You are viewing txt_me

txt_me

Три дня без Анны.

Apr. 21st, 2014 | 05:24 am
posted by: decoratrix in txt_me

Они долго ехали под полной луной – то петляя по холмам, то проносясь между кокосовыми пальмами и тёмными деревенскими домами, то катясь вдоль обрыва, под которым блестело море – и внезапно вынырнули на площадь, освещённую электрическими фонарями и рекламными вывесками. Поодаль светился фасад католического собора. Дома по периметру площади - в европейском колониальном стиле – если смотреть только на крыши снизу вверх, можно вообразить себя где-нибудь в Средиземноморье. Но когда взгляд скользит по фасаду, впечатление сразу меняется. На кованых балконах сушится бельё, фальшивым золотом мерцает в темноте вышивка на покрывалах и туниках. К европейскому фасаду притулился небольшой домик, внутри переливаются разноцветные лампочки, в глубине блестит золотой фольгой каменная статуя толстого человека с головой слона. Тускло горят вывески: English Wine Shop; Snacks And Namkeens; Restaurent Veg @ Non-Veg; Ganesh Travels; Neeta Volvo Travels; Shree Travels. Из приоткрытых дверей тянет благовониями и чем-то острым, жаренным в масле. У фонаря лежит корова, рядом – десяток мотоциклов, рядом – мальчишки столпились кругом и что-то смотрят на экране смартфона. Среди гудков автобусов, смеха, криков, разговоров и мычания струится модная кинопесенка – у певицы режущий и нежный голос, на заднем плане слышны выстрелы и звон бьющегося стекла. Юг Индии, посёлок Мапуса, дальше в Мумбай и на поезд, на север, потом на автобус, в горы, а сокровище её сердца уже сидит на террасе маленькой гостиницы в Манали, где возле домов старухи ткут на станках яркие коврики, а между ними ходят мелкие козы; там сидит её любимый и держит у сердца клубок цветной шерсти, а конец нитки у неё в руке, и нитка натянулась.
Моторикша припарковался к тротуару, Таня слезла с мотоцикла, расплатилась, купила у лоточника мандаринов, а в вайншопе - маленькую бутылку красного из Махараштры и, спускаясь по ступенькам, едва не врезалась в низенькую старушонку с короткими седыми кудряшками. На дне тёмных глаз старушки полыхала чёрным дымом боярыня Морозова, но голос был тихим и жалобным.
- Доченька, помогите мне, пожалуйста, я, кажется, потеряла свой автобус.
Таня посмотрела в старушкин билет и поняла, что нет, не потеряла, и вообще это тот же автобус, на котором собирается ехать она. Услышав это, старушка просияла, начала многословно благодарить и рассказывать, как она здесь ко всем  обращалась по-русски, но никто не понимал, а вот Таня поняла, и какое это чудо, да ещё и один автобус. Таня молча мыла мандарины. Парень из транспортного агентства спросил: «Your mom?»; Таня поспешно ответила: «No!», протянула старушке мандарин, подхватила пару из её многочисленных нелепых сумок и двинулась к слипер-басу.
Старушка была такой же нелепой, как её сумки, суетливой, бормочущей под  нос непередаваемую мешанину слов, в которой всплывали знакомые Тане санскритские корни. Волочила за собой обшарпанную чёрную тележку на колёсах («Там книги», - потупившись, объяснила она и рассыпалась неловким хихиканьем).
Кое-как дотащили сумки, сгрузили их в багаж, ёжась, вошли в ледяное кондиционированное нутро. Таня обнаружила, что полка Анны Сергеевны (старушка успела представиться) – прямо над её полкой, и предложила поменяться местами, чтобы старой женщине не пришлось скакать по неудобной лестнице. Достала свой плед, потребовала у водителя одеяло для Анны Сергеевны. Открыла пачку бумажных салфеток, намочила водой из бутылки и забила импровизированным папье-маше решётку невыключаемого кондиционера над головой. Сделала то же самое на полке Анны Сергеевны, оставив ей бутылку, к которой та сразу жадно присосалась. Всё это время старушка без умолку вещала. О своём покойном муже; о том, что пять лет провела в «Сознании Кришны», но потом ушла оттуда, потому что все они жулики; о внуках, которых оставили со второй бабушкой, а она не знает литературного русского языка и испортит детей; о дочери и зяте, которые приехали с ней из Варанаси, купили ей билет на самолёт и укатили в очередной ашрам, оставив её у моря в Арамболе с обещанием встретиться в аэропорту и вместе улететь в Москву – а самолёт как раз завтра вечером. О том, как Анна Сергеевна добиралась из Арамболя в Мапусу, и что при этом чувствовали её попутчики, Таня предпочитала не думать.
Закончив все приготовления, Таня забралась на спальную полку и с наслаждением вытянулась. Она мечтала, наконец, перестать изображать заинтересованное внимание, надеть наушники с аудиокнигою, выпить холодного вина, закусить мандаринкой и постепенно погружаться в сон, глядя из-под слипающихся век на полную луну, плывущую за окном автобуса.
Но старушку разобрало поговорить, а Тане было неловко её перебивать.
- … да, самолёт завтра вечером, но это ничего. Я знаю, в Мумбае есть хорошая библиотека…
- Давида Сассуна, - вставила Таня.
- Да-да, так она и называлась. Может, меня туда пустят поработать на денёк. Ну а почему бы им не пустить, в Бенаресе же пустили, как только я рассказала про свою работу. Ну а если и не пустят, ничего – посижу там на лужайке со своими книжками, как раз скоротаю день.
- А что у вас за работа? – слегка заинтересовалась Таня.
- Танечка, вы меня совсем не слушаете. Я бывший доцент Санкт-Петербургского университета, бывший, потому что эти проклятые интриганы выгнали меня оттуда из-за «Сознания Кришны». Я преподавала санскрит и пали, студенты меня очень любили. А темой моей научной работы были неприкасаемые, чандалы, далиты, хариджаны – их тут называли по-разному в разное время. И я пишу большую книгу, хочу уже закончить её, издать, и заодно защитить докторскую хоть на старости лет, утереть нос кафедральным шарлатанам. Вот я и попросила детей взять меня с собой в Бенарес, чтобы поработать в университетской библиотеке с родными материалами, а в Бенаресе упросила их пустить меня в библиотеку – там же всё строго, только по пропускам. Как упросила? По-русски и немного на санскрите, я же не знаю ни хинди, ни английского. Как они меня поняли? А с Божьей помощью!
Говоря о научной работе, Анна Сергеевна почти утратила косноязычие и стала держаться увереннее.
- Надо же! – Таня сильнее свесилась с верхней полки, - а я пишу кандидатскую про еврейскую общину в Керале, и как раз ездила в Кочин за материалом. Удивительное дело – это едва не единственное место, где евреев совсем никогда не ущемляли. Такая уникальная терпимость. Наверное, потому что индусы в принципе более мирные и терпимые, чем европейцы. И всё равно их сейчас осталось в Кочине всего человек пятьдесят – остальные уехали в Израиль…
- Нет, деточка моя, - печально и чуть торжественно ответила старушка, - это потому, что у них и без евреев есть кого не терпеть. Давайте я вам как востоковед востоковеду  расскажу про текст, над которым я работала в Бенаресе. Он очень интересный и познавательный, вам понравится. Спускайтесь на мою полку, вам же, наверное, неудобно оттуда слушать.
Таня бросила прощальный взгляд на бутылку и спустилась.
- Так вот, Танечка, жили в южных землях  чандалы. Обычные чандалы, каких много: ели, что придётся, одевались, как попало, грамоты, конечно, не знали. Делали пальмовое вино, тем и жили. Думали они, как и все чандалы, что причина такому низкому рождению – то, что в прошлой жизни они плохо следовали дхарме. Поэтому теперь их дхарма ещё более тяжёлая, и исполнять её надо ещё более ревностно, чтобы в следующий раз не родиться свиньёй, псом, голодным духом или голой кротовой крысой.
Пришёл к этим чандалам господь Чандала-ишвара в облике бродячего факира по имени Прабу и поселился среди них. Построил себе лачугу из чего придётся и зажил, как все они, только воздерживался от нечистой еды и не брал чистых вещей левой рукой – а ещё предавался аскезе. Как-то приступили к нему чандалы и спросили:  зачем ты, Прабу, пытаешься соблюсти свою чистоту – ты же, как и мы, нечист от рождения и чистым никогда не станешь.
И ответил он: «Я чист по рождению, потому что я господь Чандала-ишвара. А если вы будете делать, как я, то рождения своего не измените, но избавите себя от той скверны, какой возможно избежать».
«А как ты нам докажешь, что ты господь Чандала-ишвара?» - спросили чандалы.
«Я отвечу на ваш вопрос, только сперва принесите мне чашку вашего пальмового вина», - ответил он.
Удивились чандалы, что факир-аскет попросил пальмового вина, но пошли с глиняной чашкой туда, где стояли кувшины с вином. А когда увидели, что вместо вина изо всех кувшинов льётся свежее молоко, удивились ещё больше.
А потом Шива (а Чандала-ишвара – это титул именно Шивы) сказал: «Любой, кто хочет превзойти свою жизнь или жизнь своего рода, может прийти ко мне и стать тапасья. Голодать, бодрствовать, резать своё тело, стоять в асане дерева между четырёх костров. Аскеза соберёт тапас , и тапасья сможет стать чакравартином – тем, кто поворачивает колесо жизни, как великие цари и святые подвижники. А кто не чувствует в себе сил повернуть колесо жизни – также придите ко мне, и я дам вам новый закон. Исполняя его, вы исполните свою дхарму и приготовите себя для лучшего рождения – но также и сделаете более чистой и свою жизнь, и жизни тех, кто делит с вами это горькое рождение, и жизни тех, кто родится после».
Многие чандалы пошли за ним и стали жить по новому закону: не ели мяса, одевались скромно и чисто, два раза в день совершали омовение и молились господу Шиве и Шри Бхадракали; а ещё изучали грамоту и Веды, а нечистую левую руку всегда держали за спиной. А главное, никогда больше не делали пальмового вина. Стали они жить почти так же чисто, как живут брахманы, и даже священный шнур стали носить через плечо.
А некоторые приблизились к господу Шиве особо, и он учил их держать аскезу и повторять в уме святые имена. На пути аскезы получили они чудесные сиддхи: могли летать по воздуху, превращаться в зверей и птиц, лечить больных и оживлять мёртвых.
Узнали об этом брахманы той земли и нажаловались князю, что нарушается дхарма, и чандалы подражают высшим варнам. Не ровен час, мир перевернётся, будут чандалы совершать пуджу перед богами, а то и метить на его, князя, место. Рассердился князь, приказал схватить факира Прабу и казнить его. Но когда истерзанный труп факира уже готовились отдать собакам – кровь его вдруг вернулась в жилы, раны затянулись,  – и перед  оцепеневшим князем предстал господь Шива во всей своей грозной славе. Князь закричал и упал замертво, а его наследник поклялся, что больше никто не тронет добродетельных чандал; а если они и их потомки будут блюсти свою чистоту и через сто пятьдесят лет, то к этому времени княжеским указом из чандал они станут вайшьями.
Так и случилось. Сейчас эти бывшие чандалы живут в Керале южнее Кочина, возделывают землю, держат магазины и даже занимаются политикой. Когда они переезжают с места на место, то везут с собой землю из прежнего домашнего святилища. Первое, что они делают, приехав на место нового дома, - высыпают эту землю и возводят новое святилище. Их жизнь гораздо более строгая, чем жизнь других каст. В еде они воздержаннее джайнов, а мужья сходятся с жёнами не для радости, а только для зачатия детей – всё это в память о великой аскезе господа Чандала-ишвары, которая сделала их вайшьями из чандал . Рассказывали, что сам господь Чандала-ишвара был безбрачен после рождения своей дочери Бхадракали, которая помогала ему заботиться об этой земле, и к которой, кроме прочего, приходили женщины, родившие троих детей и желающие принять аскетические обеты.
- Безбрачный Шива – это поперёк всего прочего индуизма. А как же священный брак с Богиней-Матерью? Как же шивалингам, в конце концов?
- Танечка, вы зрите в корень, я как раз ради этого ездила в Бенарес. Пока дочка с зятем сидели в ашраме у своего бабая, я каждый день ездила в университет и просила хоть одним глазом дать посмотреть на ту рукопись, которую они недавно нашли. А в рукописи воспроизводятся собственные слова Чандала-ишвары, что когда звёзды сойдутся правильным образом, он женится на своей невесте Каньякумари. В прошлый раз, когда был такой благоприятный момент, злокозненный брахман Нарада сорвал свадьбу. Церемония могла состояться только в безлунную ночь, единственную на много веков, и когда Чандала-ишвара шёл со свитой в дом невесты, притаившийся Нарада трижды крикнул петухом, чтобы убедить божественного жениха, будто тот опоздал к началу ритуала. Он поверил и повернул домой, Каньякумари осталась вечной девой и ожидает его возвращения, а рис, заготовленный для пира, так и остался не сваренным. Его окаменевшие зёрна до сих пор находят на побережье, среди песка, ракушек и камней. Говорят, что когда придёт время и Чандала-ишвара женится на Кумари, всякий, кто нашел на керальском побережье камешек в форме рисового зерна, станет гостем на свадьбе - а весь рис будет собран  и приготовлен с овощами, рыбой, специями и кокосовой мякотью.
Вот почему Чандала-ишвара отвергал любовь женщин той страны. Он не гнушался любовью и не призывал бывших чандал к жизни без радостей плоти, а хранил верность своей невесте-богине, в честь которой был назван город на крайнем юге, там, где кончается Индия и начинается долгий Индийский океан.
Боюсь, правда, что даже если об этом узнают те бывшие чандалы, они, скорее, будут говорить, что рукопись поддельная, чем смягчат своё отношение к любви и браку. Социальные структуры очень упрямы и косны, Танечка.
Тут Таня зевнула, и старушка смутилась: «Ложитесь спать, моя дорогая, не буду вам мешать».
Таня пожелала ей доброй ночи, забралась на свою полку, задёрнула занавески и с наслаждением сделала первый долгий глоток из всё ещё холодной бутылки.
Когда минут через сорок Таня спустила ноги в узкий проход между полками и пошла вперёд по автобусу, она бросила взгляд на нижнюю полку. Между незадёрнутыми шторами виднелось лицо спящей старой женщины. В лунном свете оно казалось молодым и твёрдым, со спокойными веками, тенью от неожиданно густых ресниц, нежными полными губами и гордыми дугами бровей. Таня села на ступеньку сбоку от водительского кресла, час смотрела на дорогу за огромным лобовым стеклом, потом вернулась на место и проспала до утра.
- Я вот что решила, Анна Сергеевна, - сказала Таня, глядя на совсем заторможенную с утра старушку, когда они вышли из автобуса и направились к таксистам, ожидающим невдалеке, - вы не будете сидеть на лужайке в библиотеке Давида Сассуна, а поедете со мной в гостиницу, примете душ и отдохнёте до вечера. А вечером я посажу вас в такси, и вы поедете в аэропорт. Денег не надо! – она заметила протестующий жест Анны Сергеевны, и её голос сорвался на детскую чуть визгливую ноту. Потом поможете кому-нибудь, кто будет нуждаться,  - добавила она уже спокойно. Мне знаете сколько помогали? Давайте позвоним с моего телефона вашей дочери. Как, вы говорили, её зовут - Светлана?
Гостиница располагалась на первом этаже старого викторианского дома. На козырьке над дверью ворковали голуби, перед входом росли деревья с белыми цветами и роняли лепестки на тротуар и на дремлющего на табуретке молодого парня – не то охранника, не то таксиста, не то сотрудника гостиницы. В десяти шагах от дома была набережная, внизу шумело море. Таня и Анна Сергеевна вошли с нарастающей жары в прохладный тёмный подъезд и были проведены в две тесные высокие комнаты с обшарпанными стенами, жёсткими матрасами, кусачими одеялами и ветхим, но чистым постельным бельём.
Таня выпила воды, приняла душ, надела чистую одежду и вышла во влажную пыльную жару – просто прогуляться. Она очень любила старый Мумбай, весь этот большой меняющий очертания район от вокзала Виктория и до моря. Любила длинные тенистые улицы, старые дома с лепниной и медными табличками, фонтаны, готические соборы, маленькие художественные галереи среди магазинов с тканями и духами. Это было, пожалуй, единственное место в Индии, где она чувствовала себя в привычном нормальном городе – несмотря на нищенок, спящих на тротуаре, на стаи тощих собак, на чужие звуки и запахи. Она бродила здесь и вспоминала то Краков, то Одессу, то редкие жаркие дни в Петербурге. Если бы побывала в Лондоне, возможно, вспоминала бы и Лондон. Похожее ощущение было в Кочине и в Старом Гоа, но там всё экзотичнее, ярче – наверное, потому, что строили не англичане, а португальцы. Дошла по набережной до Ворот Индии, обгоняя прогулочные коляски для туристов, запряжённые белыми лошадками в сбруе, блестящей от мишуры. Посмотрела выставку на первом этаже галереи «Джехангир», десять минут простояла перед огромным полотном с призрачными золотистыми деревьями, написанными тонкой кисточкой. Зашла в художественное кафе в галерее и выпила кофе с ломтиком настоящего яблочного пирога. Купила билет в музей принца Альберта и пару часов гуляла по прохладным залам, любуясь выставленными редкостями. Протиснулась сквозь хищную перистальтику торговых рядов на Козуэй, нырнула в свой переулок, вернулась в гостиницу, упала на жёсткую кровать под вентилятором и закрыла глаза. Разбудил её стук в дверь: портье сказал, что старая леди хотела с ней поговорить, но не могла её найти.
В комнату ворвалась взволнованная Анна Сергеевна и прямо с порога заявила:
- Я поеду не в аэропорт, а в Кералу. Как можно обменять билет?
- Боюсь, что уже никак, слишком поздно. А что случилось?
- Я Каньякумари, и через три дня в город с моим именем придёт мой жених.
То, что полыхало на дне её глаз, поднялось к поверхности.
"Чёрт, кажется, старушка окончательно рехнулась", - обречённо подумала Таня, - "как же некстати".
- Но Анна Сергеевна, вы же сами вчера сказали, что Каньякумари была юной девицей. А вы вдова и мать взрослой дочери, и, простите меня, уже не очень юная.
- Деточка, - тёмное пламя снова скрылось, и глаза в морщинистых веках подёрнулись слезами, - я знаю, что когда я приеду туда, это уже не будет иметь никакого значения. Через трое суток я должна ждать его в своём храме, там, где земля обрывается в океан, и когда один день уже закончится, а второй ещё не начнётся, погаснут все звёзды, он придёт ко мне и время прекратится для меня. Он сам сказал мне это. Сперва бог пришёл ко мне во сне прошлой ночью (Таня вспомнила неожиданно молодое лицо на подушке и вздрогнула), но я не поверила ему. Тогда сегодня я наяву услышала его голос и вспомнила, где я должна быть. Пока его голос звучал в моих ушах, я ничего не могла видеть, кроме яркого синего света, мои ноги приросли к полу, а в руках было не больше силы, чем у новорождённого ребёнка. Он сказал мне, чтобы я пришла – и я приду.
- А как же дочка? А внуки? – Таня пыталась собрать реальность, расползающуюся на глазах.
- Когда всё случится, они не будут моими дочкой и внуками, так сказал бог.
- Но вам же будет их не хватать?
- Он сказал, я буду знать о них как об одной из нитей в ткани бытия, и этого будет достаточно. Купи мне билет туда, пожалуйста, Танечка, - решительный тон старушки сделался плаксивым, - я могла бы сама, но я не знаю английского языка. Я тебе дам немного денег, всего пятьсот рупий, но хоть сколько, больше у меня не осталось.
- И местных языков вы тоже не знаете, - Таня прятала глаза, отпихивая протянутую купюру, - как же вы можете быть невестой индийского бога, если вы даже не индианка?
- Дух дышит, где хочет, - наставительно сказала Анна Сергеевна и хихикнула.
Снова постучали в дверь. Портье сказал, что приехал заказанный таксист и спрашивает, куда везти.
Таня смотрела на Анну Сергеевну – глаза старой дамы были полузакрыты, а руки сложены перед грудью так, как будто она сжимает конец золотой нити, и нить натянулась.
Зазвонил телефон, на экране высветилось имя Светланы. Нужно что-то решать, прямо сейчас.
 

Link | Leave a comment {22} | Add to Memories | Share

txt_me

легко узнать

Apr. 20th, 2014 | 11:33 pm
posted by: krissja in txt_me

Проснувшись на голом полу под всеми пятью одеялами, Анечка поняла, что сэкономить не удастся: матрас совершенно однозначно не держит надувку. "Или поддувку?" - раздумывала Анечка, пытаясь перед самой собой сделать вид, что она еще не проснулась. "Надо кровать, увы. Кровать - это глагол неопределенной формы: я кроваю, ты кроваешь... что ж так холодно-то, юг же", - вздрогнула она, выпрастываясь из-под одеял. "Ничего, через неделю перевезу Ресси, будем спать в обнимку, будет тепло, а у Ресси когти, какой тут матрас..."
Пока вентилятор прогревал воздух в ванной, а бойлер грел воду для душа, Анечка сделала растяжку, потом еще немножечко попрыгала, и, дождавшись комфортных сорока пяти градусов, нырнула в душ. Через пятнадцать минут она уже звонила своему риелтору.
- Цветелина, привет. Да, все хорошо, квартира супер, только ты была права - мне нужна кровать. Подскажи, пожалуйста, в городе есть большие мебельные магазины? Ага, отлично, спасибо. Да нет, не волнуйся, сама справлюсь. Спасибо, дорогая, и тебе хорошего дня.
"Справлюсь я сама, угу, конечно же", - думала она, спускаясь по лестнице. "Как я буду объясняться? Легко сказать - вызови такси. Во-первых, я не знаю телефона, а во-вторых, что я им скажу? Здрасьти, я Настя, мне нужно немножечко покровать?"
Выйдя на проспект, Анечка оглянулась почти без надежды - и увидела, как из-за поворота медленно выезжает желтая машина.
- Такси, такси! - замахала она рукой; водитель затормозил, Анечка распахнула дверь.
- Хеллоу, сэр, кен ю гоу ту зе...
- Нормално, - отозвался немолодой водитель. - Ви можете и говОрите порусски.
- Ох, какое счастье! - выдохнула Анечка, рухнула на переднее сиденье.
- Куда ви следуете?
- Скажите, вы знаете мебельный центр "Лазур"? - почти без надежды спросила Анечка.
- Знаем да, - отозвался водитель. - А что ви хотите кУпите?
- Мне, знаете, нужна кровать. Или диван. Что-то, на чем спать. Я думала, матраса хватит - а он сдулся, знаете, так неудобно...
За пять минут пути Анечка рассказала водителю почти все, о чем он, вполне возможно, спросил из простой шоферской вежливости: и о надувном матрасе, которым ее снабдили друзья, проводящие здесь уже пятое лето подряд, и о квартире, которую она вот только что купила, "и если вы меня сейчас спросите - я скажу, что понятия не имею, почему хотела именно без мебели; то есть я помню, как думала устроить все по-своему, но, знаете, это довольно сложно делать без денег, а пенсия у меня совсем небольшая..."
- Пенсия? - удивился водитель. - Такая молодая - и пенсия?
Анечка улыбнулась:
- У нас с сорока пяти лет. Нет, не везде у нас, не по всей стране, я имею в виду, извините, я вас совсем запутала. У нас в воздухе пенсии ранние.
Водитель уважительно покосился на Анечку.
- Нет, я не летчик, если вы об этом подумали; я стюардесса. Теперь уже бывшая, - Анечка вздохнула. - Решила на пенсии перебраться к морю. А что, хорошо - тепло, фрукты... Только очень холодно, - протянула она жалобно.
- Баба Марта - как это нарусски? - сердится. Може теплом ласкает, може холодом подует. Вот он, лазур, - сказал водитель, останавливая такси.
- Ой, спасибо, сколько с меня?
Уплаченная сумма показалась Анечке ничтожной.
- Простите, а как вас зовут?
- Я Тодор, - отозвался водитель, протягивая ладонь для рукопожатия.
"Точно, они тут все здороваются за руку", - А я Анна. Тодор, а можно мне вашу визитку? Вы так хорошо говорите по-русски, а я тут совсем недавно - пока ничего не понимаю, что, как, а мало ли что нужно будет...
- Да, конечно, - Тодор пошарил по карманам, достал бумажник, шумно выдохнул, вынул оттуда белый картонный прямоугольник, - Вот тут смотрите, мой номер джиэсэм, это мобилни, а вот адрес в интернет. Я очень известный таксист в интернет, если напишете в гугле "тодор такси" - все ссылки на меня будут. Постоянно приезжает англичани, немски, руски, все меня ищут - Тодор, вези нас на Златни Пясци, Тодор, вези нас на аэропорт, очень известный. Вам так что нужно будет - пожалуйста предупредите - я могу бит занят, как это говорить - занят? Разбираете ли?
- Вполне разбираю, вы отлично говорите, - кивнула Анечка.
- Вчера встречал один немски - знаете ли, как зовут? Петер Швайненграйн.
- Вот это фамилия!
- ТакА! Жена моя три раза печатала - я все таблички с собой взял, все равно неправилно. Я ей говорил - напиши просто ПЕТЕР. Так она - нет, надо фамилия.
"Интересно, он по-болгарски писал фамилию, кириллицей?" - подумала Анечка. "Не завидую я господину немцу Петеру".
- А что же вы из письма фамилию не вставили?
- Как это? - не понял Тодор.
- Ну, он же вас в интернете нашел, правильно я поняла?
- Нэ. По джиэсэм. По телефон позвонил. В интернете на мой уэб-сайт есть телефони и электрона пошта, он по телефони звонил.
- Ой.
- И так постоянно! Имена сложные, запиша неправилно... Пачка бумаги на сезон! Картридж принтера на сезон! Работа...
- А вы в файлик вкладываете распечатку с именем, так?
- ТакА, - кивнул Тодор.
- А положите туда лист красной бумаги. Вас сразу видно будет.
Пару секунд Тодор молчал, сраженный красотой идеи, а потом хлопнул рукой по рулю и разразился длинной тирадой по-болгарски, из которой Анечка поняла только "супер" и "отлично".
- Это же мне на весь сезон хватит! Один лист бумага. Один файл. Цэлое лето! Ана! Вот это вам спасибо большое!
- Рада, что вам понравилось, - улыбнулась Анечка.
Распрощавшись с очень довольным Тодором, она зашла в магазин - и через полчаса уже договаривалась на кассе о доставке кровати. Девушка-продавец по-русски не разговаривала, но отлично понимала - и, передвинув время доставки гигантского дивана и восьмиместного стола со стоульями, попросила грузчиков довезти Анечкину кровать прямо сейчас, а саму Анечку взять с собой в кабину.
Так что следующую ночь - и все последующие, - спала Анечка в комфорте. А потом и остальную мебель докупила, и даже гостевой диван - как она шутила сама с собой, у человека, переехавшего на пенсию к морю, сразу появляется множество друзей, и даже давно молчавшие родственники резко активизируются.
Не каждый раз, но иногда, выходя из аэропорта с очередной подружкой, Анечка видела Тодора с красной табличкой без имени. Все остальные - турагенты, таксисты и просто встречающие - стояли с белыми листами бумаги с надпиясми "анта-тур", "светлана" или "ренессанс" - а Тодора было видно издалека.
В самую жару у Ресси началась одышка, к тому же собакам запретили приходить на городской пляж - и Анечка решила уехать с ней в горы до августа. А, вернувшись, поехала в аэропорт встречать сестру с племянником - и ахнула.
Зона прилета расцветилась разноцветными табличками без единой надписи. Алый, голубой, салатовый, оранжевый, три тона зеленого - никаких имен, только листы бумаги в файловых папках. Некоторые турагенты держали папки солидных цветов - но тоже без надписей, даже без логотипов.
- Наташка, погоди, я посмотрю Тодора, - остановила Анечка сестру.
Людей с красными листками бумаги оказалось трое, и да, Тодор был одним из них.
- Видите, как получилось, - сказал он после длинного приветствия. - Все теперь как я, меня опять не видно. Что могу делать?..
- А знаете, - ответила Анечка после короткой паузы. - Нарисуйте на листе смайлик.
- Какво?
- Сейчас. Наташка, ручка есть? Вот, давайте сюда ваш лист. Глаза вот и улыбка, и в круг. И пусть все ваши пассажиры знают, что вы ждете именно их. С улыбкой.
Пока сестры ждали такси - Анечка уже давно разобралась с тем, как делать это по телефону, и пользовалась услугами самой недорогой компании, - Наташка с удовольствием отслушала историю Тодора.
- Так теперь, поди, все смайлики будут рисовать?
- А неизвестно, - пожала плечами Анечка. - Видишь, как тут все быстро. Через две недели буду тебя провожать - посмотрю, у кого что: у кого смайлик, у кого ключик, у кого флажок. То-то будет красота!


кажется, опоздала?.. тему взяла от benadamina, "Расшифруй это".

Link | Leave a comment {4} | Add to Memories | Share

txt_me

Те, к кому приходит Анна

Apr. 21st, 2014 | 03:10 am
posted by: silver_mew in txt_me

Анна едет в автобусе и смотрит в окно. В окне ничего не видно, только смутное Аннино отражение, потому что снаружи в автобусное стекло изо всех сил лупит ливень. У Анниного отражения некрасивое, перекошенное лицо.
Напротив Анны сидит женщина с закрытыми глазами: она спит. Ей снится сон.
Во сне женщина, которую зовут Лариса Георгиевна, живёт в крохотной однокомнатной квартирке, у неё больные суставы, а цены опять взлетели, лекарства стоят ужас сколько, сходить бы в магазин, купить молока, да тяжело спускаться с пятого этажа, дом без лифта, а попросить некого, почтовый ящик пуст, телефон давным-давно не звонил, дочь уехала и пропала с концами, совести у неё нет.
Спящая женщина мотает головой и что-то бормочет. Анна внимательно рассматривает потоки воды, бегущие по стеклу.

В спальне темно, шторы плотно задёрнуты. На кровати лежит мужчина. Ему снится сон. Зал, полный людей, которым невозможно смотреть в глаза, кто-то обращается к нему с вопросом, на который он не может ответить, только ещё ниже опускает голову и молчит, желая, чтобы всё как можно скорее закончилось, и его отвели назад, в камеру, туда, где, по крайней мере, его никто не трогает. Мужчина во сне дышит ровно и глубоко, только всё сильнее сжимает кулаки.
Анна сидит на полу рядом с кроватью и гладит кошку. Кошка вытягивает шею, чтобы Анне было удобнее гладить.

Денис видит сон, в котором его нет. Юлька ходит расстроенная, но не плачет, зато мама плачет целыми днями, и Генка говорит, знаешь, Юль, я так не могу, только от этого почему-то совсем не радостно, может, это потому, что некому радоваться, раз самого Дениса больше нет, а мама всё плачет.
Анна болтает ногами, сидя на подоконнике. Двенадцатый этаж, город отсюда как на ладони, жаль, звёзд сегодня почти не видно, небо в тучах.

Нина во сне поступила на вожделенные финансы, сделала карьеру, работает там, где ей даже не мечталось, и очень счастлива, родители гордятся и ставят в пример Светке, далась ей та биология, в школу, в училки пойдёт, куда ж ещё, а ты, Нинка, такая молодец, года через три квартиру купишь.
Рядом с Ниной на кровати сидит Анна, поджав под себя ноги: от открытого окна по полу дует.

Каждый раз в руках у Анны – зонт с чёрным куполом, раскрытый над головой спящего. Каждый раз Анна терпеливо ждёт, слушая чужое неровное дыхание, крепко держа зонт в руках. В такт этому дыханию купол зонта чуть заметно колышется.

Никто из тех, к кому приходит Анна, ничего не вспомнит, когда проснётся. Люди редко помнят плохие сны.
Анна знает, что вечером Лидии Георгиевне позвонит дочь, и та скажет: конечно, рожайте, не думайте, я помогу, если с садиком не получится. Что Нина пойдёт на исторический, хотя отец будет её отговаривать.

Она встаёт с сидения в автобусе. Спрыгивает с подоконника, поднимается с пола, спускает ноги с кровати. Складывает чёрный зонт и уходит.



Тема от a_str, катастрофа – пройденный этап, и немного от chingizid, три дня без Анны.

Link | Leave a comment {6} | Add to Memories | Share

txt_me

На тропе

Apr. 20th, 2014 | 03:54 pm
posted by: rezoner in txt_me

Он шел по этой тропе уже второй день и хорошо понимал, что долго не протянет.

Говорят, раньше здесь была железная дорога, потом рельсы и шпалы убрали, осталась тропа, ровная, без подъемов и спусков. Щебенка хрустела под ногами, терпко пахло остывающим креозотом – днем было жарко. Худосочная трава пробивалась между камней, а по обе стороны тянулся бесконечный темный и сырой лес. Два раза он пытался свернуть, но увязал в колючих кустах и возвращался, обессиленный, к сравнительному комфорту тропы.

Дни сейчас долгие, одно утешение. Часа три-четыре у него есть. Не может же быть, чтобы не встретилось жилья. Опять пожалел, что не нашел карт. Но времени вчера не было, хорошо, что успел уйти живым.

Хруп-хруп, щебенка под ногами. Хруп-хруп, хруп-хруп, мы идем по Африке... Вот привязалось, а? Ладно, с песней веселее. Даже с такой.

Он выйдет, это точно. Так не бывает, чтобы он не вышел. Столько раз он попадал в переплет, и каждый раз находился способ. И сейчас найдется, надо только... а что надо? Он задумался, нащупывая правильное слово. Да, вот так будет правильно: надо только терпение и веру. Потому что одного терпения мало.

Хруп-хруп...

Вот же оно! Чуть не пропустил – его бросило в пот. Тропинка отходит влево, совершенно отчетливая дорожка. Он присел на корточки. Вот раздавленная ягода костяники, еще свежая. Кто-то проходил сегодня, самое позднее – вчера вечером. Поднялся тяжело, поправил рюкзак поудобнее. Ну, вперед, значит.

Беспокойство начало томить его исподволь, а вскоре пришлось остановиться. Тропинка явно забирала влево. Он посмотрел в пасмурное небо – без толку, не сориентируешься. Ну, ладно, идем, что еще остается.

Через полчаса сердце упало. Нет, невозможно перепутать. Эту полянку он уже видел, останавливался тут передохнуть и покурить. Да. Вон и тропа, и креозотом пахнет даже здесь.

Ладно, не получилось. Идем снова. Хруп-хруп. Хруп-хруп.

Темнеет, черт возьми. Это плохо. Вторую ночь он не переживет – патронов осталось два, а звери совсем осмелели, слышно, как они ломятся сквозь кусты справа от тропы, перекрикиваются хрипло.

А, вот она снова, предательская дорожка. Эх ты, обратился он к ней мысленно. Я ведь тебе поверил.

А поверил ли? Он вспомнил отчетливо, как приседал посмотреть на ягоду, как медлил и колебался. Обожгла обида за потерянный час, за расхлябанность и невнимательность. А теперь – поздно идти дальше.

Он затянулся последний раз, раздавил каблуком окурок и снова свернул на ту же тропинку.

Уже почти совсем стемнело, когда деревья начали расступаться, и впереди блеснул огонь. И, сперва будто неуверенно, а потом тяжело и ровно ударили колокола.

Это был рассказ по теме от silver_mew : «шесть раз уходил, семь раз возвращался»

Link | Leave a comment {14} | Add to Memories | Share

txt_me

Чужая жизнь

Apr. 20th, 2014 | 09:02 pm
posted by: a_str in txt_me

Я не могу точно вспомнить, с чего все началось. Может быть с альбома, который я нашла в лесу, а, может быть, с той атласной пижамы.
Нет, пижаму все-таки прислали позже.
Альбом я нашла у озера. Корзинка была уже полна, только и оставалось, что съесть припасенные бутерброды, допить чай в термосе и возвращаться домой, я вышла на берег озера, вокруг которого бродила последний час, выбрала местечко, с которого открывается самый красивый вид, села на поваленную березу, нагнулась к рюкзаку - и увидела небольшой альбом в картонном переплете. Он валялся прямо под стволом, поверх него, как нож поперек тарелки, лежал толстый серебристый фломастер.
Альбом был полон рисунков. Точных, уверенных, очень быстрых. Автобусный вокзал. Дровяной сарайчик. Крыши деревенских домов и дач, утопающие в зелени. Люди на платформе железнодорожной станции. Все рисунки были сделаны довольно толстым, темно-коричневым фломастером, тем самым, который лежал поперек альбома. Последний набросок с точностью до последней камышины, до сосенок на дальнем берегу, передавал тот самый пейзаж, с видом на который я села обедать.
Я смотрела на этот рисунок и меня одновременно брали восхищение и тоска. Так легко можно было бы вообразить, что это я полчаса назад присела на поваленную березу, зарисовала озеро в тихий солнечный осенний день, отложила альбом, теперь перекушу и пойду домой. И так очевидно было, что ничего подобного со мной не будет никогда: во-первых, я совсем не умею рисовать, а во-вторых, в лес хожу за грибами, а не за пейзажами.
Альбом я забрала себе - он размок бы после первого же дождя, жалко было оставлять такую красоту. И всю дорогу, пока тряслась сначала в электричке, потом в автобусе от вокзала, думала, думала и думала. Мне вдруг так отчаянно, так истово захотелось себе другой судьбы, не лучшей или худшей, а совсем, совсем другой, где будет что угодно, только не одинокая квартира в панельном доме, нечищенные грибы и много-много дождя с понедельника.
С этим желанием я заснула и заспала его напрочь, потом началась новая рабочая неделя, и я не вспоминала о тех выходных до самого четверга, когда нашла в почтовом ящике извещение о посылке. И вот тогда-то у меня ушло сердце в пятки, потому что никто никогда мне ничего не присылал - все мои друзья живут со мной в одном городе, а родни у меня нет вообще нигде, я приютская.
Посылка могла быть только из той, другой жизни, которую я себе так отчаянно пожелала, поэтому я не удивилась, когда из большой плоской коробки мне на обеденный стол выскользнуло озерцо темно-вишневого атласа, такое прекрасное, что страшно было брать руками. Я подхватила коробку, потащила ее в комнату и там на кровати развернула самую роскошную пижаму, какую только можно было вообразить, насмотревшись фотографии заграничных каталогов одежды. Конечно же, я ее примерила. Конечно же, она подошла мне лучше некуда.
На дне коробки лежала открытка. Я, как была в пижаме, взяла ее в руки и прочла, и только на середине второй фразы поняла, что язык, на котором она написана, не русский, и я понятия не имею, какой, но прекрасно понимаю его.
"Дафна, драгоценная моя, посылаю тебе то, о чем ты просила. Но, по-моему, тебе там нужна пижама на меху. Возвращайся уже скорее из этих кошмарных холодов, что ты там забыла, не понимаю. Целую, Люси".
Что было потом в этот вечер, а после в субботу и воскресенье, я помню только обрывками. Помню, как сначала покупала, а потом собирала чемодан, десять раз складывая в него все необходимое - и каждый раз это было другое необходимое. Помню, как клала в этот чемодан найденный альбом и фломастер, твердо зная, что вот уж это оставить никак нельзя. Помню, как просто упивалась ощущением, что вот теперь, наконец-то, все по-настоящему, что до сих пор кто-то жил мою жизнь, украв ее и присвоив, а, может, случайно нашел, как я нашла тот альбом с набросками. Но теперь я живу свою жизнь сама и больше никогда никому ни за что не отдам. Это ощущение было таким же явным и осязаемым, как темно-вишневый атлас, обтекавший меня от шеи до пят каждую минуту, которую я находилась не на улице.
Иногда я думаю, что пижама была просто пропитана этим ощущением, как рубашка Деяниры - кровью Несса. Какое мне дело, если это яд, думала я, Геракл вознесся в ней на небеса, какое мне дело.
Каким образом я выправила себе документы и билеты - вот это хороший вопрос. Каким-то. Иногда мне кажется, что они уже сразу были на имя Дафны Лемьер, а иногда я вспоминаю, что на момент отъезда я даже не знала свою новую фамилию, только имя. Так или иначе, но через две недели после получения посылки с атласной пижамой я вышла из вокзала в небольшом итальянском городке, уверенно подозвала таксиста и велела ему ехать по тому адресу, который был записан на открытке как обратный.
Люсьенда встретила меня ахами, охами и расспросами, глядя на ее пухлое, круглое личико и слушая болтовню, я продвигалась куда-то вглубь той себя, чью жизнь теперь жила. Мы дружили еще со школы, соседки, подруги не разлей вода, когда мне приспичило ехать в Россию за какими-то только мне известными материалами для работы на степень, она конечно же взялась поливать мои цветы и забирать мою почту, и мы выпили не меньше литра кофе, прежде чем я наконец забрала ключи и вошла в свою крохотную квартирку под самой крышей - терраса этой квартиры была чуть не больше, чем комната и кухонька вместе взятые.
Половина писем были издательские договоры, компьютер ломился от писем с новыми текстами на перевод: моя новая жизнь включала знание пяти или шести языков. Мне пришлось работать без продыху недели две, и только к концу октября я добралась до дна чемодана и вынула альбом с рисунками.
Мне пришло в голову проверить, не умею ли я теперь рисовать. Простейшая попытка нарисовать соседскую крышу показала, что не умею. Тогда я сварила себе кофе, вышла на террасу и, задрав ноги повыше, принялась рассуждать. Я уже выяснила, что новая я знаю шесть языков, причем знаю на уровне гораздо выше, чем "читаю со словарем". Я отлично плавала и совсем не боялась высоты - насчет первого я не была уверена, а вот насчет второго - точно знала, что было не так. Еще я очень неплохо готовила и, кажется, обладала почти абсолютной памятью.
А еще мой письменный стол был полон обрывков с записями, кусками текстов и заметками, а в ноутбуке имелась папка "моя книга". Я ее еще не открывала, но прочла несколько рукописных обрывков. Они были хороши, по-настоящему хороши, и я хотела бы так писать, если бы вообще когда-нибудь хотела бы уметь писать.
Моя новая жизнь нравилась мне почти до боли, и в то же самое время где-то внутри мигала крохотная красная лампочка: я помнила, что зовусь Дафной всего неполных два месяца, что из всех документов у меня только паспорт (если не считать документами договоры от издательств), что запросто в один прекрасный день может объявиться настоящая Дафна Лемьер и отобрать у меня это все: море, террасу при крохотной квартирке, знание языков, ту же Люси, наконец, а ведь я к ней уже так привязалась.
На следующее утро я начала методично и последовательно обшаривать всю квартиру. Я выворачивала ящики и шкафы, заглядывала во все папки и просматривала все бумаги.
Свидетельство о смерти нашлось первым. Потом нашлось свидетельство о рождении, несколько дипломов, аттестат и коробка фотографий. На большинстве фото была я. Такой, какой была в семь, в восемь, в пятнадцать и двадцать пять. В свидетельстве о рождении стояла та же дата, которую я отмечала каждый год. В графе "родители" стоял точно такой же прочерк, как и у меня, а аттестат был выдан специнтернатом.
Как могли два близнеца оказаться в разных странах, думала я, цепляясь, отчаянно цепляясь за слово "близнецы", потому что иначе все превращалось в какую-то совсем уж фантасмагорию. Как могли мы вырасти настолько похожими - но я при этом расти незаметной серой мышью, а она - получая кучи наград и призов, выигрывая литературные и переводческие конкурсы и гранты, путешествуя по всему миру, встречаясь с людьми, чьи имена я не могла произнести, не запинаясь от волнения.
Но слово "близнецы" никак не объясняло ни того, что на мой адрес пришла посылка, предназначенная ей, что вместе с ее пижамой в меня, как в белый лист, впечатались ее знания, ее опыт, ее вкусы и привычки. Вся ее блистательная жизнь - та самая, которую она каким-то образом украла, отобрала у меня, и вернула только тогда, когда умерла.
А если, думала я, это я ее убила тогда, сидя у озера и отчаянно желая вернуть себе украденное - хотя формулировала тогда иначе? Если я взяла и вытолкнула ее, как кукушонок выталкивает других птенцов из гнезда? Если я присвоила себе ее жизнь, оборвав на самой середине интереснейшей, может быть гениальной книги?
Я разрывалась между торжеством победителя и его же чувством вины еще с неделю. А потом наконец прочла все, что было в папке "моя книга". Я читала двое суток, прерываясь только на то, чтобы наскоро сварганить еды - и съесть ее у монитора, не чувствуя вкуса. Рыдала, сморкалась, читала снова.
Вся зима у меня ушла на то, чтобы систематизировать имеющиеся записи и набить на компьютере те, что были сделаны от руки.
Еще год - на то, чтобы восполнить лакуны. Книга была написана кусками, имелась отличная концовка, но полностью отсутствовали завязка и несколько ключевых сцен. Я решила дописать это во чтобы то ни стало. Ради своей - нашей - жизни. Ради того, чтобы эта история была рассказана, а не пропала в столе - как сказал один очень хороший автор, с которым она - Дафна - я регулярно переписывалась: лучшая на свете история не стоит ничего, если она так и не рассказана.
А через полгода мне пришел по почте свежий, пахнущий типографией и клеем сигнальный экземпляр. Я долго любовалась на его корешок, на то, как аккуратно и красиво выглядит напечатанный текст, который я до сих пор видела только на экране, на оглавление и выходные данные. А потом аккуратно поставила его в шкаф к тому самому чужому альбому.
И тут меня что-то дернуло. Я точно помнила, что последний рисунок был помечен точной датой - тем самым воскресным сентябрьским днем. Я посмотрела - точно, двенадцатое сентября. Двенадцатого сентября меня накрыло яростным, тоскливым желанием жить другую жизнь, какую угодно, только не мою.
Я смотрела на эту дату и не знала, смеяться или плакать. Я, значит, захотела? Я убила и заняла чужое место, и, гонимая чувством вины, дописывала неоконченную книгу?
Дело в том, что свидетельство о смерти было помечено ровно одним днем раньше.


----------------------
сработали "Все, что невозможно оставить" от vinah, "хроники небесной почты" от _raido и, кажется, еще несколько, но сейчас уже точно не назову.

Link | Leave a comment {12} | Add to Memories | Share

txt_me

***

Apr. 20th, 2014 | 08:56 pm
posted by: chenikh in txt_me

— А потом заведем собаку. Дворняжку. Возьмем из приюта или вообще на улице подберем. Дворняги — лучшие друзья на свете.
Ида часто так говорила. Возможно, ей казалось, что собака — вершина уюта, высшая точка всех желаний, что-то, что появляется в последнюю очередь — когда все вопросы решены, все проблемы в прошлом, все слезы высохли, а все враги мертвы и больше никогда не побеспокоят нас. К собакам я была равнодушна, но неизменно отвечала:
— Дворняги — конечно, лучшие.
Мы с Идой познакомились около года назад: в городском парке, возле пруда с двумя томными деревянными русалками. Я никогда не знакомилась на улице, и вообще не представляла, как это могло бы со мной произойти. Оказалось, очень просто: привет, меня зовут Ида…
С ней вообще было просто. Она приходила и уходила, ничего не просила, ни о чем не спрашивала. Никогда не оставалась на ночь, как бы я ее ни умоляла, никогда не оставляла меня у себя. Сколько бы ни было времени, она рано или поздно говорила: «Я вызову тебе такси». И вызывала, и я уходила из ее маленькой квартиры на пятом этаже. А в общем, меня никто и не спрашивал.
Я носила ей цветы, покупала у глухой старухи на углу. Она читала мне стихи, очень любила Пушкина.
— И, как чижик в клетке тесной, дома буду горевать и Наташу вспоминать! — говорила она уходя, и обязательно добавляла. — Собаку мы назовем Наташей — в честь тебя.
Я смеялась:
— Как ты себе это представляешь? Собака Наташа!
Это было легко, смешно, нежно — и чудовищно пошло. Это было некрасиво, невыносимо, неправда — и очень хорошо. Мы носились по городу, обедали в кафе и пили вино на крышах, обменивались смс-ками и письмами, смеялись и плакали, созванивались каждые полчаса, почти не касались друг друга — и говорили, говорили, говорили. А ночами — теми ночами, когда Иды не было рядом, — я маялась от стыда и думала, что надо бы завязать, уйти, исчезнуть. Лучше всего — без предупреждения, не оставив даже записки, перестав отвечать на звонки. И свет, свет не включать в квартире по меньшей мере неделю! Давно, усталый раб, замыслил я побег… Но где взять решимости его совершить? Каждое утро приносило мне радость — Иду. Я не могла, я хотела быть с ней и ужасно от этого бесилась.
Бесилась и снова и снова покупала цветы у старухи на углу. Ида моя Ида, мне никогда не было так славно, как рядом с тобой. Если я не найду выхода, мы обязательно заведем с тобой собаку.

Она успела сбежать первой: просто однажды не пришла и все. Мы договорились встретиться у пруда, на том же месте, где познакомились. Я просидела там несколько часов, продрогла, съела четыре гамбургера и два кокона сахарной ваты. Меня тошнило, а Ида так и не появилась.

В знакомую до последнего пятна дверь я звонила так долго, что не выдержали соседи. Дверь тамбура открылась и на меня уставилась толстая сердитая девица лет двадцати.
— Вам кого?
— Иду… соседку вашу… Из сто пятой. Вы случайно не знаете, она дома?
— Из сто пятой? — девица сильно озадачилась и для верности ткнула пальцем в Идину дверь. — Из этой?
Я кивнула.
— Да там же два года уже никто не живет, вы чего? — она подозрительно прищурилась и дернула носом, принюхиваясь. Но от меня не пахло алкоголем, от меня пахло отчаянием. Из-за девициных ног выглядывали две собачьих морды. Кажется, таксы.

Две недели я ходила как во сне. Снова и снова набирала номер телефона Иды, торчала под ее окнами, которые были темны как мое будущее, писала письма — они не возвращались, но и ответа не было. Каждый свободный день я ходила к пруду. Там-то мы и встретились.
У нее был толстый живот и тонкие лапы, у нее текли глаза и уши были все в болячках. В жизни не видела более жалкого создания, даже подумала, что ее было бы гуманнее усыпить, чем спасать. Она прижалась к моей ноге и начала сосать шнурок ботинка. Я не планировала заводить собаку.

Я назвала ее Идой. Ида Вторая. И единственная.

Таская Иду к ветеринару, промывая ей глаза, вкалывая ей лекарства, пытаясь затолкать в маленькую слюнявую пасть таблетки и вынимая из нее остатки чужой воблы, вытирая лужи, спасая ботинки от режущихся зубов, возвращаясь бегом домой — ждет, соскучилась девочка, — я все время думала… Собирая сбитые половики, разыскивая беглянку под чужими балконами, разнимая Иду с чужими собаками, извиняясь перед соседями за слишком звонкий лай, отказываясь ехать с приятелями в кино — меня ждут, ждут, я не могу, — я все время думала одну нехитрую мысль…
Дурак этот ваш Пушкин, думала я. Нет на свете ни покоя, ни воли. А счастье — есть. И когда оно лезет тебе на грудь, и пытается откусить тебе нос, и тянет тебя за штанину, и сжевывает дорогие очки, и скулит в шесть утра от того, что соскучилось и хочет есть, писать и играть одновременно — это понимаешь особенно ясно. Ида моя Ида, счастье мое, отдай бяку!

Через год, когда Ида выросла и стала самой некрасивой и самой избалованной собакой на свете, Ида… та, первая Ида, Ида, которую я почти забыла, прислала мне письмо. «Пора, мой друг, пора! Приезжай, мы заведем собаку…» — вот что было написано в первой строке — той, что показывает почтовый ящик, если у письма нет заголовка.

Я стерла его не читая.


Тема от a_str «А потом заведем собаку».

Link | Leave a comment {15} | Add to Memories | Share

txt_me

хроники небесной почты

Apr. 20th, 2014 | 07:12 pm
posted by: vinah in txt_me

Один человек уехал на заработки за океан, а его ждали дома четверо человек детей, все дочери, и супруга Жанна, законченный невротик.

Вначале все шло хорошо: посылки с джинсами для всех пятерых, жевательная резинка блоками, губные гармошки, дудочки то ли брюки, то ли трубить на весь дом (Жанна вдавливает ладони в пульсирующие виски и шипит сквозь зубы: замолчи, замолчи, змея), индейские бобы какао, платья всем на вырост. Деньги тоже присылал – вначале все вместе ходили на почту, потом два раза в затопленный банк на Садовой, потом в кафе «Сайгон» на окраине города черный засаленный мужик в лисьей маске выдал мятые, скрученные, как фотопленка, купюры дождевого, плесневого оттенка, а потом Жанна где-то откопала ключ от оранжевого пожарного ящика с песком, врытом в землю во дворе около электрощитовой, и раз в две недели, по пятницам, ходила к этому ящику и, оглядываясь, не идет ли кто, торопливо ворочала ключом в трижды крашеном замке, приоткрывала дверцу и нашаривала в песке то пластиковую мыльничку с деньгами, то целлофановый пакетик из-под мексиканского арахиса (тоже с деньгами), то целый черный бумажник – немного поношенный, зато внутри полторы сотни, старшим как раз на школу сдать, требовали на ремонт класса.

Посылки тоже перекочевали из главного почтового отделения за город, надо было достаточно долго ехать на автобусе и выходить около маленького деревянного храма, в котором во время службы поют и выпускают мышек (такой храм: где-то птичек выпускают, где-то мышек, где-то ничего не выпускают, только впускают) – поговорить с худым черным человеком около свечного ларька, и тогда он взмахнет плащом, шатко поднимется, пройдет через все коптящие миром и светом залы, приподнимет ковер и спустится в подвальчик, из которого вынесет две банки с закатками (помидоры, маринованные яблоки) и сверток с чистым, накрахмаленным постельным бельем и кое-какие рубашонки, это прислал одежду, получается, но уже не на вырост, а на уменьшение, на обратное направление, на возврат в возраст крика, трепыхания, терпкой молочной макушечки.  Иногда ездили в другое место, трехэтажный домик с табличкой в одном из микрорайонов: сидели в желтом коридоре и ждали очереди, из-за двери с табличкой «Суховеев» выносили большие черные пакеты с тканями, консервами, едкой охристой краской для стен и пола (пришлось сделать мини-ремонт, не продавать же).

Иногда присылал драгоценности. Старшей дочери крестик золотой (только у Иисуса были глазки из страз, поэтому в школу носить запретили, восьмиклассницы завистливые сучки, прибьют, отковыряют себе на заколки, храни дома). Три тугих некрасивых перстня-печатки, совершенно одинаковых – два медных, зато один из платины. Серебряную ложечку младшей дочери – но с дырочкой посередине (жвачкой залепила, ест суп и хохочет). Обычно такие посылки подороже шли через траву и песок – можно было в обычной песочнице на районе покопаться или, например, в Ботаническом Саду свернуть на запретный лужок и идти десять шагов влево, десять шагов вправо, потом снова десять влево, и вот сверточек, и в нем змееныши из жемчуга, часы «Вояж», шлифованного морского стекла пробки от несуществующих графинов, фарфоровые куколки с палец – на всех, для всех.

Потом уже начались сложности. Иногда долго ничего не присылал. Супруга Жанна, случалось, могла часами и днями ходить где-нибудь по микрорайонам, но ничего не присылал – неделю, две, три. Потом мог блеснуть в пыли хрустящий целлофановый сверточек с пестрыми колготами – хватала, прижимала к груди, бежала домой, внутри себя тихо и монотонно понимала: были проблемы в почтовом отделении, задержали зарплату, обманули с наличкой, обманули с переводом, начальник подвел, в банке перерыв. С деньгами становилось все хуже: иногда ключ не подходил к замку в пожарном песочном ящике, и сбивала все руки, пытаясь открыть – но не открывалось, видимо, кому-то другому что-то присылал, поняла она и будто почернела, осунулась. Проходило время, она спускалась к ящику, проверяла – ключ снова подходил, в ящике лежали оранжевые и жесткие, как баскетбольные мячи, апельсины. Это было извинение - прислал детям фруктов. Кому были остальные, не открываемые ее ключом, те чужие посылки? Кому он присылал деньги? Старалась не думать об этом, ничего не говорить дочерям. Но однажды спустилась к ящику и увидела, что висит чужой, блестящий новый замок, пахнущий дождем, машинным маслом и арбузным сахаром. Было понятно, что ключ можно выбрасывать, не подойдет уже никогда.

Посылки стали приходить все реже, в мышином храме ей стали передавать одни лишь закатки, но часто пустые, с пряной укропной водой, пустой, как слезы; Суховеев с его консервными передачами куда-то уехал и на табличке поселилась надпись «Надпись» (что может быть ужаснее?) Оказалось, что супруг зарабатывает где-то в другом месте, не за океаном, что-то не сложилось с работой. Это супруга Жанна сообщила двум старшим дочерям, когда они потребовали смартфоны, потому что в классе уже у всех есть, а они как лохушки.
- В смысле, не сложилось? – спросила пятнадцатилетняя Маша, накручивая крашеные рыжие пряди на палец.
- Ему там надо было выбрать, письма или посылки, - объяснила Жанна, - Вначале были посылки, а теперь очень тяжело, поэтому пишет письма. И в письмах понятно, что работает теперь другим человеком.
- Покажи письмо, - мрачно потребовала тринадцатилетняя Инга. – Может, это вообще не письмо, как обычно.

Жанна пошла в ванную комнату, долго там гремела пузырьками и принесла письмо, в которое немыслимым образом трансформировалась этикетка от шампуня «Прованские травы и лайм».
- Шампунь принесла, я же говорила, - вздохнула Инга, - Хер нам, а не самсунг.
Жанна зачитала этикетку: «Простите, что долго не писал, не было возможности. Сейчас могу иногда присылать весточку с чистым, а уже потом, когда закончится чистое, буду присылать с грязным. Не знаю, о чем с вами говорить, что вам рассказывать. Иногда мне кажется, что вы – уже совсем чужие, не знакомые мне люди. Поэтому и говорить хочется о простом, о ясном: каковы сейчас ваши имена? Сколько вас сейчас человек? Есть ли у вас собака, присутствует ли среди вас кто-нибудь по имени Лариса? Как я с вами познакомился? Ждете ли вы меня? Иногда мне кажется, что никто никого не ждет, но я вспоминаю то лето в Провансе и понимаю, что ничего не было ближе, никого не было тверже, ты как камень и как трава, лежишь в основе всего, на чем я нахожу себе стол, кровать, жизнь и силы».
- Лето в Провансе, он что, сошел с ума? – поинтересовалась Маша. – Мы в жизни никогда не были в таких местах. Только в Крыму два раза и один в Питере. И на речку ездили еще летом, ну, к обрыву на шашлыки. Может, это не тебе письмо?
- Мне, - объяснила Жанна, - Прованс – это просто как почтовое отделение. Чтобы переслать письмо через прованские травы, надо как бы артикулировать эти травы в тексте. У него сейчас такая работа, что иначе невозможно.

Это все выглядело ужасно логичным, поэтому дочери больше не заикались про самсунг, тем более, что Маше потом подарил смартфон какой-то старшеклассник.

Письма приходили еще несколько месяцев – преимущественно через соль для ванн, гели для душа и пару раз даже через зубную пасту, но потом что-то застопорилось: пару раз были короткие записки на баночках с йогуртом («Я теперь сижу на лошади и вдыхаю пар», «Отмечали собачью Пасху, настаивали песок на кедровых орехах, теперь десять долларов в час»), небольшое письмецо было на упаковке китайского чая – там написал, что перевели работать в китайскую баню и подает голому полотенце, но было сразу понятно, что китайская баня это как бы почтовый индекс, поэтому получилось, что подает голому полотенце, не самая приятная работа.

В какой-то момент письма прекратились: ни один предмет в доме не являлся чем-либо, помимо своей самоочевидной предметной ясности, все как будто окончательно устоялась в своих значениях и перестало двоиться, дробиться и плыть перед глазами. Супруга-невротик Жанна после работы забирала младшую дочь Лизу из школы (вторая смена), долго шла с ней дворами через грязь микрорайона. Как-то их облила с ног до головы грязью проезжающая мимо машина, и Жанна сказала дочери, нервно отряхивающей бледными ручками запачканный подольчик плаща:
- Автомобиль. Его повысили, он теперь уже сам полотенце, им вытирают, им что только не вытирают, даже одетого вытирают иногда. Теперь он зарабатывает нам на машину, скоро будет машина у нас.

Она поняла, что теперь супруг пишет письма через грязное; так оно и было. Через месяц она нашла в грязи мобильный телефон – прислал телефон. Отмыла, включила, позвонила последнему набранному контакту, но трубку сняла женщина и сказала, что сейчас еще пока никого нет, пусть позвонит через неделю. Через неделю около дома остановился большой черный автомобиль, блестящий и красивый, как вечерняя ноябрьская лужа, подернутая синевой и хрупкостью инея – Жанна выглянула в окно и сразу все поняла, заработал на машину. Бежала по ступенькам, почти не дыша, подошла к машине, легла на нее – чистая, теплая, как заокеанский закат. Из машины вышли люди в одинаковых костюмах и протянули Жанне ровную, как капля, металлическую капсулу, похожую на изящный термос.
- Распишитесь вот тут, - показал ей один из этих людей (кажется, их было четверо) единственную пустую строчку в заполненной непонятной вязью бумажной книжице, Жанна расписалась, люди сели в машину и уехали, осталась только Жанна и капсула.

Она принесла капсулу домой, но не могла толком понять, как ей распорядиться: то ли это ключ от заработанной машины (но что нужно сделать, чтобы машина снова приехала? И что делать с четырьмя людьми, которые, судя по всему, прилагаются к машине? Это были те самые, одетые?), то ли это тоже письмо, но о чем? Жанна потрясла капсулу, поставила ее на стол, как будто это ваза. Взяла телефон, отмытый от грязи неделю назад, позвонила по нему и снова спросила, тут ли Игорь. Какая-то веселая взмыленная женщина ответила: тут, тут, Игорь тут, сейчас я его позову, потом долго-долго слышались просто шумы, как будто работает телевизор или где-то вдали гремит вечеринка, и к телефону подошел какой-то Игорь и начал кричать: что, что? Я не слышу, что? Когда вернусь? Скоро вернусь уже, не переживай. Да просто на работе задержался, да! Я же говорил, я же предупреждал, что тут что-то вроде корпоратива, клиенты из Воронежа приедут, ну! Скоро приду, не переживай, чего ты. Ну какая капсула, что ты несешь? Оставь на столе, не прикасайся, ничего не трогай, я приду и все сам посмотрю, что там за капсула. Ничего не трогай, я скоро буду, я уже практически есть, только ни к чему не прикасайся.

Через неделю Жанна позвонила по этому телефону снова, и Игорь снова кричал сквозь какой-то праздничный шум: да я сейчас уже практически выхожу! Просто тут надо еще пообщаться, клиенты приехали, скоро буду! Приготовь что-нибудь, как я люблю, все, не могу больше, потом, потом.

Супруга Жанны звали не Игорем, но она точно знала, что это именно он, просто сейчас он работает Игорем, который все не может уйти с этой дурацкой вечеринки, не может вернуться домой и посмотреть эту чертову капсулу. Наверное, машину у него забрали за долги, а капсула – это вообще что-то страшное. Ну, хоть по телефону может общаться.

Оля, кричал Игорь в трубку, я перезвоню, я просто не могу вообще разговаривать, они наливают, они постоянно наливают, сука, я вообще уже ничего не соображаю! И гремела фоном боевая вечерняя музыка, хищная, как макияж.

После этого Жанна перестала звонить, но тогда ей самой начали звонить какие-то женщины и срочно требовать Олю. «У нас для нее есть важное послание, - говорили женщины, - Ее ждет один человек. Ждет в месте, где никто никого не ждет». Жанна отключала телефон, но ничего не помогало, он все равно звонил и звонил, и когда все четверо ее детей сообщили, что пора как-то с этим всем уже завязывать, Жанна сделала то, что и должна – взяла с собой детей, положила в сумку эту дурацкую капсулу, и отправилась в то место, куда они раньше часто ездили все вшестером, на маленький лесной обрыв над почти детской, кукольной речкой Слепкой, открутила крышечку капсулы (все же это был термос) и аккуратно вылила все содержимое в реку, стараясь не дышать.

Возвращаясь домой, она заметила, что на оранжевом пожарном ящике во дворе больше нет замка, кто-то его сорвал грубо, безжалостно, будто бы ломом.

-       Подождите минутку, - сказала она детям. Дети подошли к подъезду и начали сверлить ее взглядами, полными ненависти.

Жанна присела перед ящиком, открыла крышку и заглянула вовнутрь. Там не было ровным счетом ничего – только желтый влажный песок. Работа закончилась, начался отдых, поняла она. Хотя, конечно, ей пришлось основательно потрудиться, чтобы заслужить отдых от этой изнурительной, неуместной связи с тем, чему нет названия. С тех пор больше не было никаких передач, никаких посылок и никаких писем, дочери выросли, удачно повыходили замуж и родили других дочерей, супруг вернулся с заработков за океаном и привез денег на новую квартиру и загородный дом (оказалось, что его посадили в тюрьму на 20 лет за убийство по неосторожности, а потом выпустили и выяснилось, что толком-то и не виноват, поэтому судился и отхватил гигантскую компенсацию), и все они жили долго и счастливо, и Жанна только один раз все-таки спросила: слушай, а кого я тогда все-таки вылила в реку, кого ты все-таки убил? А он засмеялся и ответил: тебя.


/хроники небесной почты - _raido
мир без чудес - rezoner
никто никого не ждет -  kizune /

Link | Leave a comment {10} | Add to Memories | Share

txt_me

Иерихонская роза

Apr. 20th, 2014 | 07:28 pm
posted by: garrido_a in txt_me

Есть такое растение, и вовсе оно не роза на самом деле. Сухое, жилистое, цепкое и неприкаянное растение жесточайшей пустыни. То, что прорастает и расцветает за несколько часов, раз в сто лет, если повезет.
Вот, например, человек. Допустим, его зовут Лу. В детстве он верил в чудеса. Он сам был чудом: ну правда же, ангельское дитя, золотистые волосы, глаза - отражение неба. Действительно умненький. Действительно кроткий. Чудо-ребенок!
А потом вырос и оказался пидарасом. А мать-то умерла родами. Зря старалась. Отец в отчаянии, в гневе, в громоблещущем облаке проклятий.
Никаких чудес, пошел вон. Вон!
Чтобы ноги твоей никогда.
Вот человек, его зовут Лу. Ему семнадцать. Он стоит на носу большого парома, ветер вышибает из глаз холодные слезы. Он плывет в чужую страну - на отцовы деньги, как последний плевок. Все-таки подальше от греха, чтобы здесь не узнали. Соседи, родня, сослуживцы, не дай бог.
Такое клеймо на всю семью.
С глаз долой.
Никаких чудес, в той другой стране тоже не любят таких, а такие и сами-то любить не очень умеют – опыта нет. Любовь тишком не живет: разрывает путы, покровы, завесы, разрывает сердце, разрывает молчание, а кто не молчит – тот бит, тот сидит...
Не дай бог такую любовь, нельзя любить, никаких чудес.
Никакой любви, один разврат, всё хорошо, не бойся.
Вот человек, его зовут Лу. Ему двадцать три, он уже в другой стране, в третьей, в четвертой, в пятой. Орден не орден, банда не банда, тайное братство, мимо государств и правительств, поперек всех идеологий и границ: исправить мир, исцелить от бесчудесья, бессмысленности, обездоленности. Правда и справедливость, миру шанс, научись быть стойким, научись быть лучшим, научись играть идеями и словами – словом сотворен мир, словом его изменим. Научись стрелять тоже. Любовь? Вот такая? Да пожалуйста, только не среди своих, ладно?
Никаких чудес, иерихонская роза, катись себе, клубок иссохших ветвей, катись по миру, кому ты нужен – только миру в целом, умница и герой, но никому в отдельности.
Так вперед!
Вот человек по имени Лу. Ему двадцать пять. На желтой дороге, в пыли, на корточках, он ковыряет подсохшее слоновье дерьмо, он читает следы – и тень падает перед ним на дерьмо и пыль, такая ровная, такая четкая: раз – и застыла, как по команде. Человек Лу запрокидывает голову, щурит глаза – против солнца, да с его близорукостью, да слишком близко снизу вверх, так и шею свернешь, кто это такой? Не видел его здесь прежде, неужели – из своих, с кем нельзя, никаких чудес, никакой любви?
А он стоит, тот, чья тень перегородила дорогу, ровный, четкий, и всё, и навсегда. На десять лет оставшейся жизни, целых десять лет. Так вот – оба и сразу.
Невротики, что с них возьмешь.
Здесь замедлим бег, здесь тоже никаких чудес, просто один был другому как корабль – резкий, четкий, опасный, во всеоружии, и всегда где-то вдали, где-то недосягаемо, ну разве что на короткий денек вдруг нагрянет, рядом, не поверишь, так бывает... Это ты? О! И если есть дела, которые могут подождать - они подождут, а не могут, ну... Опять телефон. Подожди минутку, я отвечу...
А сам тому - как маяк, свет издалека. Всегда будешь здесь, куда стремится мое сердце.
И я вернусь.
Катись по миру, может быть, где-то и встретимся: ты, я, жизнь... А пока человек Лу живет и работает в родной стране этого второго, в которой этот второй бывает по три месяца в году, и то в глухих далеких городишках и поселках севера и юга, в крошечных портах у самых границ. А у Лу самая работа в центре: газеты, журналы, телевидение, радио, вся агитация и пропаганда. Свое писать – потом, когда-нибудь, когда мы уйдем на покой и заживем мирно где-нибудь вдвоем, ладно? В тихом месте, где никому не будет дела до нас. Чтобы море, горы или холмы, длинные дюны, песчаные косы, камни в оборках пены, сосновый лес… Мы будем старые-престарые, но еще ничего, ладно? Бодрые такие. Ты будешь гулять вдоль берега или сидеть на террасе, или хочешь – у нас будет лодка с парусом, или целая яхта, да? А я буду строчить в блокноте что-нибудь совсем сумасшедшее, где чудес будет напихано так, что валятся через край страниц.
Помнишь, как у Хикмета? «Пришлите мне книги со счастливым концом…»
Напишу сто книг для такого случая.
Никаких чудес. Оба умрут под пытками, с разницей где-то в полгода, один - потому что присяга, вот и не ушел. Переворот, стреляли, казнили, книги жгли - это всё было позже, когда тот второй уже умер.
До последнего пытался остановить накатывающую катастрофу.
Не удалось.
Человек Лу тогда вспомнил, что еще он умеет стрелять. Через несколько месяцев взяли и его.
Никаких чудес. Одного просто выбросили в море, которое он так любил, другой вообще неизвестно где – бросали-то где попало, не стеснялись, прямо на тротуарах, или возле свалки, в реку, или на шоссе, не всем и общая могила досталась, да какая разница?
Умер – и скажи спасибо.
Множество безвремений спустя, в тот же день, когда наконец умер, а может даже и раньше того дня, покрутившись путаницей сухих веток в затоне времени, в завитке течения, он откроет глаза в другом месте, в другой жизни.
Никаких чудес, волной прибило.
И продолжит с того же места: напишет книгу, на которую не хватило жизни, напишет вторую, третью, заговаривая зубы судьбе. Чудес в них будет понапихано столько, что никому и в голову не придет принимать всерьез такую картину мира.
Он же обещал.
Второй прочитает. И десять лет будет обходить стороной, поглядывать издали, наблюдать через блоги и социальные сети, не приближаясь.
Не узнавая.
Никаких чудес: ни один не будет помнить о предыдущих десяти годах, да и вообще. Все в курсе: так не бывает. К тому же ни одного из них больше не будут звать Лу, ни один из них больше не будет военным моряком, никаких кораблей, никаких маяков, никаких газет и радио. Допустим, два педагога в городе посреди великой равнины, работающие не по специальности, а кем придется, лишь бы на жизнь хватало.
Всё на свете делится на то, что может быть, и то, чего быть не может. Например, чудеса. Их нет.
Никаких чудес. Простое устройство мира: анатомия и физиология, гормоны, ликворы, нейромедиаторы, всё такое. Волны и корпускулы. Кванты. Магнитные поля. Электричество и межмолекулярные связи. Гравитация. И что-то еще, чему мы пока не знаем (или никогда не узнаем) названия, не знаем законов и свойств, не знаем правил. Что-то еще, что неминуемо приведет к закономерному итогу. Однажды тот второй все-таки подойдет за автографом, а тот, кого в этой жизни ни разу не назвали Лу, влюбится с первого взгляда. Невротики, что с них возьмешь. А дальше дело пойдет, дальше они уже сами справятся и без этого длинного нескладного заклинания, приворота, наговора, ворожбы…
Да и не действуют заклинания в этом мире, где есть столько химии и физики, алгебры и геометрии, истории и географии, известных и неизвестных законов. Законов, я сказал.
И никаких чудес.


______
Тема от rezoner – мир без чудес.
Очень большое спасибо irmingard за поддержку в процессе.

Link | Leave a comment {17} | Add to Memories | Share

txt_me

он там так и был

Apr. 20th, 2014 | 06:12 pm
posted by: kattrend in txt_me

Лес сухой и ещё весь рыжий, только сосны вверху условно зеленеют тёмными иглами да можжевельники внизу. Лиза валяется на брюхе тёплой скалы, как выдернутая из бутылки и отброшенная пробка, и чувствует себя пробкой. Вырвавшейся на свободу, лёгкой, исполнившей предназначение.

Маша скачет, дети разбрелись по полуострову и аукаются, Богдан сидит на самом высоком камне и барабанит. Дело к вечеру, конечно же, из этого города так просто не вырвешься, он же на самом дне мира. Нужен хороший штопор - а Маша с Богданом очень хороши. А ведь теперь они скоро есть запросят, вот и воды уже принесли - как в старые добрые не испорченные информационными атаками времена, из озера. Лиза нехотя поднимается, разводит костерок, вешает котёл, ложится снова. Скала пахнет тёплым гранитом, земля - сыростью и почему-то грибами, удары бубна нанизываются на закатный свет, как круглые бусины. Счастье есть.

Из леса показываются дети, и вид у них почему-то смущенный. Бандиты глядят потупясь, словно отслеживая предательские корешки, а Алёнка вообще прячется за их спинами.

- Мы его не трогали! - приблизясь, объявляет Мишка, - этот камень там так и был!

- А! - смеётся Лиза, - вы гром-камень нашли! Не волнуйтесь, он и двадцать лет назад так и был. По крайней мере, тогда мы его точно видели.

Дети выдыхают и расслабляются.

- А с чего вы решили, что я буду ругать вас за камень? - вдруг удивляется Лиза.

- Ну, мы слышали, как ты ругала тех, внизу, за ёлочку, - объясняет Мишка, - решили, что вообще нельзя ничего ломать. А мы его не ломали.

- Не прикасались даже, - вставляет Макс.

- Мы копьё кинули, - честно признаётся Алёнка.

- Ооо, - ржёт Лиза, - великие воины! Разбили копьём здоровенный гранитный валун! Да вас бы за это хвалить, а не ругать. Это я только за зелёные насаждения ругаю, не волнуйтесь. Лучше хворосту еще подтащите.

Хвороста в лесу достаточно. Штормило, деревья падали, кусты вырывало с корнем, а электричек до этих мест не настолько много, чтобы туристы всё подчистили.

- Слушайте, дети, - доносится издалека голос Маши, - а покажете мне этот ваш гром-камень? Я только один такой и видела, в Зеркальном, но там совсем не то...

- Э! - кричит Лиза, - не разбредаемся! Скоро макароны будут с тушенкой!

Поздно. Убежали. И Богдан подхватил бубен и убежал.

- Гады вы, а не друзья, - бурчит Лиза и высыпает в котёл макароны. А всё равно хорошо. Лиза ложится на спину, и над ней на фоне разноцветного неба пролетает ворон. Ну да, они тут живут, и филины, и сойки. Один не останешься.

Уже почти темно, макароны готовы, когда вся компания возвращается в лагерь. С целым возом хвороста и в разгаре очередной машиной телеги.

- Говорят, - говорит Маша, - соплеменники до сих пор его там ищут. Обидно же пропасть без вести на совершенно чужой планете только потому, что местных жителей испортил квартирный вопрос.

- Это вы про кого? - осведомляется Лиза.

- Про Кыштымского карлика, - поясняет Богдан. - Слышала, наверное. - Лиза кивает.

- Вот-вот! - восклицает Маша, - самое интересное, как на него в детской поликлинике отреагировали. Людей, мол, лечить нечем, а вы тут инопланетян приносите... И никакого удивления, что характерно.

- Чего я не понимаю, - говорит Лиза, - так это как вы на него съехали. При чем тут - гром-камень и Кыштымский карлик?

- Да не нашли мы этого камня, - смеётся Богдан, - ну и заболтались как-то.

- Вот, - вздыхает Лиза, - вот и я его тогда видела, а потом ни разу не нашла. А ведь полуостров весь - фиг да ни фига. Опять спёрли, аннунаки проклятые.

- Это не мы! - хором выкрикивают близнецы.

***

- Копьём, - тихо говорит Богдан, - валун, конечно, не расколешь. Но и молния в него ударять не станет. С чего бы? Гранит ток не проводит. Но говорят, такие камни имеют отношение к войне богов. Например, Индра пробовал на нём свою ваджру. Или это был работающий прибор, который сломали.

- Не зря же говорят, - вставляет Маша, - что где-то возле Вятки такой камень гудит и журчит.

Дети напряженно слушают. Отлично слушаются истории в долгих весенних сумерках, в тишине скалы. А Лиза не особенно слушает. телеги Маши и Богдана она может предсказать на два километра вперёд. Разве что поворот какой-нибудь случится вдруг - но пока не случается. В пространстве мифа нетрудно ориентироваться, а тут магнитную бурю обещали, то-то так плющит. Камень уже холодный, но есть пенка и плед, а в палатке и теплые спальники.

- А еще говорят, - Богдан еще понижает голос, и дети подползают к нему поближе, чтобы ничего не пропустить, - где-то был заперт в таком камне дракон зелёного света. И один из громовых богов его выпустил, потому что они дружили. Может быть, дракон и был Виракоча - тот самый змей с зелёными перьями, который учил индейцев всяким полезным вещам и обещал вернуться. Но не вернулся, и Кортес въехал на его славе в Америку, как по рельсам. А его в камне заперли. Чтобы не учил. Хорошо, что у такого человека, как Виракоча, всегда должны быть друзья.

- А что, - шепотом спрашивает Алёнка, - он до сих пор где-то здесь?

- Как знать, - качает головой Богдан, - двенадцать тысяч лет прошло. Как знать...

И по спинам у всех пробегает сладкий и тревожный холодок, тот самый, ради которого рассказываются ночные истории.

Все уместились в одной палатке, только Богдан улёгся в тамбуре - внутри, мол, душно.
Только Лиза начинает задрёмывать, прижимаясь спиной к костлявой спине Макса, как снаружи доносится голос Богдана:

- Вылезайте скорее, пока не закончилось! Ну, давайте, давайте, когда еще такое увидите!

Все лезут из палатки прямо со своими спальниками. Вообще-то холодно уже. А по темному небу полощется-струится зелёная лента северного сияния.

- Вот она, магнитная буря! - поднимает палец Лиза.

- Вовсе это не буря, - говорят близнецы по очереди, - это дракон зелёного света, - видишь, мелкая, - похоже, он так тут и был.

- А это точно не мы его копьём из камня прогнали? - опасливо ёжится Алёнка.

- Если это вы, - довольно и торжественно провозглашает Машка, усаживаясь по турецки и явно намереваясь смотреть сияние, пока его не выключат, - то честь вам и хвала.

Близнецы на секунду задумываются, брать ли честь и хвалу, но потом отмахиваются и тоже устраиваются поудобнее.

А дракон вьётся в небе, и ему, похоже, очень там неплохо.


--------------------------------
тема от vinah "Мы даже не прикасались к этому камню"

Link | Leave a comment {5} | Add to Memories | Share

txt_me

Сказки про атамана Щуся

Apr. 20th, 2014 | 03:53 pm
posted by: chingizid in txt_me

- Он, понимаешь, был такой удивительный, невероятный дурак! – сказала Эва.
В голосе ее однако звучало не пренебрежение, а восхищение, способное насторожить всякого отца взрослой дочери, даже если она рассказывает не о новом знакомом, а всего лишь об историческом персонаже, давным-давно мертвом и почти забытом.
Проворчал:
- Это состояние ума сложно назвать уникальным.
- В целом да, - согласилась Эва. – Но иногда глупость проявляется столь потрясающим образом, что уже граничит с гениальностью. Даже завидно. Вот честное слово, сама хотела бы уродиться таким красивым патлатым дураком в бескозырке и гусарском мундире, который ни черта не боится, обвешивает коня жемчужными ожерельями и простодушно уверен, что о нем сложат сказки и легенды, станут рассказывать их на ночь детям, а те – своим. И умер он очень удачно, совсем молодым, до того, как успел хоть немного разобраться в жизни и понять, что никаких легенд не будет, прошли те времена, когда их складывали по любому пустяковому поводу, не повезло. Такой бедный заяц!
Ухмыльнулся:
- Только не говори, что собираешься за него замуж. Мы все же не мормоны*.
- Никогда не одобряла призрачные браки** как разновидность бюрократического насилия над личностью. Впрочем, у меня и так ощущение, что я давно замужем, причем за всей Революционной повстанческой армией сразу. И они исправно выполняют свои супружеские обязанности с моей бедной головой.
- Воспитанные девочки из хороших семей не употребляют эвфемизмы, детка. А называют вещи своими именами: «Свет мой батюшка, совсем я заебалась».
- Заебалась - не то слово, - подтвердила послушная дочь. - А Щусь этот мне теперь вообще снится, представляешь? Ну правда только в те редкие ночи, когда я избавлена от просмотра кошмаров о том, как заваливаю защиту.
- Ничего, ничего. Тебе еще бы ночь простоять да день продержаться. Через три недели все будет позади.
- Или не будет, - флегматично откликнулась Эва. – В том случае, если я действительно завалю защиту. Вернее, меня завалят. Тогда придется начинать сначала.
- Да прям - завялят.
- Могут, - серьезно сказала она. – Такая уж у меня опасная тема. И при этом я довольно умная. И храбрая. И тоже немножко анархист. Да еще и тетка. Блондинка! Свирепый набор, на самом деле. Коллегам очень трудно смириться с самим фактом моего существования, и их можно понять.
Улыбнулся:
- Да уж, уродись ты серийным убийцей с интеллектом табуретки, тебе было бы проще прижиться в академических кругах.
Они говорили об этом уже раз сто. Или двести. Или еще больше. Когда Эвка окончательно решилась сделать темой диссертации Махновское движение, она с самого начала понимала, что просто не будет. Но – интересно же! А «интересно» всегда было для нее решающим аргументом. Часто единственным по-настоящему веским. Вся в отца.
Очень ею гордился. И поддерживал во всем, за что бы ни взялась. И поэтому до сих пор оставался человеком, которому Эва могла пожаловаться: «Я сваляла дурака», «У меня не получается», - и даже: «Я боюсь».
Остальные думали, что Эвридика - железная. Ей так нравилось.
Подумал: «Ужасное все-таки свинство с моей стороны – так рано умирать. Эвке без меня будет трудно».
Но есть вещи, которые не отменишь простым волевым решением.

- Ладно, бог с ней, с диссертацией, - сказала Эва. – Прорвемся как-нибудь. Не сейчас, так потом. В конце концов, не жизнью рискую. Все это ерунда. А знаешь что не ерунда? Щуся мне жалко ужасно. В сказку он, видите ли, захотел. В легенду! Мифом решил стать – ишь какой хитрый! Дурак дураком, а лучше всяких умников понимал, что по-настоящему важно, а что – суета сует. Молодец, правда?
Улыбнулся ей через силу, потому что лучше так, чем не улыбаться вовсе.
- Правда, правда.
- И хоть бы одна сволочь чего-нибудь о нем сочинила, - вздохнула Эва. – Да хоть анекдот, как про Чапаева с Петькой, уже хлеб. Про самого Махно еще худо-бедно придумывают, хотя очень мало. Даже удивительно, такой персонаж, сам бог велел... А про Щуся вообще молчок. А ведь такая колоритная фигура! Бескозырка, кудри, борьба джиу-джитсу, конь в жемчугах. Иван-дурак рыдает от зависти. Он еще и пингвинов видел, представляешь?
- Откуда в Гуляй-Поле пингвины?
- В Гуляй-Поле он пингвинами хвастался. А видел их раньше, когда на флоте служил. Если не врал, конечно. С другой стороны, откуда бы еще деревенский хлопец мог узнать о пингвинах? Интернетиков-то не было, и даже телевизор еще не изобрели... Ай, неважно. Я не о том хотела. Слушай, пап...
И замолчала. Пошла к плите, где варился суп, сняла крышку, долго рассматривала содержимое кастрюли. Словно в рецепте было написано: «Добавить внимательный взгляд, варить до готовности». Наконец сказала:
- А может, ты и сочинишь?
- Сочиню – что?
- Как – что? Сказки про атамана Щуся. Настоящие. Такие, какими они могли бы быть если бы появились вот прямо тогда, в начале двадцатых. В том виде, к какому они в итоге пришли бы, постепенно расползаясь по селам. Чтобы любой фольклорист, прочитав, схватился за голову: «Надо же, как я такую тему проглядел?!» Все как мы любим. Никто кроме тебя так не сумеет. А тебе только повод дай.

Эва была права. В том смысле, что подобных мистификаций он на своем веку устроил немало. Больше всего на свете любил развлекаться, конструируя несуществующие мифы и легенды разных народов. О том как Туматауэнга*** попробовал изобразить на скале портрет своего брата Тане**** и так увлекся рисованием, что с того дня маори больше не воюют. Как бушменский бог-богомол Цагн***** попробовал съесть луну, да подавился, и куски, которыми он отплевывался, стали звездами. Как русский охотник Степан, поселившийся среди нганасан******, отправился в мир мертвых Бодырбомоу и развел там огород, благо климат в Земле Мертвецов оказался подходящим для овощей; так и бегает с тех пор туда-сюда – там соберет огурцы, тут подстрелит зверя, вкусно ест и доволен, а мертвые почитают его великим богом, приносят подарки и передают записки домой, детям и внукам.
И так далее.
Чувствовал себя в такие моменты кем-то вроде всемогущего божьего секретаря, тайком подделывающего начальственные указания и директивы. И был столь убедителен, что порой даже серьезные специалисты, ознакомившись с его трудами, заинтересованно оживлялись и требовали указать источник. На этом месте, конечно, сразу признавался, четко осознавая разницу между мистификацией и фальсификацией. Но когда появился интернет, не удержался, опубликовал там плоды своих многолетних счастливых трудов без каких-либо пояснений. И ленивые студенты стали массово таскать его вымыслы для рефератов; большинству это сходило с рук. Да что там студенты, эти истории регулярно попадали в новые издания сборников народных сказок, мифов и легенд. Ругал недобросовестных составителей, не потрудившихся проверить происхождение используемых материалов, но в глубине души был совершенно счастлив. Даже дочке ни за что не признался бы, что расценивает эти нелепые публикации как свою главную жизненную победу; впрочем, она и так знала. От Эвки ничего не скроешь, все понимает без слов.
Вернее, раньше понимала. А теперь уже нет – судя по тому, какую чушь предлагает. Как же несвоевременна эта ее дурацкая просьба! Зачем душу травить?

Сказал сухо:
- Мне вообще-то немного не до того. Я очень занят. Я умираю.
И тут же прикусил язык, потому что разговоров о его диагнозе и скорой смерти Эвридика слушать не желала. Как маленькая. Топала ногой: «Неправда! Так не будет!» Говорила: «Ты у меня бессмертный», - и демонстративно затыкала уши, не желая слушать возражения.
Лучше бы просто рыдала, как нормальный человек, честное слово.
Меньше всего на свете хотел сейчас смотреть этот спектакль еще раз.
Но дочь не стала ни топать ногами, ни зажимать уши. Ни даже спорить.
- Так именно поэтому! – выпалила она.
Совершенно растерялся.
- Почему – «поэтому»?
- Ну а вдруг ты правда умрешь, - упавшим голосом сказала Эва. – Ты упрямый, ты можешь, я тебя знаю. И вдруг окажется, что вместо всяких хитрых реинкарнаций у нас там старый добрый «тот свет». И все покойники там вместе тусуют. И тут тебе навстречу – бац! – Щусь. И ты такой: «А я про тебя сто сказок написал!» И чувак счастлив. И у тебя на том свете сразу появляется друг, с которым не скучно. А с ним не скучно, ты мне поверь.
Решительным движением выключила плиту под кастрюлей, села на пол и заплакала так горько, как даже в детстве не умела.
Чуть не заплакал вместе с ней, но решил, что это будет перебор. Сказал:
- Слушай, ты у меня никогда рёвой не была. Поэтому я не знаю, как утешать плачущих девчонок. Просто не научился. Прости.
- Ничего, - сквозь слезы буркнула Эва. – Обойдусь без утешений. Ты вот лучше сказки напиши. Про атамана Щуся. Ему очень надо!
- Дался тебе этот Щусь.
- Дался, - подтвердила дочь, сморкаясь в полотенце. – Не каждый день встречаешь человека, который хочет стать сказочным персонажем. Я по таким придуркам очень скучаю. Из моих знакомых даже космонавтом никто быть не хотел. Даже в раннем детстве! А тут вдруг такой человек, совсем дурак, живая душа. Слушай, ну правда, попробуй, а. Чем атаман Щусь хуже Ыгумагапа?
Невольно улыбнулся. Ыгумагапа он сперва сочинил специально для дочки, которая очень не любила вставать рано утром ради сомнительного удовольствия отправиться в детский сад, и всякий раз грозно интересовалась, кто выдумал такие дурацкие порядки. Почему людям нельзя спать подольше?!
Брать ответственность на себя молодым родителям не хотелось, и тогда появился злой демон Ыгумагап, пожиратель времени. Дескать, раньше в сутках было целых тридцать часов, тогда люди успевали хорошо выспаться, проснуться и даже немного заскучать: ну когда уже можно будет пойти на работу? Но Ыгумагап откусил от суток сперва один час, потом другой. Поначалу никто не заметил, а когда спохватились, было поздно: прожорливый демон уже благополучно переваривал шестой по счету час. Тогда его, конечно, победил храбрый богатырь Зулайтан, спасибо ему за это, а то дни стали бы еще короче. Но вернуть съеденные часы не удалось, как невозможно, к примеру, вернуть котлету, проглоченную злодеем, хоть сто раз его потом расстреляй.
История как история, еще и не такое потомкам рассказывают по дороге в детский сад, чтобы не ныли. Соль в том, что много лет спустя он случайно вспомнил про Ыгумагапа и смеху ради женил его на злой тувинской демонице по имени Чылбыга*******. Сочинил подробное описание свадьбы – уморительно смешное с точки зрения грамотного этнографа и невыносимо занудное для остальных – а потом увлекся и написал продолжение, добрую дюжину свеженьких тувинских мифов об Ыгумагапе, да таких достоверных, что какие-то шустрые составители очередного сборника мифов и легенд народов Сибири тут же умыкнули с сайта истории об Ыгумагапе и напечатали, как водится, не спрашивая разрешения, в разделе «Предания о богах» - к величайшему восторгу Эвы, которая по сей день хранит книжку на самом видном месте и таскает в сумке на важные встречи, как талисман.
Ну то есть, все как всегда.

- Причастность к мифу может оправдать любую жизнь, - вдруг сказала Эва. – Вообще любую! Я и сама, честно говоря, не отказалась бы. Всегда хотела попросить тебя сочинить сказку обо мне. Но почему-то стеснялась. Думала, ты на смех меня поднимешь.
Пожал плечами:
- Ну, поднял бы - и что с того?
- Не знаю. Вроде, ничего страшного. А все равно не хотелось, чтобы ты надо мной смеялся. В смысле, вот именно по этому поводу – не хотелось бы. А так-то смейся на здоровье.
Предложил:
- Так давай о тебе и сочиню, раз призналась. Зачем нам какой-то Щусь?
Эва упрямо помотала головой.
- Ему нужнее. Он уже умер, и ты – его единственный шанс. Никто больше так не умеет, чтобы – хоп! – и перед нами самый настоящий аутентичный текст, как будто всегда был; некоторые свидетели тут же начинают смутно припоминать, как читали его еще в студенчестве среди множества прочих учебных материалов. Ну и потом, честно говоря, я пока даже на одну сказку не нажила. В смысле, ничего такого, о чем в сказках рассказывают, натворить не успела. Разве только пингвинов видела. Целую толпу. Но – в зоопарке. Не считается.
Сказал:
- Если честно, я твоего Щуся просто не вытяну. Я же вообще ничего не знаю - ни о нем, ни о времени, ни о среде...
- Ну так я же знаю! – воскликнула Эва. – Перед тобой единственный и неповторимый специалист по Гуляй-Полю. Я тебе все расскажу. Вообще не вопрос!
Поднял руки, не то капитулируя, не то защищаясь от ее напора.
- Конечно, за фактами дело не станет. Но этого мало. Мне вообще не на что опереться. Если бы люди в том месте и в то время действительно складывали легенды, все равно о ком, я мог бы взять их за образец. А так поди пойми, как могут выглядеть сказки, которых вообще никогда не было.
- Спокойствие, только спокойствие, - сказала Эва. – Все это вполне можно реконструировать. Сказка, легенда – это же устный жанр. Образцы устной речи у нас есть. Систему ценностей я тоже вполне представляю, то есть, смогу тебе объяснить, что для них было важно, о чем упомянули бы обязательно. И какие факты могли бы игнорировать как малозначительные. Если этого окажется мало, отведу тебя в библиотеку. Благо я уже знаю, что на ту тему надо рыть...
- Эвка! Какая к черту библиотека?!
- Ну слушай, - вздохнула дочь. – В больницу-то ты ездишь как миленький. Хотя постоянно говоришь, что толку от этих процедур никакого. Но ездишь же! Значит, на это силы есть. Уже хорошо. А тут не больница, в библиотека. Там в сто раз интересней. Скажешь, нет?
Открыл было рот, чтобы сказать это самое «нет», и тут же закрыл. Потому что она была совершенно права. Действительно интересно. Такой вызов! Сам ни за что не взялся бы, просто в голову не пришло бы создать с нуля несуществующую устную традицию. Никогда такого не делал. А «интересно» - это по-прежнему серьезный аргумент. Может быть вообще единственный, до сих пор не утративший смысл.
Сказал:
- Ладно. Но учти, ты попала! Плакала твоя диссертация. Теперь вместо того, чтобы доводить ее до ума, будешь вводить меня в контекст. В режиме нон-стоп, благо у меня бессонница, а ты выкручивайся как знаешь. И трепещи: я гораздо хуже банды тупых пятиклассников, от которых ты так страдала на школьной практике. Им просто все по барабану, а у меня, как у всякого несносного всезнайки, по любому вопросу свое заранее составленное драгоценное мнение. Даже любопытно, как ты будешь выкручиваться. И еще вот что учти: пути к отступлению у тебя уже нет.
- Нет? – изумленно переспросила Эва.
И не дожидаясь ответа, заключила его в объятия, чего не делала уже лет двадцать. Или даже двадцать пять. Словом, очень давно.

***

- Ужас не в том, что через четыре месяца я понял, что все сделанное надо выкинуть, забыть и не переписать даже, а начать заново, с нуля, - весело говорил он пять лет спустя. – И даже не в том, что, по уши зарывшись в эту абсурдную работу, я позорно выздоровел, не сдержал обещания помереть до конца года и навсегда подорвал свой отцовский авторитет. Ремиссия – штука загадочная, с каждым может случиться, это как в лотерею выиграть, никто не виноват. Настоящий ужас моего положения заключается в том, что когда-нибудь я все-таки умру. И если Эвка права, и на том свете действительно «тусуют» все умершие, мне придется отыскать среди них этого чертова Щуся. Сказать ему: «Привет, атаман Феодосий, сюрприз-сюрприз! Я написал о тебе много сказок, выложил их в интернет, народ читает, прикалывается, один чудак уже монографию настрочил, а какие-то киевляне мультфильмы по мотивам делать затеяли - все как ты хотел и даже немного лучше». И на глазах у почтенной публики – с моей удачей можно не сомневаться, что в первых рядах окажутся любопытствующие Гомер, Набоков и, предположим, Лотман, просто для смеху – начать читать, громко, вслух: «Сказка о том, как атаман Щусь с комиссаром пингвинов воевал».

______________

* Умершего человека, согласно учению мормонов, можно окрестить в мормоны против его воли или женить (выдать замуж). Таинство напоминает оккультный спиритический обряд и проходит в мормонских храмах.

** Традиция под названием «призрачный брак» или «брак для духов» существует в Китае. Для представления публике умершего используются бамбуковая объемная фигура с изображением покойного, одетая в свадебный наряд; впоследствии она кремируется.
Церемонии посмертного бракосочетания по сей день проводятся и в других странах, включая Францию, где они были легализованы в пятидесятые годы двадцатого века. Статья 171 Гражданского Кодекса гласит, что «Президент Республики может по уважительным причинам санкционировать церемонию бракосочетания в случае, если один из повенчанных умер, после выполнения необходимых формальностей, обозначающих его однозначное согласие». Обычно в таких случаях умершие официально сочетаются браком с оставшимися в живых женихом (невестой), а в ЮАР однажды был зарегистрирован брак между двумя обрученными покойниками – по желанию их родственников.

*** Туматауэнга (маори Tūmatauenga) — покровитель войны в мифологии маори.

**** Тане (маори Tāne) — в мифологии маори бог лесов и птиц.

***** Цагн - центральный персонаж мифологии многих бушменских племён, тотемический культурный герой, демиург и прародитель бушменов. Сам он - кузнечик-богомол, его жена - даман, сестра - голубой журавль, приёмная дочь – дикобраз, а её муж Квамманга - существо, которое можно видеть в радуге). В фольклоре бушменов образ Цагна - старик, постоянно попадающий впросак. Кульминацией является взрыв гнева Цагна. Тогда он сбрасывает личину смешного старика и действует как мифологический персонаж.

****** Нганаса́ны — самодийский народ, живущий в Сибири.

******* Чылбыга – злой демон женского пола, ведьма в мифологии тувинцев. Как и прочие албасты (женские демонические персонажи в мифологии тюркских народов) представляется в виде уродливой обнажённой женщины с длинными распущенными жёлтыми волосами и обвислыми грудями.

__________________________

Использованы (все понемножку) темы: "Бумага стерпит" от rezoner, "Написанное исправить, исправленному верить" от krissja, "катастрофа - пройденный этап" от a_str

Link | Leave a comment {18} | Add to Memories | Share