?

Log in

txt_me

Apr. 30th, 2016 | 01:48 am
posted by: yukosik in txt_me

спасибо асе, мне водить.
дайте, пожалуйста, тем!

Link | Leave a comment {3} | Share

txt_me

Apr. 29th, 2016 | 03:27 pm
posted by: varjanis in txt_me

         Чарли всегда расспрашивал новеньких, что с ними случилось, вёл что-то вроде статистики в специальной тетрадке, вернее, в тетрадках: это собрание сочинений уже разрослось на целую четверть книжной полки и явно не собиралось останавливаться на достигнутом.
         Кто-то переходил случайно, кто-то – из страха перед чем-то, от чего хотел отгородиться как можно надёжней, кто-то от скуки, кто-то, как бы смешно это ни звучало, в поисках лучшей жизни. Гэри же было неконтролируемо, бесконечно, одуряюще любопытно. В одну из зыбких осенних ночей увидел разноцветные огоньки, мерцающие где-то вдали – рыжие, зелёные, красные, жёлтые, синие. Разумеется, сунулся посмотреть, что там. Когда начал различать не только огоньки, но и звуки, был окончательно очарован диковиной: переливается, жужжит, пищит, мерцает, и всё ещё совершенно непонятно, что же это такое. Продвинуться ещё, разглядеть причудливые холмы какой-то нелепой формы, в которых и живут огоньки. Звуки мечутся туда-сюда между холмами, то приближаются, то удаляются, и совсем не чувствуются живыми. Появившаяся было надежда обрести в звуках сородичей, у которых можно было бы разузнать об этом удивительном месте, угасла, едва появившись.
          «Ну и ладно, сам разберусь».
          Горное эхо по имени Гэри сделало ещё одно усилие, чтобы наконец увидеть искомые огоньки чётко, без отголосков тумана… и растерянно огляделось по сторонам. Мимо пролетал странный, незнакомый и неразговорчивый ветер. Огоньки продолжали зажигаться, гаснуть, проноситься мимо и мерно светиться над головой.
          Гэри попытался запеть, но получился только непривычный, шелестящий какой-то звук. Он схватился незнакомыми руками за незнакомое тёплое горло и закричал.

***Collapse )






 ______________________

Внеочередной текст на тему "когда я скажу прыгай - прыгай!" от kattrend для vinah, потому что было капец как надо. С названием у него пока не срослось.

Link | Leave a comment {3} | Share

txt_me

Apr. 29th, 2016 | 10:12 am
posted by: asia_datnova in txt_me

Москва вообще не хотела меня отпускать, устроила джигу, а напоследок я словила бронхит и чувствовала себя изрядно помятой, даже думала плюнуть и никуда не ехать. Но все же дотащилась до поезда. Соседка в купе напротив, блондинка лет двадцати, прощалась с провожающим ее кавалером, коротко стриженым, голенастым, в черной кожаной куртке, поворачиваясь, он распространял запах пива и дешевых папирос. Она толкала его в грудь и кокетничала протяжным баском:
- Ёп… Да отвали, достал. Иди ты уже.
Он вышел и остался на перроне, поезд тронулся. Я всегда езжу на боковых - здесь меньше тебя замечают, а если отвернуться, как будто вообще тебя нет. У меня такая особенность - когда я думаю о своем, меня не замечают в компаниях, перестают видеть. А вот Миху не заметить трудно, хотя он спокойный - уже сопит на верхней полке. В детстве я тоже любила верхние, хотя чего в них хорошего.
У соседки опять зазвонил телефон, и она вдруг бойко защебетала в него на чистом, без акцента, английском, говорила кому-то, что тоже росла в семье, где было пятеро детей, я так тебя понимаю, мисс ю, кисс ю. Потом ей позвонили снова, и она перешла на французский.
- На Вогез, - объясняла она кому-то на языке, который я смутно помнила со школы, - Перейдешь сквер наискосок, мимо Людовика, упрешься в бар, там делают мой любимый кофе… Встретимся в девять.
Убедительное вранье для того, кто едет в плацкарте на юг. Я не могла догадаться, кто она, одета она была во что-то в стиле артки, дорогое, в ярких лохмотьях, но волосы были покрашены грубо, в желтую перекись, содержались в беспорядке, видны были темные корни, и на лице был наведен тоже грубый макияж, с каким ходят разве что в сельский клуб. Мне показалось, что она мерцает и уворачивается от жизни, от определенностей, но иначе, чем я.
- Я, на фиг, в поезде еду, хрен его знает, зачем… - снова басила она развязным тоном третьему собеседнику.
Продавщица катила в тележке на продажу пиво, чипсы, сканворды и желтую прессу - я купила газету и погрузилась в чтение смешных новостей о призраках и чудовищах-мутантах, разгуливающих по области.

В четыре утра поезд дернулся и встал, койка блондинки была уже пуста и застелена, я с Михой подмышкой выгреблась на сырой перрон, где в утренней испарине нас встречали пирамидальные тополя, клумба с петуниями и запертый вокзал - и, конечно, ни одного таксиста, как я и боялась.


Весна только начиналась, во дворе гомонили птицы, вдали кричала первая в этом году кукушка. Прямо посреди двора, на утоптанном пятачке, взошел один алый тюльпан - непонятно, откуда он тут взялся. Миха ковырял палкой в луже и пел песню про жужелиц, которую сам сочинил. У него был период сочинительства. Я разложила план посадок, и стала прикидывать, что мы будем делать, когда доедут остальные.
Путешественники, как можно было узнать из документов краевого музея, и сто, и двести лет назад отмечали, что сады у крестьян тут большие, но всегда заросшие и неухоженные, а дома ставятся далеко друг от друга, ибо земли ничьей много. После лет советской власти все еще жили уездным делением, не обращая внимания на современную нарезку районов. И как снег в подветренной ложбине сохраняется до самой жары, так сохранились и клочки старых верований. Местные все были уверены, что ласки заплетают косы коням, если вечером воткнуть лопату в землю - через нее уйдет вся твоя сила, и что нельзя выбрасывать вычесанные волосы - мыши совьют из них гнездо, и тогда навсегда в тебе поселится головная боль. А лес, в котором в былые времена прятались беглые, и вовсе был частью старого усадебного парка, усадьба до революции принадлежала графу-масону, со всей России к нему съезжались погостить друзья-оккультисты, и бог знает, чем они тут занимались.
На берегу старого прудка в чаще мы нашли старинную монетку - может, где-то рядом был зарыт и клад, из которого монетку вымыли дожди. В дупле старого дерева - ржавый пистолет. В огороде мы выкапывали наконечники для стрел, фрагменты сбруи и ржавые гильзы. Казалось, время тут можно снимать пластами, оказываясь по выбору в любом, и так пока не появятся мерьские боги.
Я расхваливала свой дом и участок до тех пор, пока все не поверили, я и сама уже не знала, выдумала я себе эту местность или нет; но в результате моих стараний в этом году друзья должны были явиться большой компанией уже на первомай, только в отличие от друзей графа, заниматься мы будем понятно чем - копать огород, чистить старый прудик, окашивать поле и прорубать дорогу вокруг сада… Давно пора было навести в мире вокруг себя порядок. Миртруд. В одиночку, вдвоем с Михой, мы бы не справились.
Тут меня сморило прямо на крыльце, и приснилось, как через забор заглядывают двое очень высоких, темнолицых и худых стариков с бело-зелеными бородами, похожие на деревья, смотрят на меня, разворачиваются и уходят в сторону леса, этак поскрипывая. Я во сне оглянулась, где Миха, и он перевел мне, потому что понял их молчаливый язык:
- Они решили, пока рановато.


Когда я проснулась, через забор на меня глядела, помаргивая, только баба Нюся, в белом платочке.
- Вы в лес не ходитя. К Наталке ночью зверь какой ходил. Двадцать шесть кролей они с Иваном нашли поутру - все передушенные. Целые, только кровь высосана. А на клетках - следы зубов, прямо на проволоке, проволоку грыз. Иван на него капкан поставил. Поймали, убили. Называють они яво - чупакабра. Похожая она была на большую собаку, говорять, ноги у нее были толстые, хвост длинный, и только морда - лисья.

Должно быть, росомаха.



***


- Твой косяк, - говорил румяный, ушастый, отпивал кофе и морщил длинную верхнюю губу, делаясь похожим на лошадь. - Это хорошим не кончится.
- Ёп, да я что, - ерзала блондинка, - я проверяла, там порядок, с работы ее уволили, деньги в банке подвисли на две недели, клянусь. Проблем навалом, есть о чем подумать, и никаких чудес… с прошлого года вообще атеистка.
- Знаем мы, - возражал ушастый, напирая, - таких атеистов, был случай, попал у меня один в ад, и там все как положено, - оказался психологом-экзистенционалистом. Мигнуть не успели, а он уже объясняет Светоносному, что тому надо пройти сепарацию и стать любящим Родителем самому себе. До слез довел…
- Ну, ты сравнил, ля.
- Ты быть хоть смотрела, какую газету она читает. Много их в итоге собирается?
Восемь взрослых, пятеро детей.
Ох.
- Места глухие. Никто не узнает.
- Попрут с должности - в природные духи опять подашься?
- А чего… - задумчиво прищурилась блондинка, разглядывая спокойную площадь. - Я один раз витала в снежных горах - покрывала инеем тела замерзших людей и животных, получалось очень даже красиво. Потом вдохновила одного местного художника на рисование зимних пейзажей… Знаешь, может, у них получится не херня, как обычно, а классный кусок вселенной.
- Или мы все зачистим.

Бармен протирал бокалы и прислушивался вполуха - туристы беседовали на непонятном языке.


***

В кусте свистел соловей, мы с Михой лежали у затухающего костра - прекрасное время, тепло, а комаров еще нет.
Завтра они приедут, все начнется завтра. Для тех, кто с детьми, я составила список условно безопасных объектов для приложения сил, чтобы никто не сидел без дела. Кроме строительных работ и работ по расчистке, у нас намечался большой план увеселительных мероприятий - смотреть на падающие звезды, для загадывания желаний, выкладывать горящими свечками посадочную полосу для потенциального космического корабля пришельцев, играть с тенями, искать лозой воду и золото, дать имя духу местности, рисовать необычных существ, потанцевать в лесу в ведьминых кругах, навестить всех одиноких бабушек - даже ту, которая показывает пенсию молодому месяцу и запекает мышей в духовке, и не забыть наврать детям, что по ночам на груше ухает Симург, ждет подругу. Будет весело.



_______________


Сыграли темы: “строительные комплекты для практических работ для четвертого класса” от a_str

“служба поддержки реальности” от kattrend

Осаливаю - yukosik

рецензию прошу от a_str

Link | Leave a comment {12} | Share

txt_me

Площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов

Apr. 29th, 2016 | 05:02 am
posted by: chingizid in txt_me

- ...очень большая кухня, в два окна, одно на восток, другое на север, пестрые занавески, папа достаёт из духовки сливовый пирог, и он так убийственно пахнет, что перешибает даже мой насморк, и папа хитро так говорит: «Ну, Катенька у нас болеет, у неё наверное аппетита нет», - а я подскакиваю на тахте и ору, аж чашки в буфете звенят: «ЕСТЬ!» И конечно сразу получаю большой кусок, такой горячий, что первые несколько минут на него можно только смотреть и дуть, а потом – начинать осторожно гладить зажаристую корочку, и пальцем - я тебе клянусь, пальцем! – чувствовать упоительный вкус...
- Какое хорошее воспоминание, - улыбается Линда.
Катя кивает:
- Очень хорошее. Только, увы, не моё. А если моё, то не воспоминание. Не было у меня папы. То есть, был конечно какой-нибудь биологический, но я с ним не знакома. Я вообще с бабушкой жила. Отлично, кстати, жила, грех жаловаться. Только кухня у нас была пятиметровая. И пироги мы покупали в кулинарии. Дита в жизни ничего не пекла, кроме картошки, да и ту по большим праздникам. Не любила готовить, и времени у неё на это не было.
- Дита? – переспрашивает Эрика. Просто так, из вежливости, чтобы поддержать совсем не интересный ей разговор.
- Дита, - подтверждает Катя. – Мою бабушку звали Афродита Генриховна. В отличие от сливового пирога, вкус которого я могла ощутить кончиками пальцев, это чистая правда.

***

- Ну слушай, а чего ты хочешь, она же художница, - говорит Линда, пока они с Эрикой идут к троллейбусной остановке. – Художники живут в своём выдуманном мире, спасаются в нём от неумения справиться с реальной жизнью и других психологических проблем. Кэт хотя бы отличает свои фантазии от правды и не пытается выдать одно за другое. Поэтому с ней вполне можно общаться.
- Замуж бы ей, - вздыхает Эрика. – И деток. А то уже папу какого-то себе придумала. Доброго папу, который печёт пироги. И бабушку Афродиту...
- Бабушку она как раз не придумала, - улыбается Линда. – Я Афродиту Генриховну хорошо помню. Она работала в нашей детской поликлинике. Её имя в списке участковых врачей поразило моё воображение. На всю жизнь запомнила. А потом случайно выяснилось, что Кэт – её внучка. Смешно.
Эрика её почти не слушает.
- Зато у меня голова больше не болит, - объявляет она. – Ещё там, в баре прошла, а я только сейчас заметила. Ух как хорошо!

***

Чего это я вообще? – недоумевает Катя. – Нашла с кем откровенничать. Линда отличная девка, но простая, как валенок... ладно, ладно, допустим, как ugg, хороший, добротный, современный лакшери-валенок из экологически чистой овчины, пусть будет так. А подружка её... ой не-е-е-ет, это уже даже не валенок, а тапок. Лакированный, на каблучке-рюмочке, с розовым помпоном. Непонятно, зачем Линда её сюда притащила. Может, просто отвязаться не смогла? Ладно, бог с нею, притащила и притащила. И тут ты такая задвигаешь бедным тёточкам телегу про выкрутасы своей памяти – с какой стати? Совсем спятила, мать.
Конечно спятила, - лениво соглашается с собой Катя. – Сложно не спятить человеку, которому не с кем поговорить про самое важное. Ну и про не самое важное, будем честны, тоже обычно не с кем поговорить.
Одиночество, - думает Катя, - конечно, отличная штука. – Правда отличная. Никто не мешает, не дёргает, не отвлекает, не требует внимания, не навязывает свои предпочтения и свой жизненный ритм. Но как же иногда не хватает института платных собеседников! Обученных внимательно слушать. Испепелять проникновенным взором и понимающе кивать. Молча! Очень важно, чтобы кивали молча. Изредка могут вставлять: «Вот и у меня так», - и больше, пожалуйста, никаких комментариев. Поэтому психотерапевты и попы точно не подойдут.
В общем, неудивительно, что я так оплошала. Ладно. С кем не бывает.
Катя подходит к барной стойке, спрашивает:
- На сколько я сегодня насидела?
- Как всегда, на один поцелуй, - смеётся Счесни.
Катя укоризненно качает головой.
- Ты так разоришься, дорогой друг. И куда я, скажи на милость, стану ходить по вечерам?
- Ай, ладно, тоже мне великое разорение, чашка кофе, да стакан сидра, - отмахивается Счесни и подставляет ей щёку для ритуального поцелуя.
Ему правда больше ничего не надо. То есть, вообще ничего, даже долгих разговоров по душам. И ни одной картинки на память не выпросил, хотя мог бы потребовать любую, Катя с радостью отдала бы. И сама предлагала – нет, не берёт. Принял в подарок только чашку, разрисованную Катиными фирменными разноцветными домиками, поставил на полку и сразу о ней забыл, нужны ему те домики, как зайцу лимузин. Ему просто нравится, что Катя сидит по вечерам в маленьком баре, где Счесни – и владелец, и директор, и бухгалтер, и бармен, и барриста, и грузчик, и уборщик – всё в одном лице. Не то чтобы он не мог позволить себе ещё кого-нибудь нанять, дела в последнее время идут неплохо, просто ему нравится справляться в одиночку. Счесни – тот ещё чудак.
Он не влюблён ни в Катю, ни в её картинки; Счесни не особо интересуется девушками и не разбирается в картинках, ему всё равно. Зато он твёрдо уверен, что Катя – хорошая примета. Пока она заходит по вечерам, часами цедит остывший кофе, чёркает что-то в большом блокноте для эскизов, встречается с подружками и заказчиками, или утыкается в планшет, Счесни спокоен за своё заведение: никуда не денется, будет процветать. Бывают люди, упорядочивающие мир одним своим присутствием, такие приносят удачу всем, кому хватит ума оказаться рядом. Но не себе, нет. Только не себе.
Впрочем, кто их знает, - думает Счесни, глядя вслед удаляющейся Кате. – Может, и на себя хватает. Иногда. По вторникам и четвергам.
Завтра как раз четверг.

***

- ...всегда ходила по дому босиком. И не только по дому, в сад выходила босая в любую погоду, и в соседнюю лавку могла побежать, не обувшись, но это, конечно, только когда тепло, чтобы соседи не особо глазели. Они, впрочем, всё равно глазели, мама была певицей, довольно известной, кстати, не супер-звездой, но... а знаешь, пожалуй, что-то вроде того. Несколько раз в год уезжала на гастроли и всегда возвращалась с подарками: мне привозила всякие паззлы и головоломки, я их обожала, а папе - книжки на разных языках и всякие редкие пряности, больше всего на свете он любил читать и готовить еду; сам, между прочим, почти ничего не ел, сидел на какой-то сложной диете из несолёных каш, у него с детства больной желудок. Наверное поэтому вкус папиной еды можно было ощутить пальцами, для себя же старался, иначе вообще никакого удовольствия, а так – да.
Всё это Катя рассказывает кошке. Шепчет в мягкое серое ухо; кошка не возражает, в отличие от большинства своих сородичей она очень любит внимание, целыми днями готова обниматься, ластиться и слушать всё, что ей скажут, молча, жмурясь от удовольствия – идеальная собеседница. Ну, почти. Сказать: «Вот и у меня так», - кошка не может, хоть тресни.
Ладно, подумаешь.
- Школа была из разноцветных кирпичей, - говорит Катя. – Такая высокая, устремлённая к небу, типичная неоготика; не Нойшванштайн, конечно, но тоже ничего. Если бы кирпичи были обычные, выглядела бы наверное, как замок или даже собор. А так... ну, тоже вполне себе замок. Только такого, знаешь, придурковатого короля. В хорошем смысле придурковатого. Короля-художника, да ещё впавшего в детство. Ходить в такую школу было одно удовольствие, тем более, через лес. Ну, то есть, на самом деле, через старый городской парк, но в детстве я считала его лесом и ужасно гордилась, что мне разрешают ходить в школу одной. Уж насколько не любила рано вставать, но стоило вспомнить, какая дорога мне предстоит, подскакивала как миленькая. А когда простужалась, и меня оставляли дома, принималась реветь: «А-а-а-а-а-а! Хочу в школу!» И правда хотела. Думала, в такой замечательной школе обязательно должны учить колдовству, а все эти наши прописи и таблицы умножения – только для виду. Очень боялась, что самое интересное они выучат без меня.
Кошка спит, да и Кате давно пора. Катя зевает, зачем-то прикрыв рот рукой, осторожно, чтобы не разбудить, целует кошку в тёплую макушку. Шепчет:
- Я ничего не выдумала. Просто помню. Хоть и знаю, что этого не было. Или было, но не со мной. У меня была совсем другая жизнь. Тоже хорошая, но другая.
- По субботам, - бормочет она сквозь сон, - мы с Дитой ходили в кафе-мороженое. Вот это правда было. Но помню я эти наши походы почему-то гораздо хуже, чем папиного серого попугая и мамин тёмно-зелёный домашний джемпер, которых совершенно точно не было, а поди ж ты, стоят перед глазами, кажется, руку протяни, прикоснёшься. Но нет, не прикоснусь.

***

- Тебе правда нравится, как она рисует? – спрашивает Ник. – Вот этот сладкий леденечный наивчик, неубедительная имитация как бы детской руки...
Агне неопределённо пожимает плечами. Ей не хочется ни злословить, ни признаваться, что на неё действует бесхитростное обаяние Катиных картинок.
- Какая разница, нравится мне или нет, - наконец говорит она. – Факт, что флаеры с её картинками приводят в несколько раз больше клиентов, чем любые другие. Неоднократно проверено. Лично мне от художника больше ничего не надо. А тебе?

***

Катя рисует.
Лиловый дом с синей черепичной крышей и ярко-оранжевой дверью рисует она. Не на заказ, не для продажи, даже не в подарок, а просто так, для себя. У Кати с собой договор: если удаётся вовремя справиться с намеченной на день порцией обязательной работы, можно нарисовать что-нибудь ради собственного удовольствия. Когда работы нет, тем более можно. И в воскресенье можно, по воскресеньям у Кати всегда выходной, даже когда полный завал. Когда работаешь в десяти местах одновременно, а на самом деле, толком нигде, хотя бы один выходной в неделю обязателен, иначе нельзя.
Лиловый дом Катя рисует в блокноте, потому что внезапно закончились белые кружки, которые она очень любит расписывать. А миниатюрные, десять на пятнадцать сантиметров, холсты закончились ещё на прошлой неделе, просто до сих пор не было времени зайти в лавку и купить ещё. Ай ладно, ничего, лучше рисовать фломастерами в блокноте, чем не рисовать вообще.
- В лиловом доме жила тётя Вероника, - говорит Катя кошке, которая по заведённому у них обычаю сидит рядом и внимательно наблюдает за работой. – Мамина двоюродная сестра. Она была Владычицей Фонарей. Ну, то есть, это папа так её называл: Владычица Фонарей. Потому что тётя Вероника работала в городском совете, как раз в том департаменте, который занимался освещением улиц и парков. Папа её немножко дразнил, но она не обижалась. На него вообще совершенно невозможно обижаться, он такой... Эх. Даже жалко, что на самом деле его никогда не было. Такие замечательные люди всё-таки должны быть на самом деле, а не персонажами ложных воспоминаний. Но ладно, даже так неплохо. Было бы очень обидно сходить с ума, вспоминая каких-нибудь скучных злых дураков.
Кошка внимательно слушает Катю. Ей всё равно, что та говорит. Кошке нравится звучание Катиного голоса. И само Катино присутствие. Рядом с Катей кошке хорошо, для неё только это и важно.
Рядом с Катей, на самом деле, всем хорошо, хотят они этого или нет.

***

Закончив рисунок, Катя пришпиливает его кнопкой над кухонным столом, рядом с полудюжиной других картинок, изображающих разноцветные домики и высокие деревья. Домики и деревья Катя любит рисовать больше всего на свете. Пока она рисует, фальшивые воспоминания кажутся просто фантазией. Если бы они всегда казались просто фантазией, как было бы легко! Как есть, тоже, на самом деле, неплохо. Но иногда слишком больно от всех этих дурацких несовпадений. Немножечко чересчур.
Когда Кате надоедают развешенные на стене картинки, она снимает их и прячет в коробку из-под английских ботинок, лучшего приобретения её жизни. Ботинки прекрасны, и сносу им нет уже третий год. А коробка из-под них так велика, что в ней отлично разместился весь Катин архив, и ещё много места осталось. Впрочем, справедливости ради, надо сказать, что домики на бумаге она всё-таки рисует довольно редко. Обычно - на чашках и на маленьких, размером с почтовую открытку, загрунтованных холстах. Их потом можно дарить знакомым на дни рождения и просто так, при случае продавать на ярмарках, а из осевших в хозяйстве строить на полках и подоконниках условные макеты несуществующего сказочного городка. Ради этой утешительной игры на нескольких чашках пришлось нарисовать трамваи, потому что без них общая картина получалась – ну не то чтобы сиротливая, просто неправдоподобная. Катя отлично помнит, как они с одноклассниками тайком от взрослых ездили после уроков на трамвае в центр, за ореховым мороженым, которое продавалось только в кондитерской на площади Восьмидесяти Тоскующих Мостов. А значит, трамваи обязательно должны тут быть.
- Пойду-ка я, пожалуй, пройдусь, - говорит Катя кошке. – А то что-то всё мне сегодня не так. Полнолуние, что ли? Заодно куплю курицу. Сколько можно одними консервами тебя кормить.
Кошка, отлично распознающая не столько слова, сколько общую интонацию, всегда предшествующую Катиному уходу, вспрыгивает на подоконник и сворачивается в клубок, а Катя надевает свои прекрасные английские ботинки, поворачивает ключ в дверном замке, вынимает его, толкает тяжёлую дверь, потом аккуратно закрывает её за собой, вставляет ключ и снова его поворачивает. Папа в таких случаях любил показывать фокус: как будто кладёт ключ в рот и глотает. Катя долго верила, что он на самом деле так умеет, и очень удивлялась, что ключ потом неизменно обнаруживался в кармане. А на самом деле, конечно, обычная ловкость рук...
Эй, - строго говорит себе Катя. – Не увлекайся. Окстись. Какой, к лешему, папа. Смотри, сама себе не поверь.
Но сегодня это почему-то особенно трудно: не верить дурацким фальшивым воспоминаниям. Обычно они вполне ничего, даже, можно сказать, развлекают. А сегодня всё как-то очень близко и очень больно, как будто островерхие крыши разноцветных домиков забрались под кожу и колются теперь изнутри. Вот же чёрт.
Ничего, - думает Катя, - сегодня в городе ветер. Такой сильный ветер! Сейчас пройдусь немножко, он всё выдует из головы. Папа в таких случаях говорил... Нет, стоп. Никакой он не папа. Ничего он не говорил.

***

Ветер сегодня и правда так силён, что вокруг кофеен летают пустые картонные стаканы и яркие разноцветные салфетки, девушки, смеясь, придерживают готовые взметнуться вверх юбки, а их кавалеры безуспешно отбиваются от взбесившихся шарфов. В такой ветреный день очень легко выбрать маршрут прогулки: идти так, чтобы ветер всё время дул в спину, нетерпеливо обнимал за плечи, подгонял: давай же, поторопись. Как будто и правда есть куда торопиться, как будто Катю, страшно подумать, где-нибудь ждут.
Впрочем, её и правда ждут, как минимум, в одном месте. Счесни наверняка уже загадал желание: если Катя сегодня придёт, оно сбудется, а если нет, ничего не попишешь, придётся потерпеть до завтра и снова его загадать. Счесни упрямый, рано или поздно дождётся, добьётся своего, Катя придёт, потому что – ну куда от него денешься? Бар, где можно получить бутылку сидра и чашку американо за один-единственный сестринский поцелуй, великая драгоценность, такими не разбрасываются, и не потому, что Катя настолько экономна, просто приходить к Счесни и видеть его приветливую улыбку – почти всё равно, что возвращаться домой. Почти возвращаться, почти домой, чего ж мне ещё.
Чего ж мне ещё, - думает Катя. И насмешливо отвечает: - Да почти ничего. Только толкнуть калитку, войти в наш сад, подняться на крыльцо, предусмотрительно переступив через скрипучую, вторую снизу ступеньку, неслышно скользнуть в приоткрытую дверь, прокрасться по тёмному коридору в кухню и уже на пороге рявкнуть во весь голос: «Сюрприз, сюрприз!» - и чтобы мама, хохоча, картинно хваталась за сердце, папа насмешливо спрашивал: «Ты не обидишься, если я брякнусь в обморок несколько позже? У меня гуляш на плите», - а серый попугай орал с перепугу: «Иррационализм! Конвергенция! Теодицея! Апостериори!» - внося, таким образом, неоценимый вклад в умножение счастливого домашнего хаоса и его сокрушительное торжество.
Почти ничего, - думает Катя, - Только обнять их всех, а наобнимавшись вволю, накинуть пальто, потому что к вечеру похолодало, сунуть под мышку увесистый пухлый пакет и выйти из дома на улицу, где уже собрались почти все соседи, потому что такими погожими весенними вечерами у нас принято бродить по городу и развешивать на деревьях рыб, деревянных, бумажных, глиняных и картонных, пластиковых и стеклянных, разных, каких угодно. Мы их всю зиму рисовали, вырезали, клеили и лепили, привозили из заграничных поездок, покупали на ярмарках, рисовали в воображении, а потом приносили из сновидений - специально ради этих веселых апрельских вечеров, когда мы по старой, неизвестно как сложившейся, но всеми любимой традиции выйдем украшать только-только начавший зеленеть город. Ближе к маю рыб станет так много, будто мы живём на морском дне: куда ни глянь, всюду рыбы, висят на деревьях, дрожат на весеннем ветру, словно и правда куда-то плывут. Очень глупо и очень, очень красиво. Вот чего мне действительно не хватает, больше всего на свете: выйти из дома и увидеть на старой липе дурацкую пёструю рыбу из папье-маше. И тогда вполне можно было бы снова жить дальше, как будто ничего не случилось. Впрочем, на самом деле действительно ничего не случилось. И жить очень даже можно: я же как-то живу.
- Мне бы, - думает Катя, - поскорей окончательно спятить и поверить бесповоротно, без тени сомнения этим нелепым сладким воспоминаниям о двухэтажном оранжевом доме в саду на окраине города, всего в сотне метров от парка, больше похожего на сказочный дикий лес, в трёх кварталах от трамвайной остановки, в восьми километрах от центра, где ореховое мороженое на площади Восьмидесяти Тоскующих Мостов, лучший в городе грушевый сидр на углу Лисьих Лап и Вчерашней, кинотеатр страшных фильмов в подвале Кровавой Бет, специально ради удовольствия зрителей наряжавшейся сущим чудовищем, но всегда готовой пропустить школьников без билетов, если есть свободные места. И ещё столько всего – никакой памяти не хватит, чтобы вместить удивительные подробности, но моей почему-то хватило, бывает и так. Можно сколько угодно жаловаться, как тяжело жить с этими фальшивыми воспоминаниями, неизвестно откуда возникающими в бедной моей голове; правда однако в том, что жить тяжело не с ними, а с пониманием, что ничего подобного никогда не было и не будет – со мной, и вообще ни с кем. Тяжело рисовать на глупых круглобоких чашках дома своих одноклассников, родных, друзей и соседей, тяжело потом пить из них вкусный зелёный чай и горький, как правда кофе, отдавая себе отчёт, что все эти разноцветные двери, окна и крыши не означают ровным счётом ничего, кроме полёта фантазии, будем честны, не то чтобы шибко высокого, но уж какой есть. Такая тоска!
Прости, дружище Счесни, - думает Катя. – Твоё безучастное гостеприимство – это прекрасно, именно то, что надо, но только не сегодня. Сегодня мне, чего доброго, покажется, что этого слишком мало, и тогда я совсем перестану к тебе заходить. Обоим же будет хуже. Поэтому придётся тебе подождать до завтра. Сегодня я не приду.

***

- Вот в этом сером доме жил Бродский, когда приезжал в Вильнюс, - говорит Люси. – Здесь даже табличка соответствующая имеется. Как – где? Головы поднимите!
Её экскурсанты синхронно задирают головы. Они вообще всё так делают – одновременно, не сговариваясь, такая забавная и трогательная парочка, тот редкий случай, когда влюблённые, невзирая на разницу в росте и телосложении, похожи на близнецов. Люси они очень нравятся, и это, с одной стороны, хорошо, потому что работа должна приносить удовольствие, а с другой... ну, скажем так, тоже хорошо, но чревато некоторыми осложнениями. Люси хорошо себя знает и почти уверена, что её вот-вот занесёт. Да так, что мало никому не покажется. Держите меня семеро, эй!
Впрочем, пусть заносит. Экскурсия почти закончена, и ребята вполне заслужили супер-приз Люсиных симпатий: хорошую порцию вдохновенного гона напоследок.
- Посмотрите сюда, - говорит Люси, останавливаясь на углу Лейиклос и Тоторю. Перст её авторитетно указывает на скучнейшую в мире автомобильную стоянку перед Министерством Обороны. - Ряд малоизвестных, но чрезвычайно живучих легенд о тайной изнанке нашего города, при всех разночтениях сходится в том, что на теневой, скрытой от наших глаз, но такой же уютной и обжитой стороне Вильнюса в этом месте находится одна из красивейших площадей, получившая название Восьмидесяти Тоскующих Мостов; откуда оно взялось, это отдельная история, скорее героическая, чем лирическая... Что? Никогда не слышали этих легенд? Вообще не понимаете, о чём речь? Да, это большое упущение. Ладно. Время уходит в Вильнюсе в дверь кафе , и почему бы нам не последовать его примеру. Здесь рядом есть одно симпатичное местечко, в такую погоду надо пить горячий яблочный сок с кальвадосом и слушать завиральные байки, отличная профилактика простуды, верьте моему опыту, я вас не подведу.

***

«Вот в этом сером доме жил Бродский», - говорит кудрявая женщина, похожая на хорошенького мальчика, если бы не голос, высокий, звонкий, отлично поставленный голос опытного лектора, можно было бы перепутать, а так ясно, что женщина, тонкая, длинноногая, в драных джинсах и мужской защитной куртке; впрочем, ей даже идёт.
Но Катю заинтересовала не женщина, и не рассказ о Бродском, к поэзии она была вполне равнодушна. Кате понравилась внимавшая женщине-мальчику пара, сперва показалось, подростков, но на самом деле, взрослых людей, явно за тридцать, а может быть даже больше; неважно. Просто очень уж симпатичные, оба рыжие, он – как медь, она – как цветочный мёд, за руки не держатся, друг на друга не смотрят, внимательно слушают свою кудрявую предводительницу, а всё равно невооружённым глазом видно, что они давным-давно вместе и до сих пор так влюблены, что наверняка, можно спорить, целуются по дороге домой во всех подходящих для этого подворотнях; впрочем, в неподходящих тоже целуются, чего уж там.
Как мы, - думает Катя. И у неё почти останавливается сердце, потому что она помнит всё: маму, папу, ореховое мороженое, свою разноцветную школу, серого попугая, бумажных рыб на деревьях, каждый дом в окрестных кварталах, названия улиц, номера трамвайных маршрутов, книжные корешки в отцовской библиотеке, имена четырёх с половиной дюжин речных камней, лет сто назад в шутку провозглашённых почётными гражданами города, выставленных на Ратушной площади ради какого-то праздника, да так и оставшихся там навсегда, и ещё великое множество важных, забавных, нелепых, щемящих деталей, но только не имя и не лицо того, с кем обнимались на задней площадке трамвая, синхронно, как эти двое, мотали головами в ответ на вопрос, долго ли ещё до конечной, и хором, не сговариваясь, отвечали: «Примерно в сорок пять тысяч раз ближе, чем до луны в перигее». И может быть, так даже лучше – не помнить. Ещё бы научиться не пытаться вспоминать.
Какое-то время Катя зачарованно бредёт за этой троицей, тем более, что ветер по-прежнему дует ей в спину, целиком одобряя выбранное направление. Ладно. Пусть будет так.

***

«В этом месте находится одна из красивейших площадей, получившая название Восьмидесяти Тоскующих Мостов», - говорит кудрявая женщина. И Катя, поневоле, вполуха прислушивавшаяся к её словам, замирает, не веря своим ушам, а потом, наверное, теряет сознание, впрочем, сохранив при этом способность стоять на ногах и даже куда-то идти. По крайней мере, очнувшись, она обнаруживает себя не лежащей на влажном от утреннего дождя асфальте, а напротив, бодро, почти вприпрыжку шагающей по улице Лейиклос, наверх, в сторону Вильняус, туда, откуда недавно пришла. Но ветер опять милосердно дует в спину, спасибо ему за это, он большой молодец.

***

Яблочный сок с кальвадосом обманчиво похож на тёплый домашний компот, слегка сдобренный корицей; осушив первый стакан, тут же заказываешь второй, и только тогда, пригубив новую порцию, вдруг обнаруживаешь, что ноги твои готовы плясать, предпочтительно, на потолке, голова исполнена диких, зато прекрасных, все как одна, идей, язык мелет что ни попадя, а так называемый разум вместо того, чтобы вмешаться и призвать распоясавшийся непарный вырост дна ротовой полости к порядку, восхищённо его подстрекает: «Ещё, ещё!»
Люси прекрасно знает, как действует этот негодяйский напиток. Поэтому и потащила симпатичных рыжих клиентов, которые, готова спорить, могли бы стать её добрыми друзьями, живи они где-нибудь по соседству, не в какое-нибудь кафе, а сюда, поближе к гарантированному источнику вдохновения. Так им и надо, они заслужили, можно сказать, сами напросились, приговор обжалованию не подлежит.
- Согласно малоизвестным, но, к счастью, чрезвычайно живучим легендам, Вильнюс – пограничный город, - рассказывает Люси, и рыжая парочка слушает, забыв о своих стаканах, нарезанном сыре и яблочном пироге. – Речь, конечно, не о близости к белорусской границе, которая, впрочем, действительно совсем недалеко. А о границе между мирами, реальностями, вероятностями, называйте, как хотите, всё равно слова – это просто слова, сути они не передают, только указывают направление воображению в тех редких случаях, когда оно есть.
- «Пограничный», - говорит Люси, - в данном случае означает, что у города есть близнец, тайная тень, близкая, совершенно недостижимая и в то же время явственно присутствующая – всюду, и прямо здесь тоже, прямо сейчас и всегда.
- Наша с вами реальность, - понизив голос, говорит Люси, и слушатели, не сговариваясь, подвигаются к ней поближе, чтобы ничего не упустить, - слишком тяжела и тверда, совсем не пластична, зато постоянна и очень устойчива. О нас можно твёрдо сказать, что мы есть. А вот со вторым городом, с нашей тайной, невидимой тенью, дела обстоят не так просто – согласно малоизвестным живучим легендам, не забывайте, я просто цитирую, какой с меня спрос. Так вот, согласно этим легендам, жизнь в той чудесной реальности весела и легка, зато ненадёжна. Всё в любой момент может перемениться до полной неузнаваемости, рассыпаться, развалиться, а то и просто исчезнуть: тень это только тень, глупо было бы ждать гарантий, что она навсегда. Но без тени нашему городу не обойтись, тогда в нём не останется ни жизни, ни смысла, сами небось знаете, что за существа не отбрасывают тень. То-то и оно.

***

Катя медленно, маленькими глотками пьёт горячий яблочный сок с корицей и, кажется, с кальвадосом; на вкус он, впрочем, совершенно неощутим. Но это, конечно, совершенно неважно, главное – слушать, что говорит эта странная женщина-мальчик, вот так запросто, среди бела дня помянувшая площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов, вряд ли это просто совпадение, такое захочешь – не выдумаешь, как ни фантазируй, надо хорошо знать историю города, чтобы понять, откуда взялось такое название. Впрочем, судя по тому, что она рассказывает этим симпатичным рыжим влюблённым, кое-что ей явно известно.
Кое-что из того, что так и не вспомнила я, - удивлённо думает Катя. Ей очень жалко, что в этом баре не курят; впрочем, Катя сама не курит, даже толком не начинала, когда-то попробовала, не понравилось, но вот прямо сейчас, честно говоря, совсем не помешало бы закурить, просто чтобы немного отвлечься от паники, подступающей к горлу, как болотная жижа, лучше курить, чем судорожно подсчитывать, сколько вдохов осталось сделать прежде, чем...
Прежде чем.
Но о том, чтобы встать, подойти к барной стойке, попросить счёт, расплатиться, выйти на улицу, а оттуда бегом домой, и речи быть не может. Нет уж, я хочу всё услышать, - упрямо думает Катя. – Я сегодня ужасно храбрая, пусть она говорит.

***

- Разумеется, - говорит Люси, - жители зыбкой, тайной, изнаночной стороны, прекрасно знают о нас и часто приходят в гости. Им это довольно легко, правда, не всем подряд, только некоторым, но сути это не меняет: мы же не сомневаемся в существовании музыки, даже если сами не умеем играть ни на одном из инструментов. В общем, неважно, главное вот что: пока мы тут в них не верим и никогда не поверим в здравом уме, они о нас просто знают, и всё. Ходят в гости, возвращаются домой с сувенирами, пишут книги о нашей удивительной с их точки зрения жизни, поют наши песни, иногда подбирают бездомных котят: кошки, в отличие от людей, вполне способны пересечь границу между реальностями, по крайней мере, сидя за пазухой; впрочем, не удивлюсь, если некоторые из них бегают туда-сюда без посторонней помощи.
На этом месте её слушатели согласно кивают. Видимо опыт близкого общения с кошками у них есть.
- Но самое главное, конечно, не это, - говорит Люси. – Прогулки, сувениры, удивительные истории – всё это хорошо, но совершенно необязательно. Просто приятное излишество. А важно вот что: однажды наши тайные братья и сёстры, счастливые зыбкие двойники, научились за нас держаться, и с тех пор их дела пошли на лад. И наши, собственно, тоже, потому что мы зависим от их благополучия; впрочем, речь сейчас не о нас. И вот теперь мы с вами можем вернуться на площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов, из-за которой я начала всё это рассказывать. Так вот, площадь названа в честь героев, ежедневно жертвующих собой. Нет, не жизнью. Но в каком-то смысле, больше, чем жизнью, это как посмотреть.
- Так называемые «мосты» – это люди, - говорит Люси. - Их всегда восемьдесят; каким-то образом выяснилось, что это оптимальное число. У них такая работа: жить тут, среди нас, в полной уверенности, что это и есть их место, почти ничего не помнить о доме и люто о нём тосковать. Оказалось, что человеческое отчаяние, замешанное на любви и помноженное на полное отсутствие надежды, самый лучший в мире скрепляющий материал. Пока восемьдесят изгнанников тоскуют по несуществующему, как им кажется, дому, этот дом будет цел.
- Но это ужасно, - хором говорят Люсины слушатели.

***

«Ужасно», - насмешливо повторяет про себя Катя. И с усталой горечью, несвойственной ей даже в худшие времена, думает: - Дурацкое слово. Все на свете слова дурацкие. Смысла в них совсем нет.

***

Люси пожимает плечами:
- Да, можно сказать, ужасно. Отчасти оно так и есть. Но тут следует принять во внимание, что на эту работу берут только добровольцев, да и среди тех проводят строжайший отбор. И пожизненных контрактов ни с кем не подписывают, максимум – на сорок лет, обычно - меньше. К тому же, не забывайте самое главное.
На этом месте она умолкает. Ждёт нетерпеливых вопросов: «Что, что у нас самое главное?» А дождавшись, улыбается так беззаботно, что даже у сидящей к ней спиной за соседним столом Кати внезапно становится легко на душе:
- Я сейчас пересказываю вам одну из великого множества городских легенд, малоизвестных, зато чертовски живучих. Лично я слышала их только от деда и ещё от одного близкого друга. Поэтому охотно выбалтываю при всяком удобном случае: такие прекрасные байки не должны оставаться в забвении. Их бы, если по уму, записать и издать, или хотя бы выложить в интернете, но для этого я слишком ленива. Болтать за выпивкой куда как приятней, вот я и болтаю. Делаю что могу... Вы как хотите, а я – курить.
Люси накидывает на плечи свою защитную куртку и устремляется к двери, ведущей на улицу, а проходя мимо Кати словно бы случайно спотыкается, почти падает, опирается на неё, чтобы восстановить равновесие, крепко сжимает плечо, шепчет:
- Ничего, миленький, осталось всего шесть лет, последние годы самые трудные, все так говорят, но как-то справляются, и ты тоже справишься, ты молодец. Папа, кстати, в полном порядке, ему даже жареное есть разрешили, не каждый день, конечно, но всё равно огромный прогресс. И вот эту новость ты не забудешь, всё остальное да, но про здоровье отца вполне можешь помнить, делу это совершенно не повредит.

***

Когда Катя, расплатившись, выходит на улицу, кудрявая женщина в солдатской куртке, прикуривает вторую сигарету от горящего фильтра первой, и руки её почему-то дрожат. Надо же, - думает Катя, - оказывается, экскурсоводы тоже волнуются, по крайней мере, в паузах между выступлениями; я-то думала, они быстро привыкают.

***

- Осталось всего шесть лет, - говорит Ари. – Кажется, это ужасно долго, но если вспомнить, что прошло уже четырнадцать, шесть – это совсем не страшно, дождёмся. Обязательно дождёмся, ты слышишь, Райка? Мы с тобой ещё молодые, Катька – тем более. Вернётся – отлично заживём.

***

- Что-то я сегодня разошлась, - удивлённо говорит Катя. – Уже четвёртая картинка, ты меня слышишь, кот? Четвёртая, гордись! Ты живешь с настоящим трудоголиком. Знаешь, что такое настоящий трудоголик? Это такой специальный полезный придурковатый человек, который идёт якобы гулять, развеивать по ветру свои печальные мысли, а вместо этого втайне от самого себя кругами, как акула к жертве, подбирается к художественной лавке, покупает там полдюжины холстов и потом, высунув язык, красит их всю ночь до рассвета, при том, что в рабочих проектах конь не валялся, а значит, придётся нам с тобой завтра встать пораньше, бедный ты мой зверь. А уж я какой бедный...
Кошка внимательно слушает Катю, вполне бескорыстно наслаждаясь звуком её голоса, но и невольно прикидывая, следует ли из этого длинного монолога, что сейчас ей выдадут дополнительную порцию курятины, или придётся идти спать натощак.
- Папа в таких случаях говорил: «Что ж ты без пирога в кровать лезешь, во сне тебя небось никто не покормит», - вспоминает Катя. – Всё-таки очень жаль, что на самом деле его никогда не было, а ещё жальче, что нет прямо сейчас, и никто, ни одна живая душа, не выдаст нам с тобой по пирожку. Сами, всё сами! Ладно, у тебя есть курица, а у меня... Да, негусто, - вздыхает она, открыв почти пустой холодильник. – Но вполне можно вообразить, будто мы – англичане. И состряпать бутерброд - нет, пардон, всё-таки сэндвич! – с огурцом. Благо остался отличный огрызок. Заварить, что ли, по такому случаю чай? Пять утра, самое время устроить себе файв-о-клок.

_______________________

Это внеочередной текст. Использованы темы: история про воспоминания, всамделишные и не очень (точно леина), Кто-то тут не так, Конечно, расскажу, ты же всё равно ничего не запомнишь и Имитация любимого города в обувной коробке (не помню, чьи). Рецензентов не назначаю, у кого есть время и желание, приходите в комментарии, поговорим.

Link | Leave a comment {28} | Share

txt_me

Про "рыбу моей мечты" от kemlivaja

Apr. 28th, 2016 | 08:08 am
posted by: sap in txt_me

Как-то в этой игре пока все тексты о разрушительной силе внимания Кого-То-Чего-То-Очень-Сильного. Результаты разные, а внешне разрушения выглядят очень одинаково.
Так долго всматриваемся в бездну, что уже должны на ней жениться (с) тема из chingizid).
Женитьба или нет, но игра в одной команде с бездной для игрока так и выглядит: в свою жизнь и даже уже не жизнь, если у него все хорошо, тебя только слепой случайно пустит, да и то едва дальше порога.
А вот обреченный, несчастный, дела которого пошли совсем не так, будет использовать тебя как шанс. Вдруг ты не только курьер, вдруг еще и ревизор или (о, чудо!) сам исполнитель. И, может, ты посмотришь и увидишь, как тут все хорошо и мило. И откажешься от своих разрушительных планов. Встреча пройдет немного натянуто и истерично, щеки в муке, послание сжевала собака, как часто и проходят сумбурные импровизации последней надежды. Но юный курьер останется в полном восторге. Возможно, своим поведением подарив обреченному спокойные и вполне счастливые пару оставшихся дней. И это, кстати, чрезвычайно милосердно.
А юный курьер вскоре и сам сделает свой выбор: понять, что это не ошибка, или поверить, что это ошибка. Тем более, что он и сам давно догадался, просто принять не мог, что все так прозаично: нет бомбы и даже хотя бы мышеловки. Понять, кто твой работодатель, или продолжить верить, что это юэспиэс-почтароссии-диэйчэл-итп.
Впрочем, это как раз не имеет особого значения. Фантазеров, желающих в нее всматриваться и всматриваться, у бездны много.
Очень лаконично и сильно рассказанная история. Деталями выписано так много, что наивный главный герой, насытив текст своими монологами, совершенно не сбивает с толку. Подозреваю, что я далеко не все символы понял, но особенно, конечно, прекрасен костяной шарик для кегельбана, ломающий безумный рогатый мох.

Link | Leave a comment {13} | Share

txt_me

Apr. 27th, 2016 | 01:49 pm
posted by: asia_datnova in txt_me

Собираю темы!

Link | Leave a comment {13} | Share

txt_me

рыба моей мечты

Apr. 26th, 2016 | 11:41 pm
posted by: kemlivaja in txt_me

рубик звонит в дверь —  звонок высоко, приходится прыгать, палец соскальзывает, поэтому трель выходит отрывистой, нервной, с одышкой ("кто там — доставочка"). дверь открывает худая хмурая блондинка с гигантской каменной грудью и понуро висящей на нижней губе сигаретой. она неприветливо щурится сквозь дым и выжидающе молчит. рубик воздевает вверх коробку и планшет с ведомостью — двумя руками, как в молитвенном экстазе, в каждой по дару. блондинка выводит на планшете ряд резких узелков, ее ноздри хищно раздуваются, как капюшон кобры. в глубине квартиры что-то падает и бьется, на последнем узелке ручка с визгом рвет тонкую желтую бумагу, дверь с грохотом захлопывается перед носом рубика. рубик мечтательно думает: «вот бы там была бомба, да, да, маленькая бомба», тупо смотрит на облупившуюся краску, зачем-то ковыряет ее ногтем и тихонько говорит «ппааххх», затем садится на велосипед и едет дальше — вниз по улице. впереди еще пять адресов, в корзине на багажнике – пять свертков.

рубику нравится его работа: знай себе крути педали да стучись в двери, где тебе пусть и не всегда рады, зато всегда ждут, раздавай конверты, коробки, пакеты (большие и малые — как медведицы), и думай, что там внутри — в конвертах, конвертах, пакетах, а главное — за дверями, дальше которых его никогда не пускают. каждая доставка — целая жизнь.

вот дубовую дверь с номером сорок два распахивает гранд-дама, древняя, как ящер, сморщенная, как урюк; из-за двери тянет вишневым пирогом и сыростью. гранд-дама степенно выводит величавую подпись с вензелями, снисходительно кивает и запирается в своем двухэтажном пенале с наверняка затертыми обоями и окнами, наглухо закрытыми бархатными портьерами, — там она дрожащими артритными пальцами вскрывает конверт и вытаскивает любовное письмо от такого же древнего ящера (да, да), с которым делит сладкую горечь невозможности будущего последние сорок лет. рубик цыкает велосипедным звонком и лихо мчит прочь от ящеров, их усохших соблазнов и вишневого пирога.

железную дверь без номера открывает слепой мужчина: ему приходится вставлять карандаш в пальцы и прижимать руку к планшету, чтоб подпись была ровной. мужчина рассеянно улыбается, немигающе смотрит поверх рубика и норовит неловко погладить его по голове («славный малый, ты очень славный малый»). рубик не считает себя славным, прикосновения слепца ему неприятны, зато можно беззастенчиво заглянуть за спину и жадно рассмотреть прихожую: темно-серые стены, густо увешанные женскими портретами и трофейными рогами. все рога разные, женщина — одна: яркая брюнетка с капризными наливными губами, изогнутыми в презрительной усмешке. мужчина осторожно берет в руки тяжелую коробку в крахмалистой упаковке, нежно ощупывает ее и трясет, снова улыбается: внутри гулко катается что-то надежное. рубик засовывает нос еще дальше за порог и видит огромный холл. его стены также плотно покрыты портретами и рогами — словно безумный мох, они уходят вверх, на второй этаж. рубику нравится думать, что в коробке лежит большой костяной шар для боулинга — хозяин будет запускать его в пустой холл и доверчиво идти за ним на звук, потому что куда же ему еще идти. железная дверь тихо щелкает языком, рубик стоит перед ней еще минуту и уходит — сегодня коробка не будет открыта, он это знает.

железные двери, деревянные, обитые дерматином (с поролоном и без) и со стеклянными вставками, с почтовыми ящиками и мутными глазками, медными табличками с именами и неряшливыми безымянными цифрами, богатые, бедные, надежные, худые — каждый день они открываются рубику ненадолго и лишь для того, чтобы жадно выхватить коричневые свертки из его рук. конечно, ему хочется прежде заглянуть в них, но откуда-то он и так знает, что внутри, а то что кроется за дверями, интересует его гораздо больше. рубик воображает себе, как его приглашают в дом, предлагают присесть, выпить чаю, принимают пальто и фуражку, спрашивают имя, учится ли он, где его родители, есть ли у него девушка и был ли он уже в новом кинотеатре на площади, но дальше «хорошего дня» он никогда не заходил.

(впрочем, однажды молодая женщина улыбнулась ему, принимая большой хрустящий сверток, и рубик долго кружил по кварталу, дрожа от возбуждения и ударов брусчатки по колесам, пытаясь успокоиться, и думал: «там должно быть платье, пожалуйста, длинное шелковое платье», а через три дня снова увидел ее, выходящей из дома. на ней было шелковое платье (новое ли — не понятно, не разглядеть) и длинные перчатки, за локоть ее цепко держал мужчина средних лет. и рубик потом долго еще ждал посылки на их адрес, мстительно представляя себе, что в ней окажется мышеловка, которая сработает, как только один из них откроет пакет, но больше посылок не было;

а еще — совсем недавно — он долго стоял в темной прихожей и мялся с ноги на ногу, ожидая, пока выйдет хозяин, и даже почти прокрался на свет из теплой кухни, где на него выскочила толстая женщина в черном платье и замахнулась на него тряпкой, но тут заметила коробку в руках и почти ласково вытолкала его на улицу громадным животом. там рубик твердо решил, что в коробке должны были быть чашки, тонкие дорогие фарфоровые чашки, и тут же услышал за дверью звон)

рубик крепко держит руль, под ним уютно стрекочут спицы, в корзине подрагивает последний сверток на сегодня, отвезет его — и можно будет отправиться к себе, перед сном представлять все дома, в которых так и не побывал. библиотека в доме хмурого старика, которому привез складную удочку, нежная гостиная в мансарде непрерывно кашляющей женщины, расписавшейся за спортивный купальник, просторная кухня в доме толстухи, пахнущая корицей и дегтярным мылом — и везде он желанный гость и добрый друг. рубик оставляет велосипед у шлагбаума и долго идет к тяжелой двери мимо железного забора, за которым с лязгом цепей и зубов мечутся породистые церберы. от коробки в руках неприятно пахнет — кажется, рыбой. рубик думает о том, что рыбу посылают мафиози, когда хотят предупредить о скорой смерти за дело, слушает остервенелый лай псов и с нервным смешком думает, что посылка наверняка по адресу. бронированную дверь открывает рыжая женщина в брюках, ее щеки и руки в муке. из-за ее спины выскакивает кряжистый лабрадор и валит рубика на пол, как кеглю. женщина хохочет, поднимает  его, скороговоркой выпаливает: «простите, заходите, что же вы стоите, холодно, лорд, фу!» и затаскивает рубика внутрь,  ведет его длинным коридором  в большую светлую столовую, усаживает за стол, спрашивает, будет ли чай (что за глупости, конечно, будете), и уходит, оставляя рубика одного. рубик ошалело осматривается (так далеко он еще не заходил), беспомощно моргает и не знает, куда себя деть: белокипенная скатерть на столе (впрочем, с деликатным рубиновым пятном – от вина или варенья), бесконечно длинные стеллажи с книгами (засунутыми кое-как — их явно читают), картины, пластинки, игрушки на полу, цветы в вазах — все это кажется рубику таким живым, знакомым и одновременно далеким в своей несбыточности, что ему хочется упасть на пол и плакать, уткнувшись лицом в длинный мех шерстяного ковра. в столовую возвращается женщина, ее щеки все еще в муке, но руки чистые. она несет поднос с фарфоровыми чашками (должно быть, точно такими же, как те, что разбились на кухне, куда рубика когда-то не пустили). за чаем она спрашивает про родителей (нет), про девушку (нет), про учебу, дела и кинотеатр (нет, нет, нет). за стенкой хлопает в дверь, и в столовую входит смуглый мальчик лет шести, а за ним такой же смуглый мужчина, он говорит: «всем привет, у тебя лицо в муке». «правда?», удивляется женщина и добавляет: «а у нас гости», тянет всех к столу и говорит: «давайте пить чай, это рубик, он принес нам посылку, кстати, где она, лорд? о нет, лорд», и снова убегает, а рубик сидит за столом, тихо пьет остывший чай, шевелит пальцами наконец согревшихся ног и думает: «какие к чертовой матери мафиози, господи»,

а через три дня он останавливается у газетного киоска, пытаясь выкорчевать из жирной цепи складку брюк,  видит заголовок: «молодой бизнесмен найден мертвым на берегу городского канала» и фотографию на первой полосе. лицо рубика пылает, он с силой рвет ткань, выкидывает из корзины конверты, коробки, пакеты, и бесконечно долго крутит педали, думая: «там должна была быть ошибка, пожалуйста, большая, большая ошибка».


_______
на всех парах, на хвосте последнего троллейбуса №14, идущего в дэпо!
сыграли "неопытный почтальон" от sap (прямо ох как меня эта тема сыграла)
и "картонный гробик и глубочайшее понимание бытия" от garrido_a (в котором, впрочем, должны были быть похоронены совсем другие вещи!)

генератором случайного всего ход передается asia_datnova, а рецензию прошу у sap

Link | Leave a comment {20} | Share

txt_me

На текст "some were born for endless night" от vinah

Apr. 26th, 2016 | 04:24 pm
posted by: varjanis in txt_me

      По мне так больше всего это похоже на страшную сказку с оптимистическим началом и жутким концом, про который знаешь, он жуткий, хотя и не понимаешь толком, в чём заключается жуть. Чисто интуитивная такая жуть, зато в полный рост.
      Сначала герои радостно идут совершать подвиг. Понимают, в чём он состоит и зачем лично им это надо. Знают, куда им нужно попасть, каким способом и с применением каких инструментов этот свой подвиг совершить. Рутинная такая задача, в меру смешная (им самим, мол, всё как всегда, сейчас быстро управимся), в меру лёгкая, не отягощающая. Бояться нечего, беспокоиться не о чем, всё в порядке. Так в страшных сказочках обычно вступают под сень тёмного леса, ещё не чуя подвоха.
       Потом начинается Уильям Блейк, и поначалу всё тоже вроде бы под контролем: ну городок, ну погулять с Евой-Лоттой четырежды в сутки, выпить вина на крыльце, насобирать объявлений, обратить внимание на одни, висящие «почти на каждом столбе: заламинированные, тщательно вколоченные в тугую дубленую древесину строительными скрепками» (и на этом месте лично у меня как у читателя звенит первый тревожный звоночек - что-то какие-то подозрительно нарочитые эти самые объявления), решить с них и начать.
       Очень понятно и достоверно описаны теория и технический процесс избавления от этой самой «мучительной, беспокойной, отяжеляющей любви, оградителями всего живого от негативного воздействия которой мы, по сути, и работали». На этом месте невольно задумываешься, какой же в таком случае мощи чёрная дыра возникает от такой же любви, направленной на человеческое существо, и думать об этом жутко, но это уже совсем другая история.
       Окончательно жутко и уже почти понятно, что все мы попали в ловушку, лично мне как читателю становится на словах «у Блейка ад работал на вход, как пылесос или как черная дыра – затягивая все внутрь, но ничего не выпуская наружу». И уже совсем не удивительно, что именно «в этот момент к нам пришел Уильям Блейк». То есть окончательно пришёл, всё, попались.
       На этом месте у меня случился переход, про который я не могу не сказать: после него у меня возникает знакомое по всем Таниным текстам ощущение, отсутствию которого я удивлялась всю первую треть текста: ощущение надрыва, гвоздя, который втыкают в середину ладони и потом весь текст ведут им вверх, до самой впадины у локтя, а туда утапливают напоследок, и избавляйся от него сам, как хочешь. Сможешь достать за один раз, чисто и хорошо - рана затянется мгновенно. А если будешь долго возиться, пачкать кончики пальцев в собственной крови, разбрызгивая её на всё, что вокруг, заживать будет долго, неохотно, может, даже загноится, впрочем, не сильно. Это не та рана, которая может тебя убить, скорее та, которая сделает живее, просто нет гарантии, что быстро и легко. Зависит от тебя самого, насколько чисто и честно (по отношению к самому себе, конечно) отработаешь с самого начала.
       Первая же треть ощущалась так, как будто просто берут кровь из вены: давайте левую руку, сжимайте-разжимайте ладонь, не бойтесь, это совсем быстро. Возможно, останутся синяки, особенно если будете дёргаться, но и они быстро сойдут. Возможно, этот переход как-то коррелирует с переходом сюжета в «жуткую» стадию. Я не очень понимаю, как это работает.


       На вопрос «почему этот проклятый кот начал воспроизводиться?» у меня нет чёткого ответа. Текст очень логично выглядит бредом, и я не могу с уверенностью уловить, где этот бред находится под авторским контролем, а где нет, ибо бред достоверен и выглядит органично: да, так всё и должно быть. Но мне кажется, что воспроизведение кота и есть суть ловушки: Ульям Блейк как «привратник ада» и невольный носитель этой «вселенской любви, которая обрушилась на него вся целиком и немыслимо его тяготит» выступает приманкой. Вся эта разрушительная, уничтожающая любовь как сила тоже хочет жить, и неведомый этот механизм защищается, как умеет, в данном случае загоняет своих условных противников в ловушку и пытается обезвредить. По концовке лично мне не до конца ясно, но вроде бы героям удаётся избежать печальной участи, хотя ощущение, что всё закончилось плохо, не пропадает. «Кто хозяин этой оравы зверей, суммарно тянущих на 25 тысяч? И необходимо ли нам будет встречаться с этим хозяином?» Кажется, что это совсем не условная хозяйка Ульяма Блейка, очень непонятная личность в этой истории, которая теряется из виду и, кажется, тоже была элементом ловушки, отработавшим, как требовалось, и тут же исчезнувшим. «Я никогда вас не забуду. Я всю жизнь буду вас помнить», - со слезами говорит она героиням, а на следующий день уже отмахивается: «Нет, я не знаю ничего, какое вчера, кто нашел? Просто нашли, отстаньте, мой кот со мной, перестаньте мне звонить».
       В общем, не хотела бы я встретиться с хозяином этой оравы зверей. Ой, не хотела бы.


(Должна заметить, что очень сложно и, да, _муторно_ было пытаться уложить текст в голове и что-то связно про него сказать, так что всё это очень субъективное мнение из-за завесы какого-то мутного марева в сознании.)

Link | Leave a comment {2} | Share

txt_me

В контакте

Apr. 25th, 2016 | 09:24 pm
posted by: ananas_raz in txt_me

"Введите любое имя" – рекомендует программа, но Яна не вводит Толика, зачем. Его лицо на групповой фотографии где-то сбоку, обречённо-нечёткое, как снимки кометы, переходит в зернистую цифровую туманность, "шум" – так называют это фотографы.
Впервые он появляется, когда Яна с подругой едут на море. Толик заходит в купе, на нём парадная солдатская форма. Подруга Яны поит его чаем как-то подозрительно по-старушечьи, по-викториански благодушно, и расспрашивает про первую увольнительную, и Яна догадывается, что подруга назначает Толика ей. Это оскорбительно. Яна зло читает, забившись в угол, но сосредоточиться не может. Понятно же, что у неё с Толиком совершенно ничего общего, но его форма, её светлая коса, купе, поезд, чёрт возьми, поезд, проглотивший их как удав … "Надо было брать плацкарт" – думает Яна, - в плацкарте ты свободен". Аллка выходит за сигаретами, Толик торопливо глотает, и явно собирается с духом, чтобы сказать какую-нибудь очередную глупость. Ну, ну, скорей уже. "Можно вас поцеловать?", и поспешно добавляет: "Как сестру". Конечно нельзя, идиот.
"И главное, ему совсем не хотелось целоваться, - говорит она потом Аллке, - я же видела, не хотелось". И они ещё некоторое время говорят про Толика, что он вроде бы и не дурак, просто у них там, в армии, такой кодекс, у них там крыша едет на тему поцелуев, ну и формат, конечно, располагал: увольнительная, поезд, купе.
Потом они внезапно встречаются на Соколе. Он, оказывается, поступил в МАИ, и говорит совсем по-московски, с интеллигентным "г", утрамбованным как городской снег. А у неё, ну надо же, как раз лишний билет на балет "Спартак" с Микаэлом Азовским. Она уже целый год в Москве, а всё ещё не была в Большом. Оказывается, что там, в театре, слишком жарко, а она почти в унтах и дико завидует эльфийской лёгкости кордебалета и не верит, что там происходит какая-то война между легионерами и рабами, потому что и те и другие – одинаково голые, пока она страдает здесь в своих унтах. И Толик, кстати, тоже с ними заодно – в чём-то лёгком, столичном. В антракте они говорят о том, что слава Микаэла Азовского неоправданно раздута, и что он не даёт пробиться молодым, и что Красса мог бы вполне станцевать тот парень в трико горчичного цвета, видно же сразу: отличная техника, и Толик находит в программке его имя: "Иванов" "Вот так просто, "Иванов"? – удивляется Яна, - ну надо же! Так просто, так скромно!"
А в конце спектакля все встают и долго-долго хлопают, и они с Толиком тоже. И слышны крики "Браво Азовский!", или просто "Браво!" (кричат здесь тоже как-то по- особенному, с ударением на последнем слоге – "БравО", и тут вдруг Толик тоже кричит: "БравО! Браво Иванов!" - и сразу несколько удивлённых лиц поворачивается к ним, и Яне кажется, что кошачьи глаза Микаэла Азовского вспыхивают зелёным огнём. "Прекрати, не надо",- шепчет она Толику. Так они переходят на ты.
А потом он полгода, ходит к ним с Аллкой в общагу пить чай, и носит им отрезы кумача и мешковины с кафедры. (Он кем-то там на кафедре, и это всё что у них там есть, они же инженеры) Кумач для столов на комсомольских собраниях, мешковина - для тряпок, - он говорит, кафедра не обеднеет, у них этого полно.
Мешковиной они с Аллкой красиво задрапировали старый шкаф, из кумача пошили сумки, потом – штаны-бананы, потом – лихо простроченные курточки. Потом вдруг изменилось всё.
В переходах продаются огромные портреты Пугачёвой, и если всмотреться, говорят, там у неё в волосах, в каком-то локоне можно разглядеть профиль Сатаны. В Иностранке стоят тихие решительные женщины с плакатами – они бастуют. В какой-то из газет Яне неожиданно попадается интервью солиста балета Микаэла Азовского, где он рассказывает, как тяжело ему пришлось в Большом последние годы. Его, оказывается, травили в театре, он подумывал о самоубийстве. Спустя неделю она узнаёт, что Азовский умер – не выдержало сердце. Яне неприятно, но она живёт себе дальше и Толик, крикнувший когда-то "Браво", тоже видимо где-то живёт.
А потом внезапно оказывается, что Яна и Толик работают вместе в каком-то холдинге, который постоянно разоряется и, поменяв имя, вновь восстаёт из пепла, и он женат, а она замужем, но оба легки настолько, что словно две щепки поднимаются и опускаются на этих волнах процветания и разорения – оба зарабатывают не слишком мало и не слишком много - таких никогда не увольняют. Они подолгу курят в коридоре, рассказывая о жёнах мужьях и детях, пока фирма, наконец, не разоряется окончательно и они не теряют друг друга надолго.
А потом он исчезает. Так он появляется в её жизни опять, - она узнаёт в интернете, что он исчез. То и дело она натыкается на его фото, (в таких объявлениях фотографии как назло самые беззащитные, с рыхлыми, осыпающимися в пустоту улыбками). Его ищет дочь и бывшая жена. Говорится что-то о долгах и угрозах, подозревают месть, либо самоубийство. Яна так и не познакомилась с женой Толика, но помнит, как он рассказывал про неё что-то забавное. Что, мол, непонятно, как женщины могут жить, не зная толком, как устроена электрическая лампочка. (Яна, как и жена Толика, не подозревала, что из лампочек выкачивают воздух) Вот тогда-то и выяснилось, что Толик знает устройство всего: часовых механизмов, телефонных коммутаторов, водонапорных башен…
И тут она понимает, что он не мог никуда исчезнуть. Тот, кто так подробно знает этот мир не пролезет в игольное ушко пустоты. Он не исчез, а просто сбежал – догадывается Яна.
А потом она видит то видео. Оно постоянно попадается ей, но она его не открывает, потому что не интересуется политикой, но оно словно гоняется за ней по сети, то видео, и она открывает. И видит Толика. Он в какой-то униформе, ей очень стыдно, но она не может разобраться на чьей он стороне, потому что запутывается в терминах: наёмники, боевики, армия, бандиты, - а это просто недопустимо, ведь она образованная женщина, у неё есть определённые убеждения и чёткая позиция, пора бы уже запомнить, кто из них кто. Или спросить мужа или сына - они не путаются - но тогда придётся объяснять про Толика, а объяснять там совершенно нечего, ну совершенно. Там, на видео, небольшой отряд, попавший в плен, и кто-то раз за разом, приказывает им падать на колени и вставать. "Ну и ладно – думает Яна, – он же был когда-то в армии, он же знает, что это так принято: лёг-отжался. Да что там в армии, вот они ехали когда-то на картошку и там физрук тоже почти такое же им устраивал, (ей вспоминается студенческое словечко "мурыжил"), и ничего, и ничего. Но там, на видео, шеренга пленных, и у них за спиной зимний сухой кустарник, а в том месте, где стоит Толик, сухая ветка упирается ему в спину и в шею. Ветка почти протыкает Толика каждый раз, когда он вместе со всеми падает в грязь. "Вот что плохо, - понимает Яна, - то, что он не отклоняется, не сделает полшага в сторону, а продолжает натыкаться на чёртову ветку" Понятно, что не хочет никого злить, не хочет делать лишних движений, чтобы не привлекать внимания, но ветка уже выделила его из всех, она словно указывает на него крючковатым пальцем.

Яна теперь вынуждена целыми днями решать, как должен поступить Толик. Иногда ей кажется, что он всё делает правильно. Сильные люди тоже часто подчиняются обстоятельствам, ожидая удобного момента. "Может быть, он давно уже сбежал оттуда, или их всех обменяли, весь отряд" – думает Яна. А ещё она думает, что правильный ответ можно высчитать. У него там мало времени, а у неё здесь полно, чтобы всё взвесить. Если учесть всё всё всё: погодные условия, настроение в войсках, политическую обстановку, то можно представить, будет ли Толиков шаг в сторону смертельным. Она начинает высчитывать, но тут в голову лезет непонятно что: распечатки на ксероксе, фото рок-групп, впаянные в брелоки, мешковина, кумач, и,- самое смешное, - она сама, ну или они с Аллкой, они тоже где-то в этой бухгалтерии.

- Ты идёшь? - спрашивает из спальни муж
- Да, да, иду - отвечает Яна, вращая колёсико мышки

Там, на экране Толик ищет, где бы снять дачу для мамы, рассказывает о своей коллекции гитар, пишет смешное о ссоре своих близнецов, объявляет набор в изокружок. Яна нажимает на маленькие голубые сердца под каждым статусом.
Она просматривает то видео ещё раз и теперь ей кажется, что Толик всё-таки постепенно отклоняется влево, и орущий солдат, наставивший на него автомат, не обратит внимания, на то, что ветка уже не врезается ему в шею, а значит Толик вот-вот вновь станет неотличим от остальных. Что бы там их ни ожидало, это лучше, чем удостоиться страшной личной судьбы – думает Яна, и выключает компьютер.
___________________________________________________________________________________
На тему varjanis "Да за мной по всему Интернету бегает этот баннер"

Link | Leave a comment {13} | Share

txt_me

Apr. 24th, 2016 | 11:33 pm
posted by: kemlivaja in txt_me

хитрая татьяна и ее провидение решили, что мне водить
тем мне, тем!

Link | Leave a comment {15} | Share