не мог согласиться на такую глупость. А во сне человек за себя не отвечает, какой с меня спрос». Но облегчения эти мысли почему-то не приносили. Хотя должны бы: сон – это же просто сон. Утром всё будет иначе. Нормально. Как всегда.
Спускались как-то удивительно долго, хотя наяву жили всего на третьем этаже. Лестница, кажется, закручивалась спиралью; впрочем, ему могло просто показаться. Не привык ходить вслепую, опираясь на Ларкину руку. До сих пор было наоборот.
Очень хотел открыть глаза и посмотреть на эту чёртову бесконечную лестницу, но крепился. Всё-таки обещал. Ларка сказала: «Если откроешь глаза, ничего не получится», - и он дал честное слово, что не станет подглядывать. Даже на улице, хотя больше всего на свете боялся, что Ларка может попасть под машину. Просто врезаться в столб, или упасть споткнувшись – это как раз ладно, переживём.
Наконец лестница закончилась, скрипнула дверь подъезда, и воздух стал свежим, сырым и таким ароматным, что даже непонятно, можно ли им просто дышать. Судя по звукам, никаких машин на улице сейчас не было, даже где-нибудь вдалеке. Уже хорошо.
- Не бойся, - сказала Ларка, - я сейчас правда всё вижу. И когда трогаю, чтобы проверить, оно оказывается на месте. Вот например дерево, кажется, тополь; впрочем, могу перепутать. Неважно, дай руку, вот, сам пощупай – это же дерево? А не какой-нибудь паркомат. И не столб.
Под его ладонью и правда оказалась древесная кора.
- И куртка на тебе сейчас серая, - добавила Ларка. – А вовсе не оранжевая, как ты мне почему-то заливал. Кстати, зачем?
- Хотел тебе ещё больше понравиться. Ты иногда говорила, описывая свои видения: здорово, когда люди одеваются ярко, особенно мужики. И я решил соответствовать. Долго примерял в магазине куртки всех цветов радуги, но понял, что чувствую себя полным идиотом. Поэтому купил серую, а тебе соврал, чтобы порадовать. Совсем дурак. Прости.
- Да ну тебя! – рассмеялась Ларка. – Было бы за что извиняться. По-моему, очень трогательная история. И теперь у тебя есть доказательство, что я действительно всё вижу. Не будешь так сильно бояться, что я приведу нас на край какой-нибудь пропасти, до краёв заполненной гоночными автомобилями, мчащимися на скорости тысячу километров в час.
Сказал:
- Да ладно тебе – тысячу. Средняя скорость гоночного болида - всего каких-то несчастных триста с хвостиком. Но по сути ты конечно права.

***

Шли очень медленно. Ларка понимала, что он не привык ходить вслепую, щадила его, как могла, о каждом бордюре и повороте предупреждала заранее, а потом ещё раз, ещё и ещё. А в перерывах тараторила без умолку, рассказывала, как он обычно рассказывал ей: сейчас мы идём по улице, где много старых домов, крытых синей черепицей, о которой я уже все уши тебе прожужжала, но ничего не поделаешь, она снова есть. Вместо электрических фонарей на этой улице горят факелы, то есть, просто открытый огонь на таких специальных круглых подставках – жаровнях? – не знаю, как точно сказать. А вот и афишная тумба, вся в лоскутах красно-зелёных плакатов, все приглашают на большой Рождественский концерт, начало в шестнадцать-ноль-ноль, двадцать четвёртого декабря пятнадцатого года; боюсь, мы с тобой немного опоздали. И зайчик! Тот самый зайчик с павлиньей задницей, за знакомство с которым ты нынче планировал меня придушить, совершенно зря, между прочим, он бронзовый и вообще не в моём вкусе. То есть, умиляться – да, а так – пожалуй, всё-таки нет. А к той красной стене мы с тобой подходить не будет, там куча картинок, я с непривычки зависну на пару часов, разглядывая подробности, и ты совсем заскучаешь. Нет уж, вперёд и только вперёд, где-то там, в туманной дали меня ждёт возлюбленная моя ватрушка и кофе, очень много горячего кофе, никогда особо его не любила, а теперь даже руки от жадности дрожат. Кстати, если хочешь понюхать тюльпаны, это можно устроить, подведу тебя к самой клумбе... Впрочем, нет, тюльпаны отменяются, там ужасная лужа, не пройти, так что ладно, будем нюхать издалека. Вот ещё бы вспомнить, куда я потом повернула... Да, точно. Сюда.
Шёл за ней, слушал, думал: сон это или нет, но когда я в последний раз видел Ларку такой счастливой? Пожалуй, вообще никогда, даже в постели, мало ли что казалось. То-то и оно. Думал: ясно, конечно, что сон, так не бывает, чтобы слепая прозрела ни с того, ни с сего. Ладно, пускай сон, но, Боже, если Ты всё-таки есть, сделай так, чтобы эта прогулка снилась не только мне, но и ей. А если Тебя нет, всё равно сделай, я знаю, ты точно справишься, кому и заведовать снами, как не выдуманному всемогущему существу.
Запах кофе, горячего теста, корицы, ванили, чего-то ещё, сладкого, как квинтэссенция простых земных радостей, он почуял задолго до того, как Ларка сказала: «Надо же, всё-таки нашла! И открыто. Ну, значит, живём. Осторожно, сейчас будет ступенька. А потом я помогу тебе взобраться на табурет».
Только усевшись, понял, как на самом деле устал от долгих хождений вслепую, от мыслей, панических и восторженных, вперемешку крутившихся в голове, от Ларкиного счастья и своего страха, вернее, двух страхов: что их ночная прогулка по незнакомому городу окажется сном, и что она в любой момент может стать единственной явью, данной ему в ощущениях, раз и навсегда. А больше всего - от собственной неспособности выбрать, чего продолжать бояться, а чего следует немедленно захотеть – скорее, пока не сбылось, чтобы стало потом приятным сюрпризом, а не ужасом, способным свести с ума.
Ладно, устал и устал, подумаешь, с кем не бывает. Это даже немного смешно: спать и видеть во сне, как ты задремал, сидя на высоком жёстком табурете, и сквозь сон слышишь два голоса: слишком бодрый для такого раннего часа мужской, восхваляющий достоинства свежевыпеченных булок, и женский, Ларкин, победительно звенящий: «Вот эту ватрушку давайте, я её долго ждала».
Прежде пару раз пробовал пить и есть вслепую, просто из любопытства, чтобы понять, каково приходится Ларке; оказалось, совсем не так вкусно, как с открытыми глазами, наверное человеческий мозг замирает в смятении, внезапно лишившись одного из привычных источников информации, и не успевает поставлять обычный набор ощущений. Но сейчас, в этом сне наяву про ночную кондитерскую, вкус кофе оказался сногсшибательно ярким, хоть в обморок падай, пригубив.
Ларка пихнула его в бок, сказала: «Теперь всё в порядке, можешь открыть глаза». Открыл, и первое, что увидел – свою неожиданно смуглую, или просто очень загорелую руку, сжимающую здоровенный круассан, такой горячий, что хоть обратно на тарелку кидай. Однако не кинул. Откусил, прожевал, сказал:
- Отличная штука. До сих пор думал, лучшая выпечка в нашем городе в пекарне у толстого Тима, на трамвайном кольце, а оказывается, у вас. Заверните, беру. В смысле, я ваш верный клиент навеки. Молодец Ларка, что меня сюда привела.

___________________________

Использованы темы varjanis "Там, где мы ходим, никогда не бывает темно" и "Мне очень нужна твоя помощь: закрой глаза". И Кэтина "мы тогда были решительно всемогущими".

Link | Leave a comment {22} | Share