?

Log in

txt_me

Желтый зеленый

Jul. 1st, 2016 | 09:41 pm
posted by: kasya in txt_me

Я часто вижу эту женщину – все время натыкаюсь на нее, то тут, то там, но в основном в одном месте – на этом перекрестке, на светофоре, с той или другой стороны перехода через одну из центральных улиц Иерусалима. Она подолгу стоит, переминаясь с ноги на ногу, и никак не может решиться и ступить на зебру. У нее в руке обычно небольшой пакет с покупками – даже не пакет, авоська. Это она идет из супера. Загорается зеленый, все торопливо устремляются двумя встречными потоками через улицу короля Георга, загорается красный. Потом опять зеленый, он будет недолго. Потом красный, он держится намного дольше, потом снова зеленый. Женщина стоит. В ее фигуре и лице нет ничего особо странного. Тут порой такие персонажи по улицам ходят, что только держись, а она на персонажа не тянет, у нее все среднее. Рост средний, телосложение среднее, возраст чуть больше среднего, выражение лица среднее. И если бы она не стояла подолгу на одном месте, то и не заметил бы ее никто. Я бы точно не обратила внимания и не выделила из толпы.

Магазин, из которого она выходит с покупками, он же гастроном, он же супермаркет, он же «супер» на местном наречии, носит малопривлекательное название «Мистер Золь» - «Господин Дешевый», или «Дешевый господин». Сразу такой представляется… ноги крендельком, шуточки дурацкие прибауточки. Зато оно, это название, в точности отражает происходящее – недорогие продукты, иногда даже и просроченные. Обычный набор того и сего, без излишеств.

Иногда я захожу в этот дешевый супер, спускаюсь вниз по ступенькам, нужно купить что-то в дом, - и вижу эту женщину. Она стоит в нерешительности перед какой-нибудь из полок и смотрит, смотрит, молча и неподвижно, не умея выбрать что-то одно. Ей достаточно протянуть руку и взять нужное, или пусть даже и ненужное, взять хоть что-то, прочитать этикетку, надпись на упаковке; достаточно просто пошевелиться. Но она не может, она просто стоит там, и все.

Мне всегда некогда, я тороплюсь, я хватаю что-то из своего обычного набора – брынза, овсянка, йогурт, что-то из зелени – и скорее к кассе, скорее назад, наверх, в жизнь. Поэтому я не знаю, долго ли она стоит перед тем, как взять что-то с полки, много ли времени вообще проводит в утробе торгового заведения. Может быть, ненамного дольше, чем все остальные, чем средние, похожие на нее люди. Или, допустим и предположим, как раз наоборот – она приходит туда на весь день, ходит внутри часами, знает все наизусть, отслеживает малейшие изменения: вот бакалею поменяли местами с овощами, вот творожок «Коттедж» подорожал на шекель двадцать, а вот хумус выставили на распродажу – видать, просрочен. Может, с ней уборщики и кассиры здороваются, как со своей. Может, она знает их по именам и поздравляет с праздниками, - а они ее. А может, ее никто не замечает, кроме меня.

Я не знаю.

Я иногда думаю о ней, даже если не вижу. Когда я чувствую неуверенность, когда я чувствую неловкость или раздражение, когда я застываю где-то в нерешительности, когда странное и в целом не свойственное мне оцепенение сковывает меня в самых неожиданных местах, останавливает на бегу, – я вспоминаю о ней. Иногда это помогает сразу встряхнуться и перестать чувствовать себя глубоководной рыбой, перестать быть не собой, быть кем-то еще, стоять первой в ряду претенденток на роль городской сумасшедшей. Я преувеличиваю, конечно, я пугаю себя, я-то всегда двигаюсь быстро и реагирую молниеносно, раньше даже, чем успеваю подумать. Я с трудом могу дождаться зеленого на светофоре, более того, я далеко не всегда могу его дождаться, меня несколько раз штрафовали – именно на этом переходе, где так часто стоит в задумчивости эта странная одинокая женщина, которая ходит гулять в супермаркет «Мистер Дешевый».

И все же я вспоминаю о ней – и двигаюсь еще быстрее, перехожу с шага на бег, слышу свист воздуха в ушах, у меня пощипывает кожу на скулах. Я бегу от собственного испуга – и от нее, от той, что стоит неподвижно у меня в голове, стоит у меня перед глазами, всегда стоит на своем посту, на своем переходе. Бегу, убегаю, перевожу дух, фу-уф, я опять я.

Сейчас я смотрю на нее из окна офиса – я здесь одна, я всегда одна, у меня нет коллег, рабочий коллектив отсутствует. Иногда заглянет редкий посетитель, и все. Так что мне никто не мешает.

Я смотрю с высоты третьего этажа на ту сторону улицы, где она топчется, как обычно, на кромке городской стремнины, не решаясь двинуться с места. Я вижу, как на другой, на моей стороне ходит туда-сюда бодрый нищий, попрошайка, он всегда тут, он работает. Нищий подходит по очереди ко всем, кто стоит на переходе и томится в ожидании зеленого света. Им некуда бежать. Он пользуется этим, настигает их, они в ловушке и нехотя вытаскивают кошельки. Жара, стоит ужасная жара, тридцать шесть в тени, нищий под палящим солнцем в желтом прорезиненном дождевике, капюшон надвинут на глаза. Нестерпимый цыплячий, одуванчиковый плащ украсил бы и согрел любой дождливый зимний день. Но сейчас он только делает еще жарче летний.

Все течет и плавится в янтарном меду немыслимого полудня. Нищий работает, светофор заклинило на красном, пешеходы нетерпеливо перетаптываются, готовые ринуться навстречу друг другу: эти - отсюда, те – наоборот, сюда. Женщина неподвижна и безмятежна. Она просто стоит, не выражая никаких отчетливых намерений. Надо открыть окно, помахать ей, что ли, рукой, вывести из ступора, из задумчивости этой, из погруженности в аркады внутреннего света, куда нет никому хода – и откуда нет выхода. Надо подтолкнуть – если не снаружи, так изнутри.

---

--- Я смотрю на ту сторону улицы, на другую сторону, куда мне нужно перейти, я смотрю на нищего в желтом плаще, блестящей резиновой накидке с капюшоном. Я жду, когда загорится зеленый свет, мне ведь нужно перейти, мне, кажется, нужно на ту сторону. Пока горит красный, переходить нельзя, зато можно отдохнуть, не вспоминать, не принимать решений. Можно смотреть на яркий желтый плащ, на жаркий желтый плащ и думать о том, что скоро я начну переходить через дорогу – только дождусь зеленого – и смогу увидеть нищего вблизи, смогу разглядеть его. Пока же можно поднять глаза на здание через дорогу, за переходом, там в окне третьего этажа я видела неподвижное лицо, обращенное в мою сторону. Кто-то долго смотрел на меня и мешал сосредоточиться и понять, нужно мне переходить или еще нет. Может, нужно еще подождать и подумать. Или вернуться. Не знаю.

Кто-то долго смотрел на меня, махнул рукой. Потом исчез.

И теперь я могу идти. Вот, кстати, и зеленый загорелся.

Подам нищему шекель - у меня, получается, сегодня праздник.

*
Темы
"Я думал, ты там, а ты уже тут" от varjanis
"Зачем мне зеркало" от ananas_raz
"
Я все равно убегу" от mareicheva.


Link | Leave a comment {2} | Share

txt_me

Официальное закрытие шестнадцатого блица

Jul. 1st, 2016 | 03:09 am
posted by: chingizid in txt_me

Ну чего, надарили мы нашему создателю подарков.

Как ведущий я в полном офонарении, от того, как чётко и красиво всё прошло, и никто не опоздал ни на полминуты, даже я, хотя к тому явно шло.

Как пристрастный читатель я в ничуть не меньшем офонарении от рассказов Нины и Ананаса; как беспристрастный - вообще от всех, особенно от того, как красиво каждый из авторов разыграл свои личные козыри. Сап забубенил очередной миф народов неведомого мира, которые лично на меня воздействуют, как лёгкий галлюциноген (этакий сидр в мире галлюционгенов), Оля Мареичева рассказала сказку, вызывающую неизбежную зависть к её дочке, Кэти нашаманила в Израиле новую реальность и пустила туда погулять парочку поразительно вменяемых, каких только Кэти писать умеет, людей, а Крыська развела уютнейший бардак, в котором сразу хочется принять личное участие (и немедленно выпить). varjanis, которая всё больше кажется мне полномочным представителем какой-то неведомой таможни между нашим Серединным Миром и Бардо Смерти, рассказала тамошние новости, которые для всех нас своего рода вести из дома, будем честны. Аше, Док и компания честно продолжают сводить нас (меня - так точно) с ума; вообще уже не представляю, куда мы все в итоге придём. Лея мастерской рукой провела читателя через лабиринт абсурда к финалу, где совершенно живой человек страстно вдыхает запах другого живого человека, а ведь только что были даже не шахматными фигурами, а картонками с изображениями шахматных фигур; об этом внезапном обретении дополнительного измерения надо бы говорить не на бегу, предварительно включив голову на полную мощность, но хотя бы отметку на полях поставлю, что здесь получилось вот так. Нина создала умопомрачительного мастера игры, и саму игру, и игроков, и всё это настолько живое, что я теперь осторожно хожу по дому, опасаясь, что до меня долетели осколки разбитой в её тексте посуды. Ну и напоследок Ананас, уже неоднократно рушившая мой личный миф, гласящий, что истории о писателях никому (включая самих писателей) не интересны, забабахала потрясающую историю про писателя, мёртвого писателя и кошку мёртвого писателя, да ещё и превратила её внезапно в историю спартанского мальчика с кошкой вместо лиса, и это настолько смешно, что вообще, ни капли, совершенно не смешно, ну то есть, трындец.
Ну и я, строго говоря, выступаю в этой игре именно со своими любимыми козырными тузами, всеми сразу, чтобы мало не показалось.
Такие уж мы старательные зайцы, строго по рецепту именинный пирог испекли!

А как комнатный мистик и юный натуралист я в шоке от истории с текстом Оли Мареичевой, которая, оказывается, вовсе не посвятила его нашему Карташову-Резонёру, назвав сказку его фамилией и припечатав капибарой. Они не знакомы вообще! Оля ни про каких его капибар никогда не читала. И даже не думала ни на что намекать. Оно нечаянно получилось.
По-моему, это натурально вишенка на торте. Мало вам было непостижимых и неопределённых чудес с этими играми, так вот, получайте такое: простое, бессмысленное и прекрасное, чтобы никто не отвертелся.
А бедняге Карташову теперь конечно придётся снова с нами играть. Сидел человек, никого не трогал, и вдруг его буквально за ухо потащили! Ну надо же. Меня бы настолько внятно хоть куда-нибудь позвали! Мне бы сразу стало ясно, что там - Грааль :)

В заключение скажу, что мне чем дальше, тем больше нравится формат блица (быстренько собрались, сосредоточились, сделали невозможное, полегли, восстали из пепла, побежали дальше). У блица, на мой взгляд, есть только один существенный недостаток: все так выкладываются, что потом почти ни у кого нет сил читать чужие тексты и, тем более, их комментировать. И обязанности писать рецензии ни у кого нет. Это, на мой взгляд, беда, потому что мы здесь не только затем, чтобы писать свои тексты, но и затем, чтобы разговаривать о чужих; что это нужно в равной степени и автору, и читателям, специально пояснять, я думаю, не надо, но всё равно специально поясняю, потому что зануда.
Поскольку обязательное рецензирование в формат блица никак не воткнёшь, предлагаю всем включать режим повышенной ответственности и честно комментировать всё написанное, внося, таким образом, свой вклад в процесс коммуникации. Который, строго говоря, и есть тот самый магический шар, вокруг которого, упиваясь центростремительной силой, вращаемся мы.

Всем огромное спасибо. Особенно Стрейнджеру. Смотри, каким отличным эпиграфом ты для нас стал!

Link | Leave a comment {17} | Share

txt_me

Есть игра!

Jun. 30th, 2016 | 01:00 am
posted by: chingizid in txt_me

Сабж :)

Остальное потом.
/падает в обморок/

Link | Leave a comment | Share

txt_me

Третья сторона

Jun. 30th, 2016 | 12:59 am
posted by: chingizid in txt_me

«Люблю тебя бесконечно», - говорит Стефан и кладёт телефон в карман. Или выбрасывает в реку. Или, чего доброго, суёт себе в ухо, как ярмарочный фокусник. И хранит там до следующего звонка. Кто его знает.

Фира даже не улыбнулась, вообразив это зрелище. Ну в ухо и в ухо, а чего, нормально, ему бы пошло.
Свой телефон она прятать не стала, ни в ухо, ни просто в сумку, бросила на пустое пассажирское сидение, пусть будет под рукой. И заодно на виду. Когда рассекаешь по городу в золотистом кабриолете, прекрасном и неуместном, как саламандра на электрогриле, гордо откинув верх – все выхлопные газы мои! – чертовски приятно выставлять напоказ старую боевую «Нокию», обмотанную изолентой, синей и ещё немножко жёлтой, какая под руку в момент катастрофы попалась, такой и обмотала, а потом взглянула не дело рук своих и решила, что это хорошо, зачем что-то менять.
Фире пятьдесят девять лет, у Фиры голубые, как майское небо глаза, тёмно-лиловые – крашеные, не свои, увы - волосы, серое шёлковое платье в мелкий цветочек, великолепные, скульптурной красоты руки, без единого кольца, зато с маникюром на отдельно взятом правом мизинце, ноготь которого тщательно выкрашен в канареечно-жёлтый, в тон изоленте на телефоне, цвет. У Фиры голос, даже не так – Голос. В смысле, контральто. Уникальное, как утверждают специалисты. И вот прямо сейчас, когда Фира, одновременно нажав на газ и на кнопку магнитолы, начинает подпевать Егору Летову: «Монетка упала третьей стороной, монетка упала третьей стороной, армагеддон попс», - в этом могут, содрогнувшись, убедиться фланирующие по бульвару прохожие, так уж им повезло в этот солнечный июньский день.
На самом деле, Фира никогда не любила «Гражданскую оборону». А эту конкретную песенку вообще терпеть не могла, да и сейчас не то чтобы может. Но уж больно хорошая шутка, контекстуальная, никому не понятная, кроме самой Фиры и, может быть, ещё четырёх человек. Впрочем, их-то сейчас нет рядом.

***

«...ваш автомобиль марки «Крайслер», государственный номер BND-007 был обнаружен по адресу город Клайпеда, улица Тайкос угол...»
Чего?!
Перечитал ещё раз. Что за чушь.
Какой, к лешему, автомобиль? Какая может быть Клайпеда? И, самое главное, при чём тут я? Я же продал старика... - дай бог памяти – семь, если не все восемь лет назад. Бедняга Бонд! Какой нелепый финал.
Нериюс вертит в руках листок плотной розовой бумаги, неровно оборванной по краю, зато украшенной самой настоящей круглой печатью, полицейской или нет, без лупы не разберёшь, но вроде бы...
Ай, ну да. Дошло. Лупу можно не искать.
Нериюс достаёт из кармана телефон, по памяти набирает номер, которого нет ни в одном из списков, чёрт его знает, почему, Стефан никогда не просил хранить его координаты в секрете, сам не захотел записывать; возможно, просто потому, что так и не решил, в какую группу определить Стефана. «Семья»? «Друзья»? «Клиенты»? «Коллеги»? Даже не смешно. Ладно, какая разница, главное, что не забыл.
- Один-ноль в твою пользу, - объявляет Нериюс, когда долгие гудки наконец сменяются бодрым баритоном: «Слушаю».
– Розыгрыш совершенно идиотский, - укоризненно говорит Нериюс. – Тем не менее, он удался. Я поверил, что это самое настоящее извещение и даже начал судорожно вспоминать, в какую далёкую галактику засунул документы о продаже бедняги Бонда, столько лет прошло. Ну чего ты ржёшь? Да, настоящее извещение на розовом бланке, почему нет. Откуда я знаю, какие сейчас у вас порядки? Может вы ещё и засушенные фиалки подозреваемым рассылаете, я бы не удивился... А почему ты просто не позвонил? Я вполне мог бы до вечера воскресенья домой не вернуться. Или просто мимо почтового ящика пройти.
- Не мог, - говорит Стефан. – Ты всегда всё делаешь вовремя. – И, помолчав, добавляет: - Люблю тебя бесконечно.
В его устах эта фраза всегда кажется своевременной и уместной. Хотя, по идее, должно быть просто смешно.

Спрятав телефон в карман, Нериюс, крупный сорокалетний мужчина в элегантном летнем костюме, совладелец перспективной риэлторской фирмы, достаёт из холодильника бутылку лимонада «Тархун», привычно откупоривает её обручальным кольцом, выходит на балкон и залпом выпивает пол-литра ледяной ярко-зелёной газированной жидкости. Лучше бы, конечно, чего-нибудь покрепче, но перед работой покрепче нельзя.

***

- Ну как – где? – говорит Арина. – В Монте-Карло, конечно. Как раз думаю, на что бы такое интересное сейчас поставить предпоследний из унаследованных миллионов? На красное, или на чёрное, как считаешь? Если уж так вовремя позвонил, подскажи.
Очередь, выстроившаяся в кассу супермаркета «Максима» – ну, то есть как очередь, две пожилые дамы и студент с бутылкой пива – взирает на Арину с уважительным интересом.
- На чёрное, конечно, - отвечает ей Стефан. – Зачем нам с тобой сейчас красное, сама подумай. И если уж всё равно зашла в магазин, купи мне жвачку. Лучше апельсиновую, но, в общем, всё равно.
- Плакал мой миллион, - вздыхает Арина. – Вечно ты находишь, на что потратить моё наследство. Ладно, что с тобой делать, куплю.
- Люблю тебя бесконечно, - говорит Стефан, да так проникновенно, что Арина берёт с полки целых две упаковки жевательной резинки. Апельсиновую, как он просил, и арбузную, просто потому что у неё красивая упаковка. Зелёная с красным, а на красный мы как раз решили не ставить, значит, всё сходится. Или наоборот? Ай, да какая разница. Всё равно вряд ли этот гостинец достанется Стефану. Он – не великий любитель дружеских встреч, ни во сне, ни наяву.

Арина складывает в холщёвую кошёлку покупки: половинку чёрного хлеба, четыре банана, коробку овсяных хлопьев, литровый пакет молока, пластиковый лоток с пророщенным овсом для кошки, стоит каких-то непомерных денег, но Сигрюн любит молодую траву, так что не жалко, пусть грызёт.
Арина выходит из супермаркета – пухлая, уютная женщина средних лет с немного беспомощными, как у всех близоруких людей глазами, густыми каштановыми волосами, небрежно скрученными на затылке, в тёплой зелёной кофте и новенькой, колом стоящей джинсовой юбке из «Маркса и Сепнсера». В кошёлке у неё продукты, в кармане кофты – две упаковки жевательной резинки, на устах мечтательная улыбка, а в сердце – ослепительная леденящая кожу и душу тьма, как всегда.
Как всегда перед битвой.

***

Семён Аркадьевич молча мотает головой. Потом закрывает лицо руками. Издаёт тяжёлый протяжный стон, который, по его замыслу, соответствует повелительному наклонению нецензурного синонима глагола «отстань», но звучит гораздо убедительней.
Стефана, впрочем, этим не проймёшь.
- Знаю, что хреново, - говорит он. – Но без тебя ребята не справятся. А замены тебе пока нет.
- Сдохну я скоро, - глухо, не отнимая рук от лица, говорит Семён Аркадьевич.
- Знаю, - кивает Стефан. – Вот тогда и отдохнёшь. Кому другому не стал бы такое говорить, но тебе можно. После такой тяжёлой работы каждому положен отпуск. И я лично позабочусь, чтобы ты остался доволен.
- Раньше ты мне ничего такого не обещал.
- Ну так раньше было рано. А теперь самое время поговорить начистоту. А то, чего доброго, заиграешься в бедного больного, поверишь, будто «сдохнуть» это и правда что-то плохое. Эй, неужели ты думал, что я тебя брошу в такой момент?
Семён Аркадьевич утвердительно опускает веки. Дескать, а что ещё мне было думать.
- Ничего, - улыбается Стефан. – Я на тебя не в обиде. Скорее наоборот. Ты наверное единственный, кто никогда даже втайне от самого себя не ждал никакой награды, но всё равно неизменно приходил на помощь. Ты крут.
- Да не то чтобы, - почти беззвучно говорит Семён Аркадьевич. – Просто я очень любил эти сны. Кроме них у меня, считай, ничего стоящего в жизни и не было.
- Понимаю, - отвечает Стефан. – Но мало ли, как оно складывалось раньше. Всё только начинается. Считай, ты сейчас птенец, которому предстоит вылупиться из яйца. Правда. Впрочем, не хочешь, не верь, всё равно вылупишься, куда денешься. Люблю тебя бесконечно.

Палата открыта нараспашку, поэтому Семён Аркадьевич видит, как его посетитель удаляется по длинному больничному коридору, в самом конце которого белая дверь, ведущая к лифтам. Больше всего на свете он сейчас хотел бы прогуляться по этому маршруту – не на каталке, сам. Но это, будем честны, вряд ли получится.
На тумбочке в изголовье пламенеет оставленный гостем апельсин. Есть его Семёну Аркадьевичу, конечно, нельзя. Но взять в руки, смотреть, нюхать, гладить пористую оранжевую кожуру всё-таки можно.
Ну, хоть так.

Семён Аркадьевич закрывает глаза. Думает: «Пойду туда прямо сейчас. Лучше ждать, чем опаздывать. Возьми меня, Эйтери, мой свет золотой».

***

- Лето едва началось, а мы уже третий раз от этой прожорливой пакости отбиваемся, - говорит Стефан. – Что за год вообще, а. Что за год!
- Високосный, - встревает Ари.
И никто – заметьте, вообще никто! – не тянет язвительно: «Нуууу дааа, конееечно, это всё объясняет, а мы-то, дураки, не догадывались!» Ари новенький, дразнить его пока рано, пусть сперва привыкнет к тому факту, что он вообще есть. И всё остальное, включая коллег по работе, тоже. Хотя коллекционирование народных примет и прочих бабкиных сказок до добра не доведёт. Он одно время даже с чёрными кошками эксперименты ставил, в смысле, постоянно вынуждал бедняг перебегать ему дорогу, а потом тщательно отслеживал движения нитей своей судьбы, пытаясь найти в их колебаниях хотя бы смутное предвестье обещанной беды; вроде бы, не преуспел, но исследовательского энтузиазма, увы, пока не утратил.
- У меня подружка в Туапсе живёт, - говорит Таня. – Это на побережье Чёрного моря; ладно, неважно. Факт, что к ним в город внезапно пришла саранча. Говорят, марокканская; не понимаю как это может быть, тем не менее, шла-шла и пришла. Жрёт всё подряд, включая автомобильные шины и рекламные растяжки, население замерло в предапокалиптическом восторге.
- Это ты к чему? – хмурится Стефан.
- Ни к чему, - вздыхает Таня. – Просто по ассоциации вспомнила. Извини, шеф.
- Да ладно тебе. Ты права, саранча и есть. Просто с такими оригинальными представлениями о здоровом питании, ничего кроме сновидений не жрёт. Лучше бы, конечно, они тоже на автомобильные шины перешли. Было бы смешно.
- Тем более, - веско говорит Альгирдас, - что лично у меня только велосипед.
- А у меня самокат, - встревает Таня.
- По-моему, самокат – прекрасное средство передвижения, - оживляется Ари. - И освоить его оказалось совсем нетрудно. Я вчера всего два раза упал.
- Вот идите и катайтесь, - ухмыляется Стефан. – Всю ночь напролёт, благо погода позволяет. Ну или ещё что-нибудь придумайте, лишь бы не заснули до рассвета. Нельзя нам сегодня спугнуть эту дрянь. У моего лучшего бойца второй попытки, пожалуй, уже не будет.

***

- Сегодня никакого кофе, Милда, - говорит Фира, так звонко, что её слышат не только знакомая барриста, посетители кафе и прохожие, но и жильцы всех домов этого квартала, включая сидящих за закрытыми окнами. – Никакого кофе, детка, - повторяет она. - Мне сегодня надо уснуть пораньше. Поэтому пусть будет это ваше нелепое розовое ситро, давно хотела его попробовать. И гони меня отсюда прочь, это место полно демонических соблазнов, а я слаба.
Барриста Милда улыбается и ставит перед Фирой бутылку ревеневого лимонада. И стеклянный стакан.

Фира сидит под полосатым тентом, летнее кафе на центральной улице города – отличное место, чтобы достать из небрежно брошенной на липкий от пролитого за день кофе пластиковый стол шикарной шанелевской сумки старый, обмотанный цветной изолентой телефон, нажать нужную кнопку и говорить – громко, звонко, на радость всем любопытным кумушкам города: «Любовь моя, прости, я сегодня ночую дома. Да, я тоже не в восторге от этой идеи, но ничего не поделаешь, так надо. Не грусти, наверстаем. Какие наши годы, слышишь? Эй!»
Можно было бы позвонить, не выходя из машины, или позже, из дома, но вести телефонные разговоры Фира предпочитает на публике. Она любит привлекать к себе внимание. Внимание даёт ей силу, поэтому после самого тяжёлого концерта Фира готова перевернуть мир, а потом до утра прыгать козой, такое уж у неё устройство. Но концерты бывают не каждый день. А сила нужна вот прямо сейчас. То есть, конечно, вообще всегда, но нынче вечером – особенно.
«Ничего-ничего, - думает Фира, с удовольствием вертя в руках свой ужасающий телефон, - я сейчас ещё домой поеду под «Полёт валькирий». То-то будет веселье!»

В дом Фира входит, пританцовывая от нетерпения. И сразу, не раздеваясь, даже не смыв косметику, падает на кровать.

***

- Сегодня никак не получается, - говорит Нериюс. – Дела накопились, а с вами я, сама знаешь, много не наработаю. Какой дурак станет работать, когда так хорошо?
И чувствует, как Индре улыбается – там, у себя, почти в сотне километров отсюда, на берегу озера, или на новенькой, только что достроенной веранде, или в прохладной полутьме деревянного дома, смотря где её застал звонок. И Мета, зажмурившись от восторга, раскачивается на качелях – выше, ещё выше, вот так! И обалдевший от простора и обилия запахов Рукас носится по двору, мотая хвостом. Whish you were here, - как бы говорят ему эти прекрасные видения, все трое, дружным хором. Эх, ещё бы. Я бы и сам хотел.
- Приеду завтра после обеда, - говорит Нериюс. – Самому обидно, но ничего не попишешь, есть такое неприятное слово «надо». И другое, совсем противное: форс-мажор.

Закончив разговор, Нериюс поднимается в свой кабинет, ложится на диван, очень узкий и жёсткий, самому удивительно, как удаётся на нём заснуть. Однако факт остаётся фактом, не просто удаётся, а спится гораздо лучше и крепче, чем где бы то ни было. Хотя, если подумать, всё самое страшное, что довелось пережить, случалось с ним именно здесь. Удивительно всё-таки устроен человек.

***

- Завтра же её заберу, - говорит Арина.
Серая кошка Сигрюн, получившая имя в честь одной из валькирий, вальяжно разгуливает по подоконнику. Здесь она чувствует себя как дома, давно привыкла, непоседливая хозяйка часто куда-нибудь уезжает и оставляет её у сына, который души в этой кошке не чает, хоть силой у родной матери отнимай.
- Завтра? – переспрашивает Лукас. – А ей не будет вредно?..
Арина, наскоро сочинившая более-менее убедительную историю о травле насекомых, нетерпеливо машет рукой.
- Да не вредно, совсем не вредно! Это такой прекрасный яд нового поколения, действует всего четыре часа. А потом – всё, хоть полы вылизывай, ничего не сделается. Я бы её прямо сегодня забрала, но не будить же тебя среди ночи.
Ужасно трудно всё-таки врать. Одна ложь тянет за собой другую, обе хором требуют уточнений, и поди ещё всё это запомни, не перепутай, не забудь хотя бы до завтра, а лучше – вообще никогда. Глупо получится, если через неделю заботливый сын поинтересуется: «Ну и как там ваши тараканы, не восстали из мёртвых?» - а ты, как последняя дура брякнешь: «Какие ещё тараканы, у нас дома их отродясь не водилось».
Будь моя воля, - думает Арина, - ни за что бы не стала врать. Но не говорить же ему: «Я боюсь, что кошка невовремя меня разбудит, а ещё больше – что она нечаянно увидит мой сон. Потому что я совсем не уверена, что смогу её защитить». Вряд ли Лукас вот так сразу потащит непутёвую мать к психиатру, но покой утратит надолго. Сама бы на его месте утратила, факт.

Доехав до дома, Арина обнаруживает в телефоне целых три смс: «Ты только за порог, а кое-кто сразу к холодильнику», «Ест курицу», «Извини, ошибся. Не ест, а жрёт».
Хорошо, что Лукас так любит Сигрюн, - думает она. – Если вдруг что, эти двое будут друг у друга, а значит точно не пропадут. Чего ж мне ещё.

***

- Хуже всего, - говорит Таня, - что когда приходят эти... любители сладких снов, мы сразу оказываемся не у дел, и весь личный состав Городской Граничной полиции до утра шарится по городу, попутно истребляя гигалитры кофе - не присаживаясь, на ходу, чтобы, не дай бог, не задремать. Потому что наши чудесные гости жрут только нормальные человеческие сны. А от наших шарахаются, как чёрт от ладана. Вот так и узнаёшь удивительные новости о себе: оказывается, мы уже в недостаточной степени люди. С точки зрения авторитетных экспертов, чёрт бы их побрал. Впрочем, на кой ему такое добро.
- Как они на самом деле называются? – переспрашивает Таня. – А никак. И смотри, не вздумай сочинить им какое-нибудь остроумное прозвище. Не дай бог, получится метко, сядет, как влитое, прилипнет намертво, станет именем, а это нельзя! Очень важно, чтобы они и дальше никак не назывались. Стефан говорит, дать имя чудовищу – всё равно что подарить ему дополнительную силу. Это правило работает не всегда, но лучше не рисковать. Им и так слишком привольно у нас живётся. По крайней мере, пока.

- Хуже всего, - говорит Альгирдас, - когда единственный способ помочь делу – стоять в стороне и ждать, чем закончится. Если хоть один из наших сегодня заснёт, эти твари могут переполошиться и разбежаться. Но могут и не разбежаться, никогда заранее не знаешь, что на этот раз окажется сильней: их голод, или их страх. И далеко они, в любом случае, не убегут, просто переползут в чей-нибудь сон по соседству, где нас совершенно точно нет. И гоняйся потом за ними, как пёс за кроликами. Увлекательно, кто бы спорил, да толку чуть.
- Нет, - говорит Альгирдас, - мы не можем находиться сразу везде. А то давным-давно выставили бы стражу и навсегда забыли бы о проблемах с незваными гостями. Но всех городских снов за один присест не увидишь, хоть тресни. Нет, никто так не может, не только мы с тобой. Новичков учат совмещать два сновидения – своё и напарника, потом добавляют третье, условно говоря, подозреваемого или пострадавшего, и вперёд, с этим навыком уже можно начинать работать. С опытом приходит умение объединять в своём сознании несколько десятков сновидений, у больших мастеров счёт идёт на сотни, но в нашем городе живёт полмиллиона человек, это всё-таки слишком много. За всеми спящими одновременно не уследишь. А значит, этим тварям всегда будет, где спрятаться, и чем там поживиться. Удивительно ловкая, ушлая, живучая дрянь.
- Положа руку на сердце, - говорит Альгирдас, - я мало что знаю об этой напасти. Расспроси лучше шефа. Он сейчас в отвратительном настроении, а значит, будет рад возможности поболтать.

- Хуже всего, - говорит Стефан, - что когда возникают проблемы, которые люди могут решить только сами, без поту... посторонней, в общем, без нашей помощи, они обычно даже не догадываются, что эти проблемы у них есть. Сны больше не снятся? Тоже мне горе, подумаешь, сны! Без них только лучше, полноценный здоровый отдых. И вообще, учёные говорят, что яркие, достоверные сны – просто симптом разнообразных душевных болезней. А мы, значит, в полном порядке! – радуются бедняги, лёжа на самом дне пропасти, со сломанными хребтами. И это - жители города, чей фундамент сложен из сновидений! Чего тогда ждать от всех остальных.
- Ткань сновидения, - говорит Стефан, - паутина, которую вместе, дружно, одновременно плетут сразу два паука: спящий и его незримый тайный двойник; иными словами, тот, кем становится каждый из нас, пересекая границу между чрезвычайно убедительной иллюзией бытия и подлинной жизнью сознания. Уничтожая их общий труд, пожиратели снов рушат мост между ними, который, будем честны, и без того слишком хрупок. А лишившись моста, двойники окончательно забывают друг о друге и становятся слабыми, растерянными, беспомощными половинками больше не существующего целого. Как ты думаешь, долго ли они проживут врозь? Вижу, ты знаешь ответ. И можешь представить, как легко будет хищникам справиться с тем из двоих, кто кажется им лакомым куском, самой сладкой едой, венцом насыщения. А человеческими телами они не интересуются: грубая, тяжёлая пища, можно отбросить в сторону – ладно, пока живи. Другое дело, что жить всё равно не получится: человеческое существо состоит из двух половинок, явной и тайной, одна без другой не просто беспомощна, а невозможна. А почему, как ты думаешь, вокруг так много живых мертвецов, вполне довольных собой? Им даже шанс оплакать свою утрату не светит: некому, нечем её осознать.
- Вот что меня по-настоящему пугает, - говорит Стефан. – Нет в мире ничего ужасней безмятежности заживо сожранной жертвы, самонадеянно вообразившей себя царём природы и без пяти минут центром мира. Душераздирающее зрелище, никогда с этим не смирюсь. А сами по себе эти настырные хищные твари – да ладно, подумаешь, тоже мне великое горе. Во вселенной водится много всякого интересного, наш общий Создатель явно ценил разнообразие превыше целесообразности; кстати, не знаю, как ты, а я, пожалуй, пошёл в Него. Разнообразие врагов меня не то чтобы радует, но вдохновляет. И настраивает на воинственный лад. Ничего, ничего, и не с такими справлялись! В том числе, и чужими руками, как приходится нынче. Правда, мало их пока у меня, этих рук. Но ничего, этих же как-то нашёл, значит будут и другие. Придут, никуда не денутся. Ну или сам отыщу.
- На самом деле, я их ничему не учил, - говорит Стефан. – Только объяснил подлинное положение дел, сформулировал задачу и подсказал пару охотничьих хитростей, да и то наяву, на словах. Надеюсь, был им хоть немного полезен. А так-то эти четверо умели выигрывать битвы с обжорами задолго до встречи со мной. А как ты думаешь, я их нашёл? Опознал в городской толпе по тайным боевым шрамам – конечно, невидимым, как иначе, не саблями же они там сражаются, ну ты даёшь.
- Всё-таки совершенно невыносимо, что я не могу им помочь, - говорит Стефан, отставляя в сторону бокал с нагревшимся на солнце пивом, о котором сегодня ему даже думать тошно, не то что пить. – Только и остаётся ждать. И – слушай, вот это свежая идея! – молиться. Понять бы ещё кому. Может, специального идола смастерить для подобных случаев? Чтобы больше никогда не сидеть, сложа руки, не маяться дурью, а сразу бежать к нему с дарами, попутно принося в жертву всех, кого угораздит встретиться мне по дороге. Сущее спасение для деятельной натуры вроде меня.

***

- Эйтери, мой свет золотой, - говорит Фира. – Какая радость тебя видеть! Как же я по тебе соскучилась, знал бы ты.
- Фирка!
Тощий рыжий подросток, действительно золотой от загара, смеётся от радости и повисает у неё на шее. Вернее, у него. В этом сне Фира выглядит примерно как Терминатор в кино, только ещё крупнее и выше, примерно на полторы головы. Но Эйтери этим не проймёшь. Фира вечно выглядит во сне, как чёрт знает что, он давно привык к её причудам.
- Как же хорошо, что ты тут, Фирка, - наконец говорит Эйтери. – Я тебя обожаю, ты знаешь? Конечно знаешь. Но я ещё много раз тебе это скажу. Чтобы дошло. А то с виду ты сегодня совсем не интеллектуал!
- Щас в глаз кааак дам! – грозит ему Фира, вернее, амбал, в которого она с какого-то перепугу превратилась, оба хохочут, обнимаются, стукаются лбами, наконец, падают в густую золотую траву – не потому что действительно не могут устоять на ногах, а просто так, от избытка чувств. И чтобы дополнительно обозначить: да, вот такие мы счастливые дураки.
Хищники очень любят счастливых дураков. Больше всего на свете. Это важно знать, с этим надо уметь работать. Хороший охотник никогда ничего не делает просто так. Даже когда он и правда счастливый почти-дурак.

- Иди сюда, моя радость, - говорит Эйтери. – А ну-ка, давай бегом к нам!
Чёрный лис с изумрудно-зелёными глазами подходит, ложится рядом, кладёт голову ему на колени, а лапу – на Фирину ладонь, огромную, как лопата. Закрывает глаза от наслаждения. Ещё никогда, даже дома с женой и дочкой, ему не было так хорошо. Наверное, дело в том, что во сне сердце вырастает до невиданных размеров, наяву такое огромное просто не втиснется в тело. И в нём помещается гораздо больше любви.

- Ого, все уже в сборе, - говорит Арина. - Не хватает только корзинки для пикника.
В отличие от прочих, она выглядит примерно так же, как наяву: милая пухлая женщина с растрёпанными каштановыми волосами. То есть, на первый взгляд милая. А на второй неподготовленный сторонний наблюдатель мог бы, пожалуй, обделаться, заглянув в её чёрные – ни белков, ни зрачков, ни радужной оболочки, одна только сияющая тьма - глаза.
Смотрел бы в них и смотрел, - думает Эйтери. Нет для него ничего притягательней этой бездонной тьмы.
Интересно, если бы мне повезло встретить эту женщину наяву, - спрашивает он себя, - я бы понял, что жизнь рядом с ней слаще самых глубоких снов? Или прошёл бы мимо, не обернувшись? Скорее второе. Наяву я обычно веду себя как болван. А всё-таки что бы случилось, если?..
Ответа на этот вопрос нет – ни у него самого, ни вообще в природе. Дела о сослагательном наклонении закрывают, не рассмотрев.
- Посиди с нами Аринка, - просит Эйтери. - Время пока ещё есть.
Арина молча кивает и опускается в золотую густую траву, которая от её прикосновения мгновенно темнеет, сохнет, становится хрупкой и ломкой, а потом рассыпается пеплом. Не то чтобы Арина этого хотела, но ничего не поделаешь, в этом сне она такова - не женщина, а оружие, такое опасное, что даже этим троим, верным товарищам по бесконечной радости битвы, которых Арина любит всем сердцем, не стоит её обнимать.
Поэтому Арина всегда устраивается немного поодаль и обнимается с ними в воображении; впрочем, во сне мысленное объятие только тем и отличается от телесного, что выходит гораздо нежнее.
«Я в тебя влюблён, - не говорит ей, а только думает Эйтери, - совершенно по-настоящему, по уши, как мальчишка, которым, строго говоря, сейчас и являюсь, весь, целиком, не только здешний, спящий и золотой, твой весёлый приятель, но и умирающий старый дурак, мой ржавеющий якорь, худо-бедно удерживающий меня на земле, толку от него, будем честны, немного, однако надо отдать ему должное, он тоже умеет любить всем сердцем, это совершенно внезапно выяснилось, буквально в самый последний момент, но лучше так, чем никак».
Арина его, конечно же, слышит. Но не отвечает. Вернее, она отвечает: «Радость моя, ты только сияй, остальное неважно, я буду с тобой всегда», - но только потом, наяву, когда Эйтери нет рядом. Во сне Арина не знает, что такое любовь. Зато во сне они могут быть вместе, а это уже немало. Больше, чем вообще всё.

***

Небо исчезает, и сразу становится ясно, что битва будет нелёгкой. Хищники, привлечённые запахом человеческого сна, да ещё такого сладкого, наполненного любовью, редко решаются начать с неба. Как правило, они подкрадываются тайком, действуют исподволь, неопытный сновидец поначалу и не заметит, как понемногу оскудевает пейзаж, исчезают собеседники, замирает движение, приближается линия горизонта, а если и заметит – что толку? Все мы знаем, что сновидения непостоянны, принимаем изменения как должное, а когда становится ясно, что дело неладно, обычно уже поздно сопротивляться: ничего не осталось, нечего спасать.
Но если уж эти твари решились демонстративно, у всех на глазах пожирать наше небо, дело плохо. То ли чувствуют свою силу, то ли напротив, рехнулись от страха, но второй вариант даже хуже, потому что взбесившийся, утративший разум хищник становится очень грозным противником, как, впрочем, всякий отчаявшийся трус.
Ладно, куда деваться, не просыпаться же дома в холодном поту ещё до начала битвы. Такого поступка ни один настоящий воин никогда себе не простит, даже наяву, даже не вспомнив, что ему снилось.

Кажется, - думает Фира, - сегодня их просто очень много. – Не удивлюсь, если вообще всей стаей пришли. Вряд ли это осуществление какого-то тайного плана, для тайного плана эти твари слишком глупы, просто мы сегодня очень уж вкусные. Как никогда прежде. Догадываюсь, почему. Не знаю, что нынче творится с Эйтери - то ли не может держать себя в руках, то ли, напротив, это такой хитроумный стратегический замысел, чтобы накрыть всех разом. Но как же ослепительно он сияет! И как рядом с ним сегодня светимся мы. Конечно, на такую сладость всей толпой сбежались. Неодолимый соблазн.
Ладно, тем лучше, - думает Фира. Она всегда говорит себе: «Тем лучше», - что бы ни произошло.

Запах, - думает Нериюс. – Мне никогда не нравился их запах, а сегодня он какой-то особенно острый. Ясно, это потому что их много. Вот и отлично: значит будет большая добыча. Дурно пахнущая, а всё же добыча. Они добыча, не я, вот о чём нельзя забывать. Им конец, решено.

Всегда ждала этого момента, - думает Арина. – Всегда знала, что однажды они придут все вместе, чтобы покончить с нами и получить четыре сновидения сразу и нас четверых в придачу – такой супер-приз. Глупы, как пробки, но чутьё у них отменное. Ничего о нас не знают, зато чуют, что мы – самый лютый кошмар их вечной бессмысленной жизни, но можем стать самой большой удачей. То есть, лучшей в мире трапезой, утешением алчности, апофеозом их страшных пиров. Ну и веселье сейчас начнётся. Теперь только держись.

Я вас никому не отдам, - думает Эйтери. А больше ни о чём не успевает подумать, потому что золотое пламя, плясавшее у него под кожей, рвётся на волю, чтобы стать огромным, до самого исчезающего неба костром.

***

- Техника очень простая, - говорит Стефан. – Одна беда: применить её практически невозможно. Будучи человеком, я имею в виду. Нам-то с тобой раз плюнуть, а толку? В наши сновидения эти твари никогда не придут.
- Они, все четверо, пришли к этой идее... нет, пожалуй, всё-таки не интуитивно, а просто от безвыходности, - говорит Стефан. - Просто одни люди от безвыходности цепенеют и впадают в отчаяние, а другие, напротив, приходят в такую ярость, что становятся способны взглядом испепелить мир. А уж пару-тройку зарвавшихся хищников – вообще не о чем говорить.
- Каждому из них, - говорит Стефан, - в своё время приснилось, что он успел напасть первым. Потому что пришедший по его душу хищник, на самом деле, добыча. Потому что – сейчас должен раздаться демонический хохот, но я, прости, не умею – он это ест!
- Да, - говорит Стефан, - конечно, ты не понимаешь. Я бы и сам не понял, если бы мне так сбивчиво объясняли, перескакивая с пятого на десятое, прости, я немного пьян, не от пива, от радости битвы, которая уже началась. Пожиратели сновидений неуязвимы и даже в своём роде бессмертны, я не врал, когда это говорил. Однако есть священное правило справедливости, которая, как ни странно, всё же присуща вселенной, просто несколько не в том виде, в каком мы готовы её принять: всякий хищник может быть съеден тем, кто сочтёт его пищей. И сумеет эту пищу взять.

***

Хищный чёрный лис Нериюс ростом почти до неба, кончик его хвоста опалён светом звёзд. У хищного чёрного лиса Нериюса девять голов, девять вечно голодных зубастых пастей, истосковавшихся по вкусу крови за те бесконечно долгие дни, когда он сидел в офисе, считал свои и чужие деньги, обнимал жену, гладил по голове дочь, варил себе утренний кофе, наливал из бутылки дорогой кальвадос, сидел за рулём автомобиля – ай, да чего только не приснится, пока дремлешь в предвкушении будущей трапезы. Но сейчас-то, сейчас, - думает Нериюс, - я проснулся. Сейчас я готов.
Ах, как жаль, что голов у меня нынче всего только девять, - думает Нериюс. – А ведь бывали дни, когда их число доходило до сотни! Но ладно, могло быть и хуже. Например, всего три. Тремя головами долго как следует не наешься!

Фира встаёт, потрясая огромными кулаками, но это, конечно, только для смеху, от кулаков, как бы велики они ни были, особого проку нет. Её оружие – голос, такой сладкий, что любая добыча сама придёт в её пасть, такой громкий, что даже на другом краю земли не спрячешься, такой весёлый, что жертва не испугается, и это только к лучшему, все знают, что от страха портится вкус еды.

Арина ничего особенного не делает, не рычит, не поёт, не пляшет, она ни за кем не гонится, это ей ни к чему. Арина поднимается с выжженной мёртвой травы, стоит, опираясь на старую крестьянскую, от деда унаследованную косу с зазубренным лезвием, давно изъеденным ржой, смотрит в небо, улыбается: «Я вас вижу, теперь не уйдёте, а ну, все сюда». Каждый, на кого упал её взгляд, неизбежно становится тенью, утопающей в темноте её глаз. Арина очень довольна, её старая вечная тьма прирастает новой, свежей, пахнущей жизнью тьмой.
Арина оглядывается по сторонам: эй, неужели никого не осталось? Так нечестно, я только вошла во вкус! Эйтери, негодный мальчишка, что ты творишь? Неужели уже всех спалил и нам ничего не оставил? Арина хохочет – самозабвенно, от чистого сердца, как ещё никогда не смеялась во сне, чувствуя, как её обнимает столб яркого рыжего пламени, горячего, но совсем не жгучего, как солнце в сентябре, и Эйтери, любовь одного-единственного мгновения её жизни, говорит: «Прости, моя радость, увлёкся, но у меня есть оправдание, надо было хорошенько поесть на дорогу, мне предстоит долгий путь», - и тогда Арина думает: «Не знаю, куда ты собрался, но я тебя провожу».
- И я с вами! - Фира орёт так, что наяву земля бы дрожала, а так - просто с неба начинают сыпаться какие-то белые хлопья, скорее потолочная штукатурка, чем снег.
А Нериюс молча прижимается к столбу пламени, как, будь он наяву и, к примеру, собакой, прижался бы к хозяйской ноге. На его языке это означает: "Я тебя не брошу". Эйтери это знает. Он сейчас вообще всё на свете знает, как никогда прежде ясно, и в этом знании, кто бы мог подумать, нет и намёка на печаль.

***

- Что у него с лицом? – встревоженно спрашивает Алиса, новенькая медсестра, всего третий день на работе, неудивительно, что так взволнована, при ней ещё никто не умирал.
- Он стал похож на подростка, - говорит Алиса. – А ведь ему было за семьдесят? Или больше? Я сейчас не помню. Но старенький, это точно.
- Бывает, - спокойно отвечает ей опытная коллега. – Смерть часто до неузнаваемости меняет людей.

***

- Даже не верится, - говорит Таня. – То есть, их вообще больше нет? Нигде, во всей вселенной? Это правда, шеф?
- Честно говоря, насчёт всей вселенной не знаю, - улыбается Стефан. – Но тех, что знали дорогу в наши края, совершенно точно не осталось. Ни одного... одной? - в общем, ни единой штуки. Это, конечно, не означает, что можно расслабиться и забыть об этой беде навсегда. Но только потому, что расслабляться нам с тобой вообще не положено. Иных причин для беспокойства у нас пока нет. Ребята отлично сработали, особенно старший. Так любил их в эту свою последнюю ночь, так боялся оставить одних, без защиты, что сперва этой любовью и страхом приманил всех хищников разом, а потом, конечно, вспомнил о своей истинной природе. Они все очень вовремя вспомнили. Кажется, именно этот боевой приём называется: «показать кузькину мать».


***

- Я, между прочим, твёрдо обещал его проводить, - говорит Стефан. – И проводил бы, не сомневайтесь. Всё-таки это моя первая профессия – водить людей по мосту между разными жизнями. И, надо сказать, неплохо получалось, по крайней мере, клиенты были довольны. Приготовил свой лучший бубен, вызубрил дюжину новеньких заклинаний, просто чтобы его рассмешить, но оказалось, не надо. Вы сами отлично его проводили, что тут скажешь, молодцы.
- Да ладно, какие из нас провожатые, - улыбается Нериюс. - Это скорее он показал нам дорогу. Чтобы знали, куда потом идти.
- Оказывается, смерть – совершенно не повод расставаться, - мечтательно говорит Фира. Так громко, что можно считать её новой уличной проповедницей. По крайней мере, теперь все посетители бара, где они засели, а также жители улицы Шяулю и её окрестностей, вынуждены принять к сведению эту духоподъёмную информацию, так уж им повезло.
А Арина ничего не говорит. Щурит близорукие глаза, шарит в кармане слишком тёплой, не по сезону, зелёной кофты, достаёт оттуда две упаковки жевательной резинки, апельсиновой и арбузной, кладёт их на стол перед Стефаном, встаёт и уходит. Очень невежливо, но она не привыкла плакать на людях, даже если ближе их нет никого на земле.
«Ничего, - думает Арина, - им всем сегодня приснится, как я извинилась. Окончание работы в этом смысле как смерть – то есть, тоже совершенно не повод расставаться. Ещё чего».

_________________________

Использованы темы:
Просиживать штаны в Небесной канцелярии и Душеспасительные разговоры о смерти от varjanis
И искренне не любил эту песню от sap
из всех средств эпатажа остался лишь старый телефон Нокия, обмотанный изолентой от Ананаса
Мы уже там, а вы? от Аше
история, в которой кто-то развесил красные флажки на границе реальности от Леи.

Link | Leave a comment {45} | Share

txt_me

Чёрная кошка, белый стол

Jun. 30th, 2016 | 12:54 am
posted by: ananas_raz in txt_me

Окошко чата вдруг булькнуло и выдало письмо.

"Здравствуйте, я – Лайла Сегель, редактор "Делит". Мы хотели бы с вами сотрудничать".

"Очень приятно, Лайла." – написал я. Было неудобно, что я сижу перед монитором в трусах и носках. Особенно в носках, – недавно я прочёл, что мужчины, которые не стесняются показаться миру в носках, лишены самоиронии. Но я ведь и не показываюсь, камеры у меня нет. И всё-таки.

"Ау! – писала Лайла, – вы там, Натан? "

– Да – ответил я. Буду рад сотрудничать, я готов.

"Отлично! Напишите что-нибудь про современность, про психологию, про отношения"

"только у нас, к сожалению, небольшой бюджет"

"времена тяжёлые" – теперь она писала короткими отрывистыми предложениями, которые выплывали и выстраивались в чате, словно голубые плоты.

Я потянулся было к клавиатуре, но опрокинул кофе, на столе образовалось пятно, похожее на чёрного страуса.

"…сократились"

"вы ведь слышали, наверное, что нас чуть не закрыли?"

Я достал из ящика салфетки, промокнул страуса, и пошёл за тряпкой; кофе капало на пол. Когда я вернулся, в чате висело ещё целых три плота.

"почему, собственно, я должна оправдываться? "

"это наш бюджет"

"он таков, ничего не поделаешь"

– Я понимаю – ответил я.

Я с детства знал, что мало кому из писателей удаётся зарабатывать деньги, а к моменту поступления в универ, было ясно, что зарабатывать вообще мало кому удаётся, и мне крупно повезло, что я так люблю программировать. Я могу заниматься этим всю жизнь, и мне не надоест. Но год назад наш факультет чуть не перенесли в другое здание, находящееся вообще за пределами кампуса, туда нужно было бы ехать через весь город. Я написал в нашу университетскую газету шуточную антиутопию, в которой показывалось, как после переезда факультета, университет начинает разрушаться, а за ним и весь город, потом весь мир. Мы тогда победили, и факультет оставили в покое. Я написал ещё несколько фантастических рассказов, и их взяли в "Кампус-три". Потом я написал не фантастический рассказ об одном парне. Потом я написал о себе.
Учебный год закончился, я засел было за докторат, но тут оказалось, что мне необходимо, чтобы день начинался с чириканья клавиатуры. В этом звуке было что-то лёгкое - что было к лицу моему утру. Это была ложная лёгкость. Натан Бринкер, пишущий слова оказался замкнутым и нетерпимым существом.
Он не выносит, когда ему заглядывают через плечо. Открыв холодильник - вдруг зависает, и долго смотрит на пачку масла. Иногда он записывает что-то корявым почерком на бумажке, а потеряв её, приходит в ужас от того, что кто-то найдёт и прочтёт эти несколько бессвязных предложений, словно там признание в убийстве.
Сидя в своей пустой квартирке, Натан Бринкер болезненно морщится от любого шума, доносящегося с улицы, и наконец, со странным мстительным удовольствием надевает звукоизоляционные наушники, которые стOят как подержанный мерседес. Он улыбается, чувствуя как два потока тишины, сливаются в озеро, где-то в районе лба. Теперь, сквозь прозрачную воду можно разглядывать камушки на дне.
Камушки – это слова.

"… тысячу знаков примерно, можно больше"

"раз в неделю"

Лайла засылала новую флотилию голубых плотов, на одном из них – казалось, что он слегка покачивается на воде – была написана сумма, которую я уже мрачно предчувствовал, а на других пожелания:

"… материалы о людях"

"секс, психология"

"абсурд"

"смешные случаи"

- Понял, - ответил я – попробую, договорились.

Секс, абсурд, психология…
Секс вот-вот исчезнет, потому что Рути, рано или поздно, надоест ждать, когда мы съедемся. Мы время от времени обсуждаем, как заживём вместе, а на днях даже слегка поссорились. Оказалось, что она не представляет себе семьи без большой лохматой собаки, а я не выношу шерсти на полу, обслюнявленных игрушек и запаха сухого корма.
Предполагалось, что мы начнём жить вместе, когда я закончу учёбу и возьмусь за докторат, но я всё ещё не начал его писать. Говорю Рут и родителям, что делаю одну срочную программистскую халтуру. Это правда. По вечерам программист Натан Бринкер включает MTV, и пишет код, насвистывая, болтая по телефону и ёрзая тощей задницей по краешку стула. А вот ранним утром, его писательство Натан Бринкер, усаживается на тот же стул, и вначале долго крутит рычажки, подгоняя его под себя, словно вечером на нём сидел кто-то другой. К десяти утра его грузное тело устаёт от сидения. Он выходит на кухню, брезгливо смотрит на гору грязной посуды, которую легкомысленный программер Натан Бринкер не помыл вчера. Что ж, значит не судьба ей быть чистой сегодня. Мыть посуду сейчас – всё равно, что окунаться в бурлящий гейзер – так все настройки собьются. Он лезет в шкаф за бумажными стаканчиком, насыпает туда кофе, встряхивает стаканчик, чтобы почувствовать запах бергамота и вдруг замечает там муравья, который карабкается по кофейному бархану. Натан Бринкер ежится, представляя как ещё бы минута - и на беднягу обрушилась бы кипящая лава. Он пытается подцепить муравья ложкой, но тот теряется в чёрном песке. Тогда он достаёт другой стаканчик, заново насыпает кофе из пачки и вдруг замирает. Стаканчики с кофе на дне, похожи на два круглых глаза, обведённых картонным ободком. Они строго смотрят на него. О чём ты будешь писать, Натан Бринкер? О чём ты будешь писать каждую неделю?
Секс, психология, абсурд… Когда звонит Рут или родители я отвечаю им, что работаю. Я не вру, я правда работаю, но не над кодом, который обеспечил бы мне безбедное будущее. Мне очень стыдно. Опять звонок! Да они что там, с ума сошли?! Я же перед экраном, здесь у меня слова, которые пульсируют и мигают! Слова, и ещё что-то, обозначенное пунктиром, видимым только мне. Это "что-то" я должен провести, по единственному возможному маршруту, как авиадеспетчер - самолёт. Вы что, хотите, чтобы я ошибся, и самолёты столкнулись в небе? Ладно, вам же хуже,

– Алло!

– Натан, привет, мы ведь встречаемся сегодня, или как?

Это звонит Шехтер. Шехтер – мой новый старый друг. Старый – потому что мы знакомы ещё со школы. Новый – потому что он – единственный с кем я могу говорить о словах. Тогда в школе, он казался мне симпатичным ботаном, обречённым на пожизненное заключение в гостевой пристройке рядом с виллой родителей, когда же я начал писать, мне сразу вспомнился именно он, – единственный писатель, которого я знал. Я слышал, что он давно уже работает в каком-то журнале. В отличие от меня у него не было фасада, за которым он мог бы спрятаться и места где он мог бы отсидеться. Он писал по статье в неделю, что-то о политике. Теперь он показался мне Суперменом, канатоходцем, который делает на глазах у всех трюк, который я лишь начал разучивать. И вот как-то раз мы случайно столкнулись с ним на улице, зашли в кафе. Я признался, что пишу.

– Для себя? – спросил Шехтер, – я почувствовал себя оскорблённым.

– Нет, – ответил я небрежно, для университетского журнала - это подработка.

– А, ну здорово, молодец.

Я тогда хотел спросить его, как он управляется со всем этим. Как не боится написать какую-нибудь глупость, ошибиться, случайно повторить уже сказанное - своё или чужое, и главное – на это у меня никогда не хватило бы духу – мне хотелось спросить: "Все кто пишет чувствуют это? Что делать теперь с этим новым видом одиночества?"
Потом мы стали дружить и встречаться часто, и когда я, стараясь сохранять легкомысленный тон, спрашивал его о чём-то подобном, то всякий раз ответом мне был удивлённый взгляд. Шехтер писал с детства, возможно этих страхов у него и вовсе не было, а может он их не помнил.

В кафе было душновато. Шехтер заказал лимонад, я – кофе. Я дождался, когда официант уйдёт и сказал.

– "Делит" хочет, чтобы я писал колонку.

– Очень хорошо. Пиши, у тебя получится.

– Но о чём?

– О чём угодно, о жизни.

– А ты как решаешь о чём писать?

– Я пишу о политике. Каждый день что-то происходит.

Меня вдруг осенило: "А слушай, давай писать вместе. Придумаем формат, подберём стильные иллюстрации" – я тут же, на ходу, придумал название рубрики и первые темы.
Шехтер выслушал не перебивая, посмотрел на меня поверх своего лимонада:

– Я занимаюсь политикой. Не ищи компанию, ты пойдёшь туда один.

Раз в неделю. Тысяча знаков. Секс, психология, абсурд… Шехтер вызвался подбросить меня домой. Шоссе проходит через арабский район. Сегодня первый день Рамадана и многие дома украшены иллюминацией. Иногда это целые электрические ковры, на которых синие и зелёные огоньки разбегаются в стороны от центра, иногда - лишь отдельные гирлянды. Одна из них особенно забавна: она свисает вниз из окна, как электрическая борода, по которой стекает неоновый мёд. Я запоминаю её, потому, что в этот момент, возникает она – черная, худая, злая – с этих пор она навсегда связана у меня с этими чужими праздничными огоньками на чёрном фоне.

Кошка.
Шехтер говорит: "Чёрт, кошка, как же я забыл, мне надо было позвонить!"

– Кошка?

– Ну да. Я уезжаю, мне надо пристроить её куда-то на неделю.

Секс, психология, абсурд, смешные случаи, домашние животные… Почему бы и нет?

– А она у тебя… кусается?

– С ума сошёл? Ты что, кошек не видел?

… Он привозит её в картонной коробке. "Не трогай пока, пусть привыкнет." Спустя несколько минут в прихожей появляется мешок наполнителя и мешок корма, кошачий туалет, тарелочка, миска для воды и, вставленная в неё, игрушечная мышь. Что-то сиротское есть в этом скарбе, и ещё - что-то унизительное для живого существа. Словно я сразу же узнал о ней слишком много, и это знание далось мне незаслуженно легко.

– Здесь песка хватит на месяц, она мало срёт. – говорит Шехтер и вздыхает. Ну что, я пошёл?

– Постой, а её надо выгуливать?

– Обалдел? Это же не собака. Это кошка, она просто с тобой живёт.

Я не совсем понял, что за мысль он вложил в эти слова, но они меня ободряют.

– Постой, но неужели ты её за все годы совсем-совсем никак не назвал?

– Ну, вообще-то, называю её иногда, когда вечером ложится рядом, нагревается и мурчит

– Как называешь? - Шехтер смущённо улыбается:

– "Печень"

…Это кошка. Она просто со мной живёт. Я буду писать о ней. О том, как она ест, умывается, срёт – в конце-концов. Это будет забавно – я ещё раз заглядываю в коробку, из которой она не спешит вылезать. Чёрная, худая, и какая-то неровная – она похожа на футляр для очков, сшитый раскаявшимся панком на трудотерапии. На острых лопатках шёрстка пореже и видна белая кожа. Шехтер говорил, что кошка – старенькая. За столько лет он не додумался её назвать. Тоже мне, писатель.

День первый. Она не умывается. Она не ест. Она не срёт. Она сидит в углу, и оживляется только, когда я открываю окно. А вдруг она захочет выскочить? Здесь девятый этаж, она убьётся. Я закрываю окно – воздух в комнате становиться спёртым. Я звоню Шехтеру, он долго не отвечает, затем в трубке раздаётся треск и я наконец-то слышу его голос.

– Она убежала? Попала под машину?

– Нет, с чего ты взял?

– Тогда какого ты звонишь мне в Париж?

– Я не знал, что ты уже там, думал, ты улетаешь ночью.

– Дружище, каждая секунда нашего разговора будет стоить тебе как чашка кофе в "Ароме" у меня какой-то людоедский тариф, напиши мне лучше.

– Постой постой (первая чашка кофе) Она не ест.

– Она в шоке, привыкнет (вторая чашка кофе).

– Она хочет на улицу, может погулять с ней?

– Ни в коем случае, она же сразу убежит! Хочет гулять, пусть посидит на окне.

– У меня девятый этаж, помнишь? Она свалится, выпрыгнет. (третья и четвёртая чашки)

– Она не выпрыгнет, не дура. Она привыкла к высоким этажам.

– Как это привыкла? Она ведь всю жизнь жила с тобой на первом! (пятая и шестая чашки)

(седьмая чашка)

(восьмая чашка)

(девятая чашка)

– Алло, Шехтер, почему ты молчишь?

– Она всю жизнь прожила на пятом этаже. Не со мной. Прости, я не хотел тебе говорить, это не совсем моя кошка. Она у меня всего неделю и теперь как бы моя. Это кошка моей подруги, она умерла. Прости, что не говорил, не хотел тебя пугать.

– Как её зовут?

– Оснат Нагари

– Да нет, не подругу – кошку!

(пятнадцатая чашка)

(шестнадцатая чашка)

Телефон разряжен.

Оснат Нагари – это имя мне смутно знакомо. Шехтер точно о ней не упоминал, значит откуда-то ещё. Я набираю его в гугле и вижу: Оснат Нагари писала колонки. Хорошие колонки. Я читал это всю ночь. Там было про барабанщиков в белых одеждах, которые провожают мальчиков, празднующих Бар Мицву к Стене Плача. О том, как отбарабанив, они дудят в шофары, а потом, в шутку, прислоняют эти кольчатые костяные рога к голове ребёнка, и он вдруг выглядит Минотавром, и смущённо улыбается, а они благословляют его, хлопают по плечу и советуют запостить фотку в фейсбук. Там было про сгущённый чёрно-зелёный цвет кипарисов, о том, что хочется поскрести его ногтем, и там, – писала Оснат, – под слоем чёрного, будет расплавленное, закатное, алое. Там было про ящериц, оцепеневших на раскалённых тротуарах, и про тонкий слой каменной пудры, покрывающей румяные надгробия. Про бульдозеры, которые не дают ей спать, про новые дома на окраинах, что скалятся, словно ряды белых зубов, про то, как смеётся этот город, и как невозможно, как преступно злиться на него – дряхлого старика и быстроглазого мальчика, любящего барабаны и цветные огни.
Она была старше Шехтера на десять лет, у неё было больное сердце. Нигде не написано, как зовут её кошку.

… "Иди сюда" - я беру кошку на руки и подхожу с ней к закрытому окну. Я пытаюсь донести до неё концепцию высоты. (Всё-таки есть разница между пятым этажом и девятым). Я живу на самой окраине, здесь начинается пустыня. Она видна из каждого окна, рыжая, словно умная собака, которая терпеливо ждёт хозяина. Я показываю ей крыши, холмы, арабские деревни, поселения, Иорданию. Она смотрит вниз с цепким интересом, как смотрел бы лишённый сантиментов строительный подрядчик. Я так и не понял, осознала ли она, что эта высота для неё смертельна.
Мы одновременно вздрагиваем от звонка.

– Привет, Натан! – у Рути немного напряжённый голос, и он становится ещё более напряжённым, когда она это понимает – Я подумала, что зря обиделась на тебя из-за этой собаки. В конце-концов, я как и ты - не привыкла к животным в доме, у нас в детстве даже хомячка не было. Чёрт с ней, с собакой, я даже не разбираюсь в этих породах. Посидим где-нибудь сегодня вечером?
Мне очень хочется увидеть Рути, но потом она вызовется меня отвозить на мои чёртовы кулички, а когда она меня отвозит, то остаётся на ночь. Рути захочет увидеть, как я разрешил заусеницу в коде, на которую жаловался ей вчера. Как я объясню ей, что всю ночь читал истории Оснат Нагари? Как объясню ей, что потом пытался написать что-то своё, про иерусалимские огни, и сгорал от стыда, оттого, что получилась напыщенная чушь. И что сегодня вечером, я твёрдо решил ещё раз попытаться. И главное, как я объясню, что уже второй день у меня живёт чужая кошка?
Она не бросила трубку. Она владеет собой, всем бы так.

… Ко мне пришли Шехтер и Оснат. Мы пили вино, Оснат рассказывала, что в мошаве, откуда она родом, в жаркие летние ночи развешивают в домах и во дворах мокрые скатерти и простыни, а потом ходят друг к другу в гости, хохоча и стукаясь лбами, блуждая в белых полотняных лабиринтах. Некрасивые девушки приходят в дом к тому, к кому давно мечтали прийти, и остаются там навсегда. Дети давних врагов играют вместе, и засыпают, обнявшись, прямо на мягкой земле, в чужих владениях, куда им раньше не было хода, и их сон сторожат собаки и козы.
Я открываю глаза. Она сидит на карнизе с наружной стороны спиной ко мне. Уши напряжены так, словно между ними проходит электрическая дуга. Она слушает ночь. Я боюсь двинуть затёкшей рукой: малейший шум – и она может испугаться, заметаться, свалиться с узкого карниза. Как получилось, что я не закрыл окно? Вспомнил! Я умирал от жары и открыл его, почти не просыпаясь. Полночи я проспал, обдуваемый ночным ветром, и вот – расплата. Который час? Три, полчетвёртого? Вот-вот внизу, на минарете в арабской деревне завоет муэдзин, она может испугаться, оступиться… Утром я найду внизу её труп. Она повернула голову. На стекле трепещет ночная бабочка. Господи, пожалуйста, не допусти, чтобы эта идиотка кинулась сейчас её ловить. Господи, притупи в ней инстинкты. Господи, пусть только не поворачивается на карнизе, Господи, пусть не прыгает! Ладно, хуже уже не будет. Стараясь двигаться плавно, я протягиваю к ней руку, беру за шкирку и втягиваю внутрь. С треском захлопываю окно. Звучит муэдзин.

"Приезжай и забирай эту дуру, - пишу я Шехтеру. Я не могу жить в такой духоте.

– Напрасно ты так волновался. Она бы не упала. Смело открывай окна.

– Нет уж, второй такой ночи я не переживу.

– Как там твоя колонка? – меняет тему Шехтер.

И в самом деле, как? Я не писал ничего уже два дня, потому что читаю Оснат Нагари, и хочу писать как она. Как то, что прочёл этой ночью, про полотняные лабиринты... Стоп. Я ведь это не читал.

"Хочешь знать как колонка? – пишу я Шехтеру разозлённый – Она - никак, потому что я не пишу. А не пишу, потому что не сплю, и эта твоя дура тоже не спит, и не ест и не срёт."

– Правда не срёт, совсем? – Шехтер озабочен.

Я иду в ванную, туда, где стоит её туалет, и рассматриваю наполнитель – он идеально чист – я разгребаю его – всё стерильно. И тут я замечаю, что на сложенном на стуле полотенце что-то темнеет. Это три чёрные какашки, твёрдые, как метеорит. Теперь я вспоминаю о странном запахе мокрой фанеры, которым несло от стола.

– Шехтер! Шехтер, мать твою! Ау!

Шехтер молчит, делает вид, что отошёл от компьютера, но я чувствую, что он видит мой вопль. Одновременно с этим, я чувствую, как в нём созрело некое твёрдое намерение, и как в далёком парижском Дьютифри, покачнулась и заскользила ко мне бутылка дорогого коньяка. Она медленно приближается, я даже вижу вензеля на этикетке с названием, которое всегда оставляло меня равнодушным.
Я закрываю окошко чата.

… Днём она спит, к вечеру становится взвинченной и ломкой, как музыка Стравинского, а по ночам она разрушает. Каждое утро – новые руины. Вчера я нашёл низверженную фигурку Афродиты в раковине с отбитым носом. Опрокинута полка с дисками, расцарапано кресло, с комода сброшены все фотографии в рамках. Мне тяжело сообщать всё это Шехтеру, потому что после каждого такого разговора, бутылка коньяка начинает двигаться в мою сторону. Она всё больше, скоро будет величиной с бочку.

– Шехтер! Эта сволочь гадит в ящики.

– Ужасно, – сочувствует он – протри экономикой, запах исчезнет.

– У меня старый стол. Его нельзя мыть, там прогнётся фанера.

– А знаешь, – говорит Шехтер, – давай купим тебе новый стол. В Икее!

По правде говоря, я давно собираюсь купить стол, он стоит недорого, но вот для того, чтобы привезти его, нужна машина. Машина есть у Рут, но сейчас не лучшее время для того, чтобы ехать с ней в Икею. Когда я представляю себе, как она проводит рукой по поверхности кухонного шкафчика или заглядывает в зев раскладного дивана мне становится не по себе.

– Ты сейчас зайдёшь на сайт Икеи, и выберешь себе стол – говорит Шехтер, а я завтра прямо из аэропорта, заеду туда и привезу его тебе.

Я хочу было возразить, но тут чувствую, как ненавистная пузатая бутылка дорогого коньяка наконец-то перестаёт расти в мою сторону и наоборот - отдаляется, уменьшаясь в размерах. А почему бы и нет? Чем покупать всякую ерунду, пусть уж лучше и в самом деле поможет с перевозкой.

"Ладно, замётано – пишу я Шехтеру – на тебе транспортировка, и мы квиты, только прилетай поскорее".

Стол я давно уже себе выбрал, его зовут Бекант. Там, в Икее вся мебель имеет имена. Я слышал как-то разговор двух женщин, которые оказались поклонницами Икеевского шкафа Билли, а Бекант – тоже крутой чувак. Белый, надменно-минималистичный – как удобно будет за таким писать. Итак, у моего стола будет имя, а у этой кошки, чёрной дурищи, что дремлет сейчас у меня на коленях имени нет. Я склоняюсь к ней и целую в затылок, где шёрстка между ушей удивительно новая, словно она – несмышлённый котёнок. Она пахнет миндальным печеньем и немного – тапками. Завтра её увезут. Слышала? Ты отправляешься домой, разрушительница, лысеющая гурия, огонь моих кресел, чёрная звезда джихада! До меня вдруг доходит, что Шехтер отлично знает её имя, просто ему больно его произносить. Больнее, чем имя умершей Оснат Нагари. Я ведь до сих пор не знаю, как она выглядела.
Я подхожу к окну. Сколько раз пытался сфотографировать эти огни, а получаются какие-то дрожащие червячки. Оснат Нагари смогла бы их описать, но ей больше нравился дневной Иерусалим, – выбеленный, присыпанный каменной пудрой.
Я смотрю на огни, а они – на меня и вдруг я вспоминаю, на что похож этот взгляд. Когда я учился на втором курсе, я полгода ходил на частные занятия по английскому. Она занималась с учениками в своей гостиной – темноватой комнате с книжными шкафами. Я не мог бы сказать, сколько ей лет – мне было всё равно. Как-то раз я пришёл на урок вечером, и не мог понять, что происходит. Комната была ярко освещена, она нарядно одета. "Ждёте гостей?" – спросил я. Да, - сказала она она, – жду, – и засмеялась. И мы занимались как обычно, и я ушёл, и лишь спустя два года до меня дошёл этот свет и этот смех. Вот как смотрят на меня эти огни.

– Ну, – говорят они, – ну, догадайся!

– Что, догадайся, что?

– Подумай!

– Я умру?


– Натан, выходи перетаскивать стол! Я уже во дворе! – Это Шехтер. Я подошёл к окну и далеко внизу увидел, как он выходит из машины. Я выбежал к лифту, потом вспомнил, что нужна наверное какая-то тряпка, чтобы стол не соскальзывал, когда мы будем его тащить, вернулся в квартиру, схватил полотенце, накинул куртку и побежал обратно. Лишь у самого выхода я сообразил, что натворил. Я оставил дверь открытой и она убежала. Я семь ночей спал в духоте, я каждый день собирал урожай чёрных какашек, я почти полюбил эту чёрную дуру!
На подгибающихся ногах я выхожу во двор. "Пожалуйста, сделай так чтобы она, сделайтакчтобыоначтобы…" Она спокойно сидит на бордюре у самого подъезда. Когда я хватаю её в охапку, взгляд у неё удивлённый и оскорблённый. Шехтер выгружает стол и ничего не видит. Я запихиваю её под куртку, и потихоньку отступаю обратно в подъезд, пока Шехтер меня не заметил, как вдруг наступаю на чью-то ногу.

"Натан, что происходит?" – это Рути. "Что это?" – она указывает на Шехтера, бодро несущего столешницу к подъезду. "Что это, зачем?"

– Это, это… Это моё, мне нужно, я объясню – я делаю вид, что запахиваю куртку, а сам плотно прижимаю её, чтобы не выскочила, и чувствую, как она впивается когтями мне в живот.
--------------------------------
На тему chingizid По лунной дорожке с маленькой кошкой

Link | Leave a comment {15} | Share

txt_me

поднимаем настроение морю, недорого

Jun. 29th, 2016 | 11:14 pm
posted by: kattrend in txt_me

Из нашего верхнего окна видно море.

Из нижнего не видно не потому, что море далеко. Оно повсюду, впереди, по сторонам и даже под нами, в канале Иосии, но его закрывают дома, стены и парк.

Парк у нас вертикальный. Когда-то там был жилой дом, но эти люди ушли еще тысячу лет назад, мародёры на своих башмаках принесли туда немножко земли, ветер принёс листьев окрестных деревьев - а через сотню лет старые берёзы и шеари давали жизнь молодым кипарисам, соснам и пинтаррусам. Вот кипарисы-то море и заслонили, но если подняться в башню, его видно.

Мы, правда, редко поднимаемся. Мы с сестрой очень заняты.

У нас ресторанчик. Так и называется: "Маленький ресторанчик". Всё, что нужно, мы достали в своё время на рынке. Случайно свернули в боковой проход с улицы, увешанной одёжками, ботинками, разноцветными парусами и мотками цветных тросов - и оказались в раю кухонных приборов и устройств. Сестра моментально влюбилась в кованые и литые чаши кухонных комбайнов, я - в их механику. Тогда мы и начали думать, что у нас может получиться.

И действительно - у нас получилось. Мы арендовали дом с башней на повороте Колодезной улицы, передняя его часть была из желтого кирпича, такую глину добывают на севере города, из южной же, бурой, делают посуду и черепицу. Задняя часть дома врезалась глубоко в скалу. Разумеется, мне понадобилось совсем немного времени, чтобы выяснить глубину скалы и возможность её долбёжки. Не так уж оказалось много, но стенные ниши, полочки для комбайнов, упоры для инструментов мы, конечно, к обстановке добавили.

Много народу в нашем ресторане не помещается, но и мало не бывает никогда. Ровно столько, сколько мы двое можем успеть накормить. Люди говорят, что ходят к нам есть потому, что у нас спокойно и легко дышится, это, наверное, из-за парка, который прямо напротив, на второй стороне нашей треугольной площади с колодцем. Или из-за колодца, поднимающего наверх прохладный воздух протекающей на нижнем ярусе реки Джейны.

***

Марк, казалось, всего на шаг отстал от Майки, радостно копающейся в грудах старой меди, или цветных стекляшек, или матовых камней с надписями на трёх языках - и сразу потерял её из виду. И вообще всё. Вокруг был по-прежнему рынок, но еще минуту назад Марк знал, что они шли по этой вот главной улице от фонтана в сторону собственно рынка, потом свернули в проход с музыкальными инструментами, потом в совсем уж узенький проход с арабскими платками и платьями, с индийскими штанами и покрывалами - а сейчас, оглянувшись вокруг, почувствовал, что проход не тот, и покрывала не те, и Майки нигде нет.

Майк носился по рынку, забегал то в овощной ряд, то в хлебный - всё было знакомо, рынок и в Африке рынок, и всё было чужим. И своим. Надписи вдруг оказались непонятным образом понятными. Иврит Марк понимал с пятого на десятое, буквы выучил, дальше дело не пошло; здесь понятно было совершенно всё, а буквы в отдельности ни о чём Марку не говорили.

Наконец, людской поток вынес Марка на площадь с буйно цветущими оранжевыми кустами вокруг небольшого фонтана, фонтан изображал свернувшегося кольцом дракона, и от него в щели узкой убегающей вниз улицы виднелось незнакомое бирюзовое море и тонущие в бирюзовой же дымке дырчатые скалы. Какая там Яффа? Чужой это был мир, другой.

Ну и дела, подумал Марк, теперь я попаданец. Попали.

Вдохнул полной грудью воздух другого мира, решил, что воздух довольно приятный, если это так пахнут оранжевые цветы - хвала цветам; а еще здесь не действует вавилонское проклятие, это же отлично.

Оглядел себя. Шорты до колен о семи карманах, в каждом - что-то полезное и что-то бесполезное. В одном - бесполезный телефон и полезный ножик, в другом - бесполезные деньги и полезная зажигалка, в третьем - бесполезный паспорт и очень нужный носовой платок. А еще рюкзачок с водой и купленным Майкой покрывалом. С местными деньгами полное увы. Футболка тоже не очень - если короткие штаны тут носят, то трикотаж явно не в моде. Ну, ничего, полдня тут бегал, как оглашенный, и никто не шарахнулся - сойдёт, значит. Осталось решить самую важную проблему... Ну, или вторую по важности после выхода обратно, в реальность сестры Майи, израильских каникул у родителей и оплаченного возвращения в Россию. Очень есть хочется, да и переночевать негде.

- Эй, добрый человек! - дребезжащий старческий голос окликнул его из-за кольца кустов, - не поможешь?

Ну вот, конечно, всё устроилось приблизительно так, как Марк распланировал за последние три с половиной минуты. Рынок закрывается, вкатываешь в гору тележку с нераспроданными за день галетами, втаскиваешь её в полукруглую каморку склада при пекарне и получаешь полотняный мешочек с холодными, но еще очень вкусными пирогами и душевный разговор со старой булочницей. Отличный сценарий. Город, оказывается, называется Данпул - нет, Марк не спрашивал, случайно выяснилось. Рынок - в еврейской четверти, и евреев тут полно, чаще называют их аидами, ну и отлично.

Ночевать старушка не предложила, но Марк отлично устроился то ли на крыше какого-то дома, то ли в ямке скалы. Здесь крыши и скалы переходили друг в друга совершенно незаметно.

Проснулся Марк немножко замёрзший, но практически счастливый. Оказалось, что и проблема туалета решается здесь достаточно удобно. То есть, практически повсюду на рынке были маленькие дверцы, и внутри было всё, что полагается в таких заведениях, разве что осветительные приборы не были привязаны к потолку шнуром, а валялись где попало и светились непонятно как.

Туалет и оказался первым помещением, в которое вошёл Марк в этом городе. И полюбил здешние помещения навсегда. В заведении не было ни одного прямого угла! Даже оконце было овальным с каким-то растительным переплётом. И над вырезанной из жёлтого камня раковиной в овальном зеркале Марк увидел небритого сорокалетнего аида в неуместной синей майке.

- Ну нет, - сказал своему отражению Марк, - бороду-то и отрастить можно, а вот умище надо прятать.

И впрямь, надпись "Сохраняйте спокойствие, я здесь самый умный" и впрямь могла тут оказаться понятой неправильно.

День Марк потратил на зарабатывание приличной рубашки - и получил не только её, но и небольшое количество местных денег. Денежки были квадратные и кожаные с мелким тонким тиснением на растительные темы. Марк потратил их на местную обувку - мягкие сверху, твёрдые снизу ботинки. Еда уже и так у него была - всякий рыночный торговец платил за подтаскивание товара кто пирогом, кто овощем. Деньги Марк заработал мелким ремонтом - отремонтировал механическую соковыжималку продавцу напитков. А к ночи ему нашлось и жильё: владелец ремонтной лавки предложил работу в мастерской и ночлег.

Через неделю Марку казалось, что он жил в городе всегда. К механической мастерской прилагалась округлая каморка с лежанкой, выдолбленной прямо в скале, и небольшой печкой. Марк обзавёлся тёплым одеялом, сами собой наросли какие-то приличествующие механику безделушки: гаечные ключи, удобные отвёртки, карманная маслёнка. Вообще-то, дома Марк никаким механиком не был, настраивал себе сетки, сисадминил потихоньку, но в этом мире сила технической поддержки была воплощена в шестерёнках и пружинах, и неожиданно он нашел во всём этом понятную и стройную систему.

- Сколько ты уже в городе живёшь? - спросил как-то раз Исайя, хозяин мастерской.

- Пятнадцать, кажется, дней, - подсчитал Марк.

- Ты городу на пользу, - усмехнулся Исайя, - у нас обычно в это время ливни, неприятное время, по улицам не пройти, а как раз две седьмицы уже только мелкие дождички по ночам. И море не штормило ни разу. Уезжать не собираешься?

Марк задумался. Когда у него бывало свободное время, он пытался, конечно, найти ту дырочку, что привела его в этот мир. Конечно, не нашел. Хотя, чего тут конечного? Если уж миры проницаемы, они проницаемы всегда. В этом городе, населённом самыми разными выходцами из его родного мира, он в этом убедился.

А приносить пользу им всегда лучше удавалось вдвоём с сестрой. Поэтому такими насыщенными казались эти каникулы в Израиле, когда приходилось делать сразу всё: быть для родителей детьми, друг для друга напарниками, для мира - пользой. В другое-то время уже не получалось.

Вечером Марк отправился погулять за пределы рынка. Действительно, весь рынок он уже облазал, и дырочки не нашел. А ведь, кроме рынка, есть собственно город, и удивительный. Река, собиравшаяся впасть в море к северу от скального массива, почему-то передумала и вгрызлась в скалы, и прогрызла их насквозь. река так и текла на нижних ярусах, а верхние, отверженные ею, тоннели заселили люди. Спуски с яруса на ярус напоминали входы в метро, и Марк уже ожидал увидеть поезд - но нет, внутри были лестницы, пешеходные улочки, жилые дома и круглые светильники.

Как раз тут, завернув за угол в поисках лестницы, ведущей вниз, к реке - оттуда доносился плеск воды и тянуло прохладой - Марк влепился лицом в какую-то пахнущую лавандой и плесенью ткань, выпутался из неё и обнаружил вокруг себя Яффский рынок. И к нему как раз шла Майка.

- Ты куда подевался? - весело спросила она, - полчаса тебя ищу. Это тут ты приодеться успел? Стильная рубашка. Ты чего на меня пялишься? Я-то не переодевалась.

Полчаса, ага.

***

Я решила ничего не покупать, только всё трогать. И не заметила, куда Марик подевался. Вдруг смотрю, что я сама по уши закопалась в платья, которых не собираюсь носить, и вокруг только смуглые какие-то местные жительницы, а брата как корова языком слизала. Ну, конечно, платья - это так скучно. Небось, трогает какие-нибудь винтажные кофейники.

Потом я, конечно, обеспокоилась, принялась его искать; заодно выпила ледяного лимонного сока, пошуршала маракасами, перетрогала груду стеклянных бус, некоторое время раздумывала над удивительными матовыми стеклянными штучками, штуки вроде кувшинчиков, совершенно бесполезны, но каково стекло! И снова обеспокоилась, и принялась бесцельно бродить по рынку туда-сюда, пока не обрела брата, смешно сказать, как раз среди тряпочек, а я-то думала, что ему скучно стало, а он, похоже, глубже моего закопался! И была уже на нём незнакомого кроя жаккардовая сине-коричневая рубашка, и какие-то необычные ботинки, и рюкзака при нём не было. Потерял, видимо, когда рубашки мерил. Плакало моё рыжее покрывало. И глаза у него дикие. Что такое?

- Перпендикулярное время, - заявил он мне, - ну-ка дай-ка руку.

- Эй, дружочек, - воскликнула я, - ты что, перегрелся? Ну да, сегодня плюс тридцать пять, но тут-то, в лавочке, мазган...

- Тут мазган - там печка, - туманно выразился Марик, ухватил меня за руку и потащил куда-то в угол лавки, будто хотел от чего-то спрятать. Я и оглянуться не успела, как запуталась в тряпках и чуть не упала, но тут меня вынули из них заботливые руки, сняли что-то с головы, и я увидела море.

Здесь пахло морем, и море словно нависало вокруг, загибаясь чашей, и из него торчали дырчатые скалы, а на скалах стояли домики с высокими крышами и башенками, скалы обвивали галереи и оплетали незнакомые мне растения.

- Получилось, - сказал Марик, - я не был уверен.

- Что получилось? Мы где вообще?

- Очень хотел тебе этот мир показать. Ты меня там полчаса искала - а я тут две недели провёл. Я тут сейчас подмастерье механика. С жильём, - гордо добавил брат.

- Перпендикулярное время?! - дошло до меня, - то есть, пока мы тут, там время не течёт? - брат кивнул.

- Вот он, настоящий отпуск! - я запрыгала, как девчонка. До сих пор мне казалось, что нам приходится превращаться в детей только тогда, когда это нужно родителям. Исполнять детские функции. Мы готовы, лишь бы родителям было хорошо хотя бы раз в год. Но тут я поняла, что значит на самом деле превратиться в ребёнка. Мне хотелось пройтись колесом, но я уже лет тридцать этого не делала, так что я просто ухватила брата за руки и принялась кружить его по площади. - Покажи, покажи мне тут всё! Что это за море?

- Просто море, - пожал плечами брат, - Холодное море его называют. Не знаю, насколько холодное, я еще не купался. Я в общественной бане мылся, тут это в порядке вещей.

Сначала, как оказалось, Марик заблудился. Потому что мы вышли совсем не там, где он вошёл. Вообще-то, трёхмерный город за две недели вряд ли можно весь выучить. Но потом определился, и мы пошли вниз, а потом вверх, и оказались на краю огромного рынка. Невозможно не узнать рынок, и понятно почему его открыли именно здесь. Здесь, почти на вершине холма, когда-то буквально кипела вода, и скалу всю источило дырками, ямками и полостями. Из этих дырок и ямок при сравнительно небольшом приложении рук получились отличные склады и прилавки, все - приятно округлые, а, если кому-то чего-то не хватило, подставляют совершенно привычного вида деревянные столы, покрытые парусиной. Увидев маркову мастерскую и жильё при ней, я начала задумываться о том, что, наверное, продавать такое жильё было бы увлекательно и приятно - и тут почувствовала, что совершенно не хочу думать о работе. Пускай жильё остаётся у того, у кого оно есть. А я буду бескорыстно любоваться.

- Жену, что ли, нашел? - подозрительно спросил мускулистый и носатый патриарх в кипе.

- Исайя, это моя сестра Майя; Майя, это Исайя, мой мастер.

- То-то гляжу, вы на одно лицо.

Это на самом деле враньё. Нас с братом при всём желании не перепутаешь. Но сходство и впрямь есть.

Для начала мы устроились вдвоём в маленькой каморке брата, и, пока он работал, я бродила по рынку, знакомилась со здешними реалиями. Оказалось, что моя однотонная одежда по здешним меркам выглядит нищенской. Бежевая майка и коричневая юбка без единого узора - бедняжка, даже на узорный платочек себе не заработала? Так что начала я с нищенства. Сначала добрая бабушка подала мне кожаную монетку в восемь, как выяснилось, лоритов; потом целое семейство осыпало меня грудой однолоритовых монеток, а потом я купила себе узорчатое платье, и на этом моя карьера нищей закончилась, потому что с приличными узорами на одежде можно найти работу и получше. Но я не торопилась.

Я даже не пыталась выяснять, есть ли в этом мире риэлторы и можно ли этим заниматься. Могу же я делать что-нибудь ещё? К примеру, я люблю готовить. Просто не для кого было. Но кофе мой дома все гости пили с удовольствием. А здесь столько маленьких кофеен, едален, трактиров. Почему бы и нет?

Всё решилось, когда я вытащила на прогулку брата, и мы нашли улицу, где продавались все эти прекрасные механические комбайны и прочие кухонные прибамбасы. Мы купили подержаную дровяную кофеварку, потом я нашла помещение, уж это-то я умею, хоть и не очень люблю - и понеслось.

Не думала, что я могу быть так счастлива.
Однако - вот же.
Тоже мне отпуск, ни минутки свободной. Зато погода отличная каждый день, и пинтаррус в парке напротив расцвел такими палевыми шишчатыми цветами, а говорили, что он уже слишком для этого старый.

***

- Вы такие молодцы, - сказала Фрида, та самая булочница, которой я подтащил тележку в свой первый день в городе. - Такое у вас милое местечко получилось. И погода хорошая всегда. Но вот там, откуда вы пришли, боюсь, море волнуется.

- Да ладно, - сказал я, - там и время-то не течёт, пока мы здесь.

Фрида захихикала.

- Ох уж эти мне механики! Автор в благословенной милости своей не создал ни одного прямого угла. Течёт, конечно, течёт. Вот сколько ты тут живёшь? Год? Ну так, значит, там по крайней мере день прошёл.

- Ничего себе! - я ужаснулся. Вот это были действительно плохие новости. Мы с Майкой закрыли лавку, подхватили то, с чем пришли - капроновый рюкзак с рыжим индийским покрывалом и алюминиевую фляжку - и выскочили прямо на улицу Сдерот Ирушалаим, и тут же в кармане рюкзака зазвонил телефон, который, по идее, должен был бы уже год как разрядиться.

- Ну, и где вы двое шляетесь? - зазвенело в трубке.

- Прости, мам, - примирительно отвечал я, - зависли у Мишки, так у них здорово, а телефон разрядился... Вот, нашел зарядку. Сейчас приедем.

- Вы уж поторопитесь, - мама на том конце эфира явно была бодра, так что у меня отлегло от сердца, - у нас тут как раз борщ!

Борща в нашем ресторанчике мы не готовили никогда. В основном у нас там была рыбная кухня. А рыба этим летом как раз в городе подешевела, говорили, что давно не было такой хорошей погоды для рыбной ловли.

После борща мы расслабленно отыгрывали свою роль развлекающихся детей, обсуждали возможное купание, да вот плохо - волна на море, купаться запрещено - но с утра вдруг оказался штиль, и не такая уж жара, не больше тридцати градусов, в море - двадцать шесть.

- Похоже, это теперь наша профессия, - задумчиво сказала Майка, глядя на едва колышущееся море без едиого барашка.

- Что именно?

- Делать "всё хорошо". Знаешь, есть такие боддхисатвы. Они ничего в сущности не делают, просто сидят под деревом, и вокруг них всё налаживается само собой. Похоже, мы с тобой на двоих один такой боддхисатва.

- Думаешь?

- Уверена. Когда я одна вожу людей смотреть квартиры в Москве, ничего там не налаживается. Наоборот, в Москве сейчас вообще невыносимо. Когда ты в Питере народу интернет раздаёшь, тоже как-то выходит не очень - то штормит что-нибудь, то горит где-нибудь. Зато у нас вдвоём вон море не волнуется.

- Зато теперь оно волнуется там, - вздохнул я, - перезвонить просит.

- Ну так недолго же. Мы же год тут не просидим, нам уже через неделю улетать.

- И это еще вопрос, сможем ли мы вернуться туда из России.

- Вот, кстати, да, русской четверти в Городе нету. Но знаешь что? Мне почему-то кажется, что всё как-нибудь устроится. Если уж мы попали на эту работу, к ней должна прилагаться и зарплата. Или хотя бы необходимый инвентарь. Умение оказываться в нужном месте в нужное время, например. Или умение проходить между мирами.

- Ну-ну, - покачал я головой. Вообще-то, никто не подписывал с нами трудового договора. Никто не спрашивал, согласны ли мы, умеем ли что-нибудь, учились ли где-нибудь. Мы даже не знаем точно, существует ли такая профессия, и занимаемся ли мы именно ею. Но если мы это можем - то должны.

Так что, когда много времени спустя, убедившись, что всё работает и здесь, и там, мы совершенно случайно оказались на высоком берегу серебристого иссыхающего моря, и через пять минут уже прятались под навесом скалы от дождя и смотрели, как, искрясь, прибывает в море вода, мы уже ничему не удивлялись. У меня была прекрасная данпульская горелка, у Майки мешочек кофейных зёрен, у наших ног приходило в себя волнующееся море, и, кажется, всё вокруг нас действительно налаживалось.

Тема от Чингизида "Море волнуется раз, просит срочно позвонить". Стр, дорогой, с днём рождения тебя, пусть у тебя всегда будут море и вдохновение!

Link | Leave a comment {9} | Share

txt_me

Карташов

Jun. 29th, 2016 | 11:18 pm
posted by: mareicheva in txt_me

На четвертом уроке русичка превратилась в морскую свинку.
Мы писали сочинение, а она ходила по классу: шаг вперед — два назад. В руках она все время вертела очки, время от времени останавливалась, уставившись на кого-нибудь. Иногда она принималась покусывать дужку очков — если ей казалось, что мы списываем.
Мы и списывали — что греха таить?
И вот когда она нависла над второй партой, прямо над Карташовым — его соседка напряглась, стараясь прикрыть книжку с раскрытым предисловием, - и уже приготовилась произнести приговор…
Секунды две, а то и меньше, в воздухе висело платье, колготки подламывались, складываясь в гармошку. Одежда беспомощно взмахнула рукавами и рухнула на туфли.
Спустя мгновение, складки пестрой ткани зашевелились и из-под них высунулась мордочка грызуна. Бело-рыжая свинка повела носом, съежилась было, но потом шустро рванула по проходу между партами, в сторону шкафа.
Спрятаться ей не удалось. Сбоку заорали, тот, кто сидел ближе к шкафу, затопал. Свинка метнулась в сторону, забегала по классу. И тут мы как с цепи сорвались и принялись ее гонять.
Ничего дурного мы бы ей не сделали, но орали и шумели так, что испугалась бы и зверушка похрабрее. Мы толкались, хватали руками воздух — свинка ускользала, потому что на ловца обязательно наваливался кто-нибудь, радостно вопящий: «Давай, держи ее!». Стасик ухитрился налететь коленом на какой-то твердый угол и ругался в голос, Динка и Полина требовали, чтобы он прекратил. Максим с Владиком сняли пиджаки и возили ими по полу, пытаясь захватить свинку в кольцо. Кто-то просто завывал в голос от удовольствия.
Как удалось свинке не получить разрыв сердца — не знаю. На ее счастье, беглянка ткнулась в ноги Димке Карташову, а он сгреб ее в охапку, выбежал из класса и помчался в сторону лестницы.
Мы дернули было за ним, но в дверях получилась свалка, да и нестись толпой по коридору не захотелось. Запал уже был не тот. Веселье разом исчезло, будто выключатель повернули. Мы даже замолчали и разошлись по местам.
Куча одежды так и валялась в проходе — только что мы по ней бегали, а теперь старательно обходили, словно боялись заразиться. Платье скомкалось, одна из туфель спряталась под ним, а вторая валялась рядом на боку, словно корабль, выброшенный штормом на берег. В горловине сиротливо виднелась лямка лифчика — это было немного смешно, немного противно и немного страшно.
В класс вошел директор.
Карташов держался на полшага сзади, свинки при нем уже не было, куда ее дели — не знаю. Директор оглядел нас так, словно собирался спросить: ну и кто это сделал? Мы прятали глаза, хотя с чего бы?..
- Дежурный, - произнес, наконец, директор, - собери одежду.
Он никогда не повышал голоса, мы к этому привыкли, но сейчас от этой вежливости было не по себе. А может и не от нее.
- Ну же! - поторопил директор. Дежурила в этот день я, но мне казалось, что проще дотронуться до раскаленной плиты, чем до этого платья… все же я вышла вперед и стала собирать вещи, стараясь прикасаться к ним только кончиками пальцев. Класс смотрел на меня молча, потом Карташов подхватил туфли и очки. Многострадальная дужка, которую Людмила Юрьевна все время грызла, оказалась отломанной. То ли срок ее пришел, то ли мы наступили, когда гонялись за превращенной учительницей.
Мы шли за директором — до конца коридора, два пролета лестницы, а дальше прямо, до самого кабинета. Внутрь нам удалось только заглянуть, ни свинки, ни Людмилы Юрьевны, я не заметила. Директор кивнул и не произнес больше ни слова. Дверь захлопнулась. Мы остались с Карташовым.
- Ну, идем, - сказал Димка.
Времени до конца урока оставалось всего ничего, поэтому возвращаться мы не стали, а отправились в столовую. Со звонком туда сбежался весь класс. Оцепенение прошло, начали теребить: что да как. Рассказывать было нечего, нас ведь сразу выставили.
Я мрачно смотрела на стакан с компотом. Только что мне хотелось сладкого, я даже купила пирожок с вареньем, но взять его не могла — рука еще помнила, как тащила тряпки, и как старалась удержать через скользкий ацетатный шелк белье, чтоб не пришлось заново собирать исподнее с пола. В какую-то минуту меня затошнило, я выскочила из-за стола и побежала к уборной, предоставив Карташову отбиваться от одноклассников в одиночку.
Ему, наверное, было что им сказать. В конце концов, он приходился директору сыном.

С последних уроков нас отпустили, поэтому домой я заявилась часа на два раньше обычного. Родители были каждый за своим компьютером — они оба работают дома. Переговариваются по локальному чату, потому что сидят в наушниках: мама слушает джаз, а папа — металл. Когда я за уроками включаю музыку, родители принимаются ворчать, что она меня отвлекает.
- Что так рано? - папа слегка сдвинул один наушник, не отвлекаясь от монитора.
- Отпустили, - буркнула я.
- Заболела? - без особой тревоги спросила мама.
- Ага. Чумой.
- Так почему школу-то прогуливаешь? - мама продолжала яростно печатать. Я пожала плечами.
- Просто Людмила Юрьевна превратилась в морскую свинку.
- В морскую? - уточнил папа, - или просто в свинью?
- В морскую. Рыжую. С розовым носом.
- Хм… ну, я бы ее во что погаже превратил…
- Виктор! - строго сказала мама.
- Ну правда ведь… если превращать учителей, то сразу в гадюку.
- Учеников перекусает…
- Так им и надо.
Я отправилась на кухню в надежде, что тошнота не вернется и можно будет поесть.
- Разогрей суп! - крикнула мама, - и принеси мне бутерброд.
- И мне! - попросил папа, - и колы.
Суп я греть не стала, тоже сделала себе бутерброд и распотрошила упаковку печенья.
- Так что случилось-то? - спросил папа, когда я поставила перед ним тарелку и стакан, - за что тебя выгнали?
- Заболела Людмила Юрьевна, - мама уже успела заглянуть в рассылку для родителей, - завтра им ко второму уроку.
- Понятно, - вздохнул папа, - со свинкой было бы интереснее.
Знали бы они!

Я отправилась к себе, открыла учебники и принялась честно в них тупить. Выучить хоть что-нибудь было невозможно даже под угрозой расстрела.
Просидев так минут двадцать я не выдержала и открыла ноутбук. Наши вовсю общались в группе, но толку от их разговоров не было. Все дружно спорили, кто первый заорал, кто первый побежал и какого черта вообще было свинку гонять. Карташов не появлялся.
На сайте школы о директоре было сказано немного. Вернее, почти ничего — только имя и ученая степень. Появился он в сентябре — прежняя директриса ушла на пенсию. Учителя и родители боялись, что «новая метла» все вверх дном перевернет, но в школе мало что изменилось: разве что доски купили новые. Кто-то из учителей ушел, кто-то новый появился, но так всегда бывает. Русичку нашу вот не тронули, хотя она, по слухам, боялась вылететь.
Но он ведь даже не удивился!
Мне стало жарко, я ушла в ванную и включила холодную воду. Вернулась, легла на кровать и врубила музыку.
Пусть меня ругают! Все равно не до учения.
У родителей, похоже, был дедлайн — одновременно, - поэтому они меня не трогали. Я так и заснула под «Мельницу», не раздеваясь, поверх покрывала. Во сне видела зимние улицы под скучным серым небом, опаздывала в школу и никак не могла вспомнить литовское стихотворение. Никакие свинки мне не мерещились.

Утром я проспала, но вспомнила, что первого урока не будет. В другой день меня бы это обрадовало.
Можно было назваться больной. Сослаться на дикую головную боль, или резь в животе. Родители бы поверили. Когда я лениво ковыряла на кухне залитые молоком мюсли, а мама варила себе кофе, она вдруг спросила:
- Тебе нехорошо?
Должно быть вид у меня был тот еще.
- Не выспалась! - буркнула я.
- Так не сиди допоздна, - последовал совет, - тебе сегодня лишний час подарили, а ты все равно спишь на ходу.
Она перелила кофе в любимую кружку и помчалась к компьютеру, на ходу откусывая от булочки. Похоже, вчера работу ей закончить не удалось.
А папа отсыпался. У него, значит, все в порядке.
В школу я все же отправилась. Домашнее задание, как выяснилось, не сделал почти никто, Гинтарине, учительница литовского, искренне расстроилась. Устраивать репрессии она не любила. Попыталась дать работу в классе — тоже вышло не очень.
- Да соберитесь вы! - взывала она, - до каникул недолго осталось! Вы меня сегодня совсем не замечаете…
Тут она была неправа. Замечали — и даже очень. Весь класс внимательно следил за тем, как она то садится за стол, то вскакивает, то что-то пишет на доске. Подходит к тем, кто сидит на задних партах, заглядывает в тетрадки, вздыхает. Вот подходит к Карташову…
Зазвенел звонок. Ничего не случилось.
Второй урок тоже прошел как обычно. Учителя сердились на то, что мы не учимся, что домашки нет, вопрошали один за другим: «да что с вами?». Грызуном не становился никто.
- И главное, будто ничего такого... - качала головой Аня, когда на большой перемене мы собрались вокруг стола- Меня вчера в гости потащили, у тетки морские свинки в клетке, я раньше умилялась, а теперь смотрю и дрожь пробирает. А мама еще такая: «может и нам завести?». Я как ляпну: «ну уж нет!». Тетка обиделась, кажется…
- Может кто уже и завел, - подначила Дина, - и зовут эту свинку Люся!
- Перестань! - попросила я.
- Карташова сегодня спрашивала: куда свинку-то дели? Говорит, не знает.
- Может, правда не знает? - вступилась Мия. Димка ей нравился.
- Мог бы и спросить у папочки-то.
- Ха! Ты моего papa попробовала бы на разговоры о работе развести!
- У тебя он в полиции работает, тут понятное дело. А директор школы-то с чего молчит? Может мы о любимой учительнице беспокоимся, - не сдавалась Динка, - может это вообще эпидемия и завтра мы все в кроликов, или белок, превратимся?
- Тогда пересядь, - посоветовала я, - я тут самая заразная. Видишь — пока не превратилась.
- А вдруг там инкубационный период длинный? Может Люся уже полгода болела.
- Ну тогда она нас всех давно перезаражала, - фыркнула Полина, - все будем в колесе бегать.
- Самый заразный — Карташов, - успокоила меня Жанна, - ты только шмотки волокла, а он саму свинью тащил. И тоже ничего, живой. И на двух ногах бегает.
- Карташов? - раздался голос у нее над головой, - а как же я, Жаннет? Ты мне неверна?
- Отстань! - отмахнулась она. Владик чуть ли не с первого класса ее изводил, - не лезь в чужие разговоры.
- А они не чужие! - не унимался Владик, - мы же об одном и том же! И врут не только вам, а всем подряд. Я сегодня и Марину, и Катюшу, и кого только не спрашивал — мокитойа Людмила в порядке? Что с ней, мы так беспокоимся. Все чушь несут и глаза отводят.
- Ты же тоже врешь, - подначила Жанна, - мы ж не о Люсе беспокоимся…
Она запнулась, мы все тоже почувствовали себя неуютно. Жанна оказалась права. Жизнь без Люси была куда приятнее, чем с Люсей.
- Это ж ненормально, когда люди так… - пробормотала Аня.
- И все мы боимся! - подытожила Полина.
Мальчишки — а подвалил не только Владик, - принялись бурчать что-то вроде «говори за себя», но притворяться не удавалось и им.
- Где, кстати, Карташов? - спросила Динка. Владик фыркнул:
- Никому он покоя не дает!
- Отстаньте от Карташова, - поддержал его Максим, - я бы тоже родителей выдавать не стал.
- И я! - Мия поспешила присоединиться к защитникам.
- Что хотите говорите, а до него ничего подобного не было!
- При нем тоже, он вообще-то почти год с нами учится.
- Нормальный парень, чего там…
- Карина!
Так… Сейчас будут допрашивать.
- Не видела я там ничего! - рявкнула я, не дожидаясь вопросов, - у меня вещи забрали и все! Отстаньте вы…
- А что ты хамишь? - вскинулась Аня, - тебя трогали?
- Ну вот никто ничего не знает! - подхватила Полина.
- Кроме Карташова! - хихикнула Динка. Вряд ли она хотела его обвинить, скорее, просто Мию злила — та было вскинулась, но промолчала.
Неизвестно, до чего мы бы договорились, но тут в столовой появился Карташов и все умолкли, уставившись на него точно так же, как смотрели утром на Гинтарине. Не знаю, чего уж ожидали, но уж явно ничего хорошего и он, похоже, это понял. Потому что остановился, посмотрел на нас — и вдруг развернулся, даже не подойдя к буфету, или к окну раздачи, и вышел вон.
- Даже не поел, - вздохнул Владик.
- Поест у папочки в кабинете, - бросила Аня, - что уставились? Кофеварка-то у директора есть?
- Не знаю, - сказала я, - не видела.

Следующим уроком была математика. Везде в нашей школе уже давно стояли одиночные столы, но здесь — как и в кабинете русского, - сохранились по старинке парты на двоих. Математичку это расстраивало. «Смотрим в свою тетрадь!» - повторяла она то и дело, даже когда никто не списывал.
Место рядом с Карташовым пустовало. Эмилия, которая к зависти Мии, сидела с ним с первого сентября, отсела на заднюю парту.
- У нас назрел развод! - громко шепнул Владик. Послышались смешки. Карташов не шелохнулся.
Мия поколебалась, даже остановилась в проходе возле свободного места, но вдруг решительно зашагала в конец класса и плюхнула рюкзак рядом с бывшей соперницей.
- Даже та-ак! - прокомментировал Владик и получил нагоняй от вошедшей математички:
- Друг дорогой? Я тебе, случайно, не мешаю?
- Никак нет! - захлопал он ресницами.
- Правда? - математичка обрадовалась, - ты меня утешил. Иди к доске, тут весело!
Веселье удалось на славу. Осрамились на уроке все. Даже Динка, которая олимпиаду выиграла. Даже Стасик, который щелкал задачи как орешки. О Владике и говорить было нечего.
- Что домашнее задание вы сегодня сговорились не делать, я уже знаю, - вздыхала математичка, - что ж… будем работать в классе. Если это, конечно, можно назвать работой.
- Мокитойа Анна, - вдруг подал Владик голос (от доски его уже прогнали с позором), - скажите, а что с Людмилой Юрьевной?
Математичка нахмурилась.
- Насколько я знаю, - ответила она, - Людмила Юрьевна на больничном. И насколько я понимаю, друг мой, если бы ты спросил об этом после звонка, не изменилось бы ровным счетом ни-че-го.
- Тогда почему… - не сдавался Владик, но математичка тоже сдаваться не собиралась.
- Потом, дорогой, все после урока! Время драгоценно. Продолжаем работать. Карина…
Закончить она не успела. В эту секунду учительница поравнялась с партой Карташова, резко умолкла и вдруг ее лицо смялось, потемнело, вытянулось вперед и превратилось в квадратную морду, поросшую редкими жесткими волосами. Изо рта торчали два желтых зуба, глаза уменьшились. На нас уставилась гигантская свинка — на сей раз не рыжая, а бурая. Свинка растерянно покрутила головой и спросила:
- Девочки, вам что, плохо?
Относилось это к Мие с Эмилией, оравшим, как резанные. Остальные одноклассники тоже готовы были завизжать, но математичке повезло больше, чем Люсе: морда опять смялась в комок, как пластилин, и секунду спустя на класс вновь смотрела мокитойа Анна. Она была так удивлена, что даже не рассердилась.
- Меня предупредили в учительской, что вы сегодня не в себе, - подняла она крашеную бровь, - но я не предполагала, насколько… Давайте договоримся, что к следующему уроку вы подготовитесь нормально. Тогда я сделаю вид, что сегодняшнего безобразия не было. И даже не буду портить оценки в конце года.

Звонок прозвенел, математичка ушла, а мы так и сидели, словно в оцепенении. В кабинет никто не рвался и это было хорошо.
- Что я и говорила! - нарушила молчание Аня.
Ничего она не говорила, Карташова вообще Дина обвинила, да и то не всерьез. Но спорить никто не стал. Все уставились на Димку. А он смотрел на нас не скрывая насмешки.
- Может, ты все-таки объяснишь, что происходит? - подал голос Владик. Дима развел руками.
- Вы ведь уже все сами решили.
- Мы ничего не решили! - буркнул Максим. Он еще не забыл, как защищал Димку в столовой и старался показать, что был прав.
- Я тут не при чем, - сказал Карташов, обводя взглядом класс, - можете верить, можете не верить… мне все равно.
- Еще б ему все равно не было! - проворчала Аня.
- А если сейчас не будет все равно? - загудели мальчишки. Димка сверкнул зеленым глазом в их сторону:
- Да ну? И кто первый? Или все разом навалитесь?
- Да ну его! - прозвенел чей-то голосок, кажется, Эмилии, - была охота крысой стать…
- Морской свинкой!
- Это не свинка! - заспорил Стасик, - это вот…
Он достал смартфон.
- Вот, глядите… Капибара. Похожа на свинку, но большая. Тоже грызун.
- Ага… - обрадовалась Полинка, - мне ссылку присылали: «Все любят капибару».
- Ну так Аннушку правда любят, - встрял Владик. После того, как математичка пообещала не портить оценки за год, он, кажется, так обрадовался, что ему и до капибары дела не было.
- И она сразу обратно превратилась!
- А с Люсей-то что?
Про Карташова все забыли, а когда опомнились, он уже исчез. Нам тоже пора было уходить — перемена кончалась. Мы шли толпой, кто-то еще лениво спорил о капибарах, но разговаривать уже не хотелось. Как и вчера — сначала разозлились и расшумелись, а потом притихли и не знали, куда деваться.
Меня вдруг скрутило. Как и вчера, я почувствовала тошноту. Уже звенел звонок, класс поспешил на третий этаж, а я осталась в коридоре под приоткрытой фрамугой и жадно дышала. Хотелось прижаться лбом к стеклу, но подоконники слишком высокие.
Я поняла, что на урок не пойду. Пусть что угодно со мной делают, пусть родителям пишут, пусть оценки за год портят. Плевать.
Уже спускаясь в гардероб я заметила Димку Карташова. Он слонялся возле входа в столовую. Ну что ж, не одна я прогуливаю. Одевалась я долго — торопиться было некуда. Я завидовала тем, чьи родители каждый день ходят на работу и честно сидят там до пяти-шести: это же какая роскошь, приходить домой, когда квартира пуста! И никто не спросит: что, опять учительница заболела? Да у вас там эпидемия! Не сходить ли в школу — узнать, вдруг карантинные меры требуются? Родители любят острить. Лучше б ругали, право слово.
Карташов не ушел. Когда я уже выходила (дежурной, на мое счастье, не было), он сверлил мне спину взглядом. А может мне это только показалось.

Мне повезло — родители ничего не заметили.
Конечно, шла я нога за ногу, ела мороженое, выбирала бусы на браслет в рукодельном магазинчике — тянула как могла. И у меня получилось, я пришла домой именно тогда, когда и должна была. Разумеется, если не шла бы нога за ногу, не заходила бы за мороженым, или бусами.
- Ты быстро сегодня! - отметила мама. Вид у нее был довольный. Сегодня предстоял свободный вечер. Многострадальный суп мы выхлебали в обед, ужин готовить было лень.
- Идем пиццу жрать! - скомандовала мама.
Я пыталась возразить: «Может, закажем?», но родители уже загорелись. Погода хорошая, надо бы проветриться.
- Я, между прочим, каждый день проветриваюсь! Дважды — туда и обратно! - заметила я, но, если честно, не так уж мне эта затея была не по душе. Самые вкусные пиццы на дом не приносят.
И все было хорошо. И пицца, и десерт, и пиво для родителей, и квас для меня. Все было просто прекрасно.
До тех пор, пока я опять не почувствовала, что мне сверлят спину.
Я не хотела оборачиваться, я вообще не хотела здесь быть, а тем более — видеть тех, кто сейчас на меня смотрел. Господи, ну есть ведь в мире города, в которых живут миллионы и миллионы… почему, почему меня угораздило родиться в этом крохотном городке, где плюнуть некуда, чтоб в знакомого не попасть? Какого черта все идут ужинать в одну и ту же пиццерию? Да что нам дома не сиделось, в конце концов?
- О, здравствуйте! - расплылась в улыбке мама.
- Кто это? - шепотом спросил папа.
- Каринкин новый директор. С сыном.

Нет, ничего плохого из этой встречи не вышло. Карташов меня не выдал, директор о прогуле тоже не знал — во всяком случае, промолчал. А родители, кажется, даже и не заметили, как оба Карташова, старший и младший, едят меня глазами.
Говорили-то они спокойно, никаких неприятных вещей не обсуждали. Карташов-старший вообще сказал: «Я тут не директор, я — отец, которому лень дома готовить». Мои дружно фыркнули: «Вы хотели сказать: «тоже лень»?» Я вежливо поздоровалась и принялась гонять змейку на телефоне.
Интересно, а если я сейчас, при них заговорю про свинок и все вот это… Что будет?
Взрослые еще потрепались немного. Я узнала, что наш директор вернулся в страну совсем недавно, до этого они жили то в Англии, то еще где-то. Он говорил: «Мы с Димкой» - и я вдруг поняла, что они живут вдвоем. Мама там не упоминалась. В классе об этом не знали. Может, конечно, тихоня Эмилия что-то успела узнать? Или влюбленная Мия? Хотя нет, Мия бы разболтала.
Директор продолжал дружелюбно говорить что-то родителям, я продолжала играть и с нетерпением ждала, когда же мы, наконец, пойдем домой. У родителей пиво еще было недопито, а они продолжали говорить и говорить… Я чертовски боялась, что они закажут что-нибудь еще.
И тут мы встретились взглядом. Директор и я.
«Я знаю, что ты знаешь».
Скажи он это вслух, я бы и то не поняла настолько ясно. Передо мной был директор школы, просто человек, перед которым трепетать могли разве что двоечники… Симпатичный дядька, старшеклассницы в него даже влюблялись, хотя он и старый, лет сорок, наверное. Я слышала, как они в раздевалке вздыхали: «в кино б ему сниматься». Им он, кажется, математику преподавал, у нас-то ничего не вел.
А сейчас на меня смотрел кто-то чужой и сильный, даже страшный, с глубокими глазами без зрачков, такими черными, словно они вообще не отражали света. Наваждение быстро пропало, директоровы глаза стали обычными, карими. А у Димки они зеленые, и он тоже смотрит на меня — только нестрашно, насмешливо и незло.
- До свидания, Карина, - сказал директор, когда родители, наконец, расплатились и засобирались уходить.
Димка махнул мне рукой. Он тоже играл. И тоже, кажется, в «змейку».

- Повезло вам, - вздохнула мама, - у нас директор был… ему б не с детьми работать, а на складе сидеть. Ему на дверь все время цитату лепили: «Души прекрасные порывы!» - и подпись: Пушкин А.С.
- У нас директриса была, - подхватил папа, - помнишь мисс Эндрю? -повернулся он ко мне, -Вот вылитая. Даже в мужском пальто ходила…
- Сто раз слышала, - проворчала я.
- Ну, раз двадцать, не больше!
- Учился и работал в Англии, - маме было интереснее болтать о нашем директоре, а не о противных тетках, - защитился… что его сюда-то занесло?
- Ну, может ностальгия. Или семейные дела.
- Ты б пошел с таким резюме в школу?
- Я в школу вообще только по приговору. Если будет выбор между ней и гильотиной. Но люди идут зачем-то в педагогический? Или как он там теперь называется?
- В нынешнюю я может и пошла бы, - возразила мама, - сейчас там хоть какая-то свобода.
- Это ученикам раздолье. Учителей строят и дрючат.
- А еще превращают в морских свинок… - негромко проговорила я, но родители услышали и развеселились.
- Это у вас теперь новый анекдот? - вспомнила мама, - мы тоже рассказывали. Идет десятый «б» по набережной, а на мосту — десятый «а» в полном сборе. Все смеются, а двое плачут. Мы спрашиваем: а что вы плачете? «Ой, Марина Александровна — это их классная была, та еще ведьма, - сейчас у нас на глазах в воду свалилась и утонула!» - «А эти двое почему тогда плачут?» - «А они за сигаретами бегали!»
- Угу! «Алло, школа? Это зоопарк! Ваша завуч попала в клетку ко льву!» - «А нам-то что? Лев ваш, вы его и спасайте!»
- Родители! - взмолилась я, - мне завтра в эту самую школу! Я спать хочу!
Они замолчали, удивленно глядя на меня, потом им стало неловко.
- Каринка права, - вздохнул папа, - домой. Ребенку давно спать пора.
- Сами вы ребенки… - прошипела я. Они меня и правда разозлили.
Мы прибавили шаг, а потом подъехали две остановки на троллейбусе, хотя родители сначала нацелились идти пешком: весенний вечер был очень хорош. Им что, они дома работают — прямо в пижаме к компу садятся и кофе цедят кружку за кружкой.
- А Карташов-то здесь!- торжествующе прокричал Владик, обгоняя меня в школьном коридоре, - его куртка в раздевалке!
- Подумаешь! Мы с тобой тоже здесь! - отмахнулась я.
Не до него было. Спала я плохо, снилась какая-то ерунда, но я и тому была рада: большую часть ночи я просто смотрела в потолок, иногда честно закрывала глаза, считала то слонов, то овец, но этот зоопарк мне ничем не помогал — то и дело вспоминался взгляд директора… да примерещился он мне, что я за чушь несу? И все равно, стоило закрыть глаза…
- Я знаю, что ты знаешь, - слышался зловещий шепот, когда я шла по коридору темного замка, построенного из огромных черных кубиков. К стенам были плотно привинчены медные драконьи головы, каждая сжимала в зубах фонарь с рыжей свечкой. Гул шагов раздавался точно такой же, как в школе, когда опаздываешь и идешь на урок стараясь и дойти побыстрее, и не попасться на глаза классной, или завучу. Тут зазвенел звонок, дверь класса распахнулась, в коридор высунулась морда капибары… Я подскочила на кровати и запустила подушкой в будильник…
Не надо было вообще приходить! Могу я хоть раз прогулять… Хотя я и так уже прогуляла — вчера. Тем более: отсиделась бы дома и за вчерашний прогул оправдалась — плохо стало, к утру не оклемалась.
Конечно, Карташов меня в пиццерии видел, но не выдал раз, не выдаст и дважды. А директору про каждую болячку не докладывают.
Но вместо того, чтоб выпросить у родителей отгул, я еще и приперлась за полчаса до урока.
Кроме Владика в классе уже оказались Стасик, Максим и Роберт. Ну и Карташов — он устроился на подоконнике и читал книжку. Еще Эмилия шуршала пакетиком с орехами. Она единственная разложила учебники и хоть как-то готовилась к уроку. Мальчишки собрались возле учительского стола и шушукались.
Что сейчас будет, я поняла, как только переступила порог. Один за другим мальчики оборачивались в сторону Карташова, потом, даже не переглянувшись, двинулись к нему.
- Ты все-таки решил прийти? - заговорил Владик. Димка не отозвался, он был слишком поглощен чтением.
- Свет бы хоть зажег. Темно ведь.
- Спасибо, - на сей раз Карташов изволил поднять глаза, - мне хватает.
- И что, книжка интересная? Гляди-ка, Даррелл!
- Интересная, - подтвердил Стасик, - я читал. Там как раз про капибару написано.
- Молодец! - похвалил Карташов и перевернул страницу. Владик схватился за книгу и потянул к себе.
- Мы с тобой разговариваем, между прочим!
- А я с вами — нет!
- Ты сейчас нам расскажешь, что происходит! - загудели мальчишки. Вырвать книгу Владику не удалось, он разозлился, - давай, выкладывай!
- Или что? - спросил Карташов, отцепляя от книги Владиковы пальцы. На помощь пришел Максим и книгу они все же отобрали.
- Осторожнее, - попросил Карташов, - она библиотечная.
- «Или что?» передразнил Владик, - папочке жаловаться побежишь?
- Когда я ему жаловался?
Димка был очень, очень спокоен, но я понимала, что его взгляд ничего хорошего не предвещает. Он был чертовски похож на отца. «Я знаю, что ты знаешь…» Темнота, замок с драконьими мордами… Они знают… знают… знают.
- Прекратите! - заорала я.
Мальчишки удивленно обернулись.
- Карин, ты что? - растерянно спросил Стасик.
Ну как мне было им объяснить!
- Просто оставьте его в покое, - проговорила я уже тише и не так уверенно.
- Ужасно интересно! - взвился Владик, помахивая трофейной книгой, - а почему вы вчера вместе смылись, а, Карина?
- Они и Люсю вместе утаскивали! - напомнил Максим.
- Не Люсю! Только шмотки! - подала голос Эмилия, которая делала вид, что ничего не замечает, а повторяет английские слова, - Люсю он без Каришки уволок, один!
- Не надо, Карина, - усмехнулся Карташов, - они меня бить собрались, а так тебя побьют. Девочку-то легче…
Тут на него и набросились. А может и не успели — точно не скажу, у меня потемнело в глазах. Что сейчас произойдет, я знала еще тогда, когда переступила порог… Или нет, тогда, когда Владька крикнул: «Он здесь». Когда бродила во сне по черному замку. Когда поняла, что они знают…
Заорали все. Кроме Карташова, разумеется. Визжала Эмилия, вопили мальчишки, я, кажется, тоже голосила. Страшнее всех вопил Владька. Я узнала этот крик: прошлым летом, когда мы ездили в гости к папиному приятелю-охотнику, он показывал манок на лису. «Крик раненого зайца» - объяснил он. Звук получался резкий и противный — именно так и орал сейчас Владик. Он и был зайцем — не полностью, но над форменным пиджаком торчала ушастая голова, а из раскрытого рта неслись звуки, которые привлекли бы десятки лис.

- Прекратить немедленно!
Директор ворвался в кабинет, одной рукой схватил Владьку за грудки, а другой — за уши. Хорошенько встряхнул. Вопить заяц перестал. Мы тоже заткнулись.
- Успокойся, - скомандовал Карташов-старший, - давай, вдохни хорошенько, расслабься. Перестань паниковать, ничего не случилось.
Действительно, ничего. Заяц водил носом дрожал как… заяц. Потом всхлипнул, опустил голову и превратился во Владьку. Взмокшего, несчастного, обыкновенного Владьку.
Уши у него, кстати, всегда были великоваты.
Эмилия вдруг разревелась. Стасик, Максим и Роберт тоже хлюпали носом. Владька крепился и даже попытался скроить улыбочку — подумаешь, дескать! Выходило это у него отвратительно.
У меня чесались глаза. Вытирая их ладонью я поняла, что тоже реву.
- Идем, - устало кивнул директор. Владик покорно шагнул к двери, но замер, поняв, что обращаются не к нему. Карташов поднял с пола книгу. Выглядел он совершенно спокойным. Если не приглядываться и не замечать, что губы дрожат.
- И ты, Карина, тоже прогуляйся, - сказал директор очень скучным голосом.

- Вы догадались?..
Я сидела напротив стола в директорском кабинете и разглядывала свои ногти. На большом пальце — белое пятнышко. Бабушка говорила — к хорошим новостям.
- Как видишь.
- Давно ты так умеешь? - спросил директор. Я пожала плечами:
- Кажется, первый раз получилось.
- С зайцем, как минимум, третий, - вздохнул он и отдернул занавеску. Свинка Люся — Людмила Юрьевна, - сидела в клетке-переноске и яростно рыла опилки. Вид у нее был недовольный. Неудивительно — но может она и не помнила, что была учительницей и протестовала потому, что ей было тесно, хотелось яблока и в колесе побегать?
- Ну и как, - спросил директор, - нравится?
Что я ему могла ответить? Могла, конечно, правду сказать: свинка мне нравилась гораздо больше, чем русичка. Но он, наверное, совсем не то имел в виду.
... Знал бы он, как мы радовались, слушая разговоры про «новую метлу» и как надеялись, что Люсю вышвырнут из школы. Говорят ведь, что на каждое место сейчас очередь! Почему приличные люди в очереди должны стоять, а она… Люся — Людмила Юрьевна, на обращение «мокитойа Людмила» она злилась, - ходит взад-вперед, Люся врет, что в сочинениях надо писать «что думаешь», она не стыдилась называть «безотцовщиной» тех, у кого родители разведены, а Юрика вообще из-за нее в другую школу перевели. Она печатала шаг: два вперед — три назад. И грызла, грызла дужку очков — как грызун какой…
И тогда я вдруг поняла, что могу! Просто могу — как смогла вдруг попадать в мишень в тире, или поехать на велосипеде. Надо было всего лишь попробовать. Нет, я, конечно, не верила, что получится — кто же поверит в такое. Я будто камешек какой подтолкнула — а тут лавина! Р-раз — и голова исчезла, одежда на пол упала, по классу мечется маленький зверек, а все орут, носятся…
Директор налил мне стакан воды.
- У меня большая просьба, - сказал он, - я сейчас выйду, а ты, пожалуйста, сделай как было. Не бойся, из кабинета она не убежит.
Директор открыл нижний ящик стола и протянул мне полиэтиленовый пакет.
- Тут вещи, Людмила Юрьевна, думаю, захочет одеться.
- Я не умею… - угрюмо сказала я, снова переведя глаз на счастливое пятнышко.
- Боюсь, - вздохнул он, - кроме тебя этого не сумеет никто.
- А вы? С зайцем у вас получилось?
- Зайца ты сама не хотела зайцем оставлять, - усмехнулся димкин папа, - а тут заклинание покрепче.
- А вы ее уволите? - с надеждой спросила я. Директор рассмеялся.
- Ну уж нет! Надейся, что она сама оставаться не захочет после такого приключения. Я б не стал.
- Ага… особенно в наш класс приходить, - я тоже немного развеселилась, хотя еще продолжала шмыгать носом. Димкин папа протянул мне пачку бумажных платков.
- Учиться надо, а не рыдать! Седьмой урок во вторник и в пятницу тебя устроит?
- Меня… - я растерялась, - что, вот… этому? Будете учить?
- Буду, а что делать? - усмехнулся он, - ждать, пока ты из школы устроишь живой уголок?
Директор кивнул на клетку.
- Приступай, - скомандовал мой наставник, - и пожалуйста, больше так не делай.
Он вышел. Карташов, который молча сидел в углу, тоже поднялся.
- Удачи! - пожелал он.
Я многое хотела ему сказать. И «извини», и «спасибо, что не выдал» и еще что-то, но он уже выходил, а слов я так и не нашла. Ничего — теперь, наверное, у нас будет много возможностей поговорить. Перед седьмым уроком, например. Во вторник и пятницу.
Свинка водила розовым носом и смотрела на меня так, словно ничего хорошего не ожидала. Мы остались наедине, помощи ей было ждать не от кого. Мне тоже.
- Вы не беспокойтесь, - пообещала я, - я отвернусь. Одевайтесь спокойно.

И приступила к работе над ошибками.

Темы - "а теперь сделай это обратно" от a_str и немного "история, в которой внезапно заяц" от test_na_trzvst (Заяц действительно появился внезапно)

И с днем рождения!

Link | Leave a comment {33} | Share

txt_me

пижама

Jun. 29th, 2016 | 09:17 pm
posted by: test_na_trzvst in txt_me

...уборщицы получали жалованье пятнадцатого числа каждого месяца, и уже с утра девочки из соседних отделов начинали дразнить дольского. ну, что, михаил аскольдович, спрашивала блондинка соня из сорочек, была уже ваша? что-то не было ещё, я прям беспокоюсь, не заболела ли, отвечала брюнетка саня из аксессуаров и ложилась полной грудью на прилавок. грудь зазывно круглилась, и покупатели, оставив сорочки, тянулись в отдел аксессуаров. санька, прекрати, кричала соня, не порть мне показатели, я что, нарочно, с деланным возмущением говорила саня, и дольский потихоньку уходил вглубь отдела, надеясь, что его не придёт, не может она приходить каждое пятнадцатое, должна же и пропустить хоть разок, заболеть или уйти в отпуск. но его не брала ни отпусков, ни больничных, и всегда появлялась, неизбежная, как само пятнадцатое. свой серый халат и резиновые закрытые шлепанцы, похожие на галоши без задника, она оставляла где-то в подсобке, вместе с ведром и шварброй, и приходила в синем поношенном платье, синей шляпочке с вуалеткой поверх жидковатого пучка пегих волос, и лаковых башмаках с бархатными синими бантиками. эти бантики и вуалетка страшно смешили соню и саню и мучительно раздражали дольского, но он ничего не говорил своей, он вообще старался поменьше с ней разговаривать, здравствуйте, дона мария тимотео, как вашему брату понравился костюм, ну, я рад, я рад. и всё, и хватит с неё. дона мария тимотео отвечала старательно, как на уроке, соня и саня подмигивали друг другу, покупатели копались в сорочках и аксессуарах, а дольский думал, хорошо бы, сегодня ей был нужен галстук или перчатки, их не надо мерить. но дона мария тимотео говорила, простите, михаил аскольдович, не могли бы вы, и протягивала ему пиджак или стопку спортивных маек, или шёлковую пижаму, и дольский думал, что в следующее пятнадцатое он возьмёт выходной, потому что так нельзя. простите, михаил аскольдович, повторяла дона мария тимотео, мне так неловко вас беспокоить, но, вы же понимаете, единственный брат... у доны марии тимотео где-то за границей был младший брат, ростом и сложением точь-в-точь михаил аскольдович дольский, и дона мария тимотео, покупая ему с каждого жалованья подарок, всякий раз боялась ошибиться с размером. дольский надел шёлковую синюю с золотом пижаму и вышел из примерочной, соня и саня хором взвизгнули и схватились за телефоны фотографировать. дона мария тимотео прижала руки к груди. ах, как прекрасно, сказала она не своим грудным голосом, как вам к лицу. дольский вернулся в примерочную и подумал, что, пожалуй, купит и себе такую пижаму. может, даже сегодня, только попозже, когда соня и саня выйдут покурить. забирая у дольского сложенную пижаму, дона мария тимотео схватила его за руку. пожалуйста, сказала она, пожалуйста, михаил аскольдович, вы мне всегда так помогаете, пожалуйста, выберите что-нибудь себе, мне так хочется сделать вам подарок. хотите такую же пижаму? пожалуйста. дона мария тимотео, проскрежетал дольский. и больше ничего не сказал, только подбородком указал на кассу, развернулся и снова ушёл вглубь отдела. дона мария тимотео достала из кармана синего платья крошечный носовой платочек и промокнула глаза. соня и саня были заняты с покупателями и ничего не заметили.
дома дона мария тимотео вынула свёрток с пижамой из сумки, осторожно, стараясь не порвать золотистую ленточку, развязала его, достала пижамную куртку и понюхала её. от куртки едва ощутимо пахло михаилом аскольдовичем. дона мария тимотео глубоко, со стоном вздохнула и зарылась в куртку лицом...

********
сыграла "в зеркале отражался какой-то дурак в пижаме с капустой на голове" от Чингизида, причем, сыграла сама, без моего участия - в смысле, в голове всё возникло, когда я вспомнила, что ещё не смотрела темы - и пошла смотреть.
Стр, дорогой, ты выдумал очень смешную игру, которая сама себя играет. счастья тебе.

Link | Leave a comment {8} | Share

txt_me

Фольга Зигмунды

Jun. 29th, 2016 | 10:56 pm
posted by: garrido_a in txt_me

- За нами пришли, - сообщила Ягу, входя в раздевалку, и те, кто вошел вслед за ней, не оставляли сомнений в смысле ее слов.
Доку хватило их скупых движений, чтобы понять – все всерьез. Своих людей он чувствовал спиной – они все сейчас, так же как он, «снимали мерки» с пришедших, оценивали их потенциал.
«Гости» не удостоили группу интереса – видимо, всю необходимую информацию получили заранее, и это невнимание имело целью простую и надежную демонстрацию превосходства, чтобы деморализовать противника до начала активных действий. И ровный голос того, что был за левым плечом Ягу, тоже демонстрировал превосходство в полной мере. Ровный, властный, на одну сотую снисходительный.
- Только за ним, - пояснил он, едва шевельнув подбородком в сторону объекта задержания. Он не мог видеть, но должен был угадать нехорошую улыбку, озарившую в ответ лицо Ягу.
Док резко вздернул подбородок, отвлекая их взгляды на движение, а кончиками пальцев показал Ягу и всей группе категорическое «нет» и «стой где стоишь», в полной уверенности, что никто за спиной ничего такого не выкинул, что все лица, как положено, выражают сосредоточенное внимание к сообщениям командира группы внутреннего порядка, естественную настороженность и немного удивления.
Их было больше – и даже если бы у них не было простого численного превосходства, они были… другие. Док стал бы связываться с такими только в случае, когда уже нечего терять, не идти же, как баран на бойню. Но, похоже, сейчас и был такой случай, а связываться с ними было все равно ни к чему. Дернись он только – вся группа ляжет вместе с ним.
- Ладно, - сказал Док, обращаясь к Ягу. - Пришли так пришли. Будем гостеприимными.
Read more...Collapse )

Целый букет тем, одна к одной.
от varjanis - Меня же не было какие-то сутки, когда оно всё успело?!
от kattrend - не знаю, когда они успели это построить, вчера еще не было
от test_na_trzvst - история, в которой кто-то развесил красные флажки на границе реальности
от a_str - а теперь сделай это обратно
А также Кэтины фонтаны и Чингизидова лестница в небо, не целиком, но тоже определенно повлияли на мое кино.

Присоединяюсь к поздравлениям a_str. Огромное спасибо за эти невероятные игры. Без них точно не случился бы Док, а без Дока и не знаю, как бы я обошелся сейчас. Спасибо.

Link | Leave a comment {6} | Share

txt_me

Дождь будет идти всю ночь

Jun. 29th, 2016 | 09:56 pm
posted by: varjanis in txt_me

      - Да это у нас давний спор, ещё с самого первого раза, - беззаботно отмахивается Тильда. Вернее, думает, что отмахивается: ей сейчас всё кажется масштабным и сложным. А глазами Лиз этот широкий жест – просто лёгкое шевеление пальцев.
      Лиз отдёргивает штору и распахивает окно.
***Collapse )

___________________________________________

Сыграли темы: "Обещал научить играть на аккордеоне, но не успел" и "Если уж идёшь по дороге, старайся её развлекать" от chingizid и (странным образом, но, несомненно, именно она основная) "Чтобы написать об этих огнях, я когда-то поменял имя" от ananas_raz.

Присоединяюсь к поздравлениям a_str. Мне вот именно сейчас, в этот блиц, особенно актуально сказать спасибо за то, что игра существует и всегда приходит вовремя.

Link | Leave a comment {7} | Share