?

Log in

txt_me

Every man and every woman

Feb. 5th, 2016 | 09:52 am
posted by: sap in txt_me

Интересно, а что я помню?
Ни своего имени, ни своей профессии я не помню. А.М. говорит, что я был творческим человеком. Великим писателем или поэтом или режиссером, например. А.М. утверждает, что говорю я очень красиво. Но, может, я был профессиональным вруном. А, может, наоборот, совершенно непрофессиональным. Мне трудно это понять. Об окружающем меня мире я тоже ничего не помню.
У меня была дочка, кажется, у меня была дочка.
Мне часто снилась кудрявая девочка лет пяти или семи или десяти, она звала меня папа, а я называл ее малыш. Очень информативно. И очень обидно. Я ее, кажется, люблю.
В моем положении вообще много обидного, даже новую информацию, например, я тоже как-то странно усваиваю. Никак не могу запомнить ни названия города, в котором находится мой приют. Ни даже имени А.М.. Вот А.М.– и все.
И вообще мало что запоминаю.
А.М. говорит, что все не так страшно, Что нельзя забыть навыки, что бы ни случилось, навыки забыть нельзя. Поэтому он меня постоянно тестирует, что-то показывает, задает какие-то вопросы, заставляет что-то делать.
Понятно, что руками я не работал. Навыками тут даже и не пахнет. Более безрукого человека, чем я, мир, кажется, не рождал. Я даже поднос с едой в столовой могу на ровном месте уронить. Нож и вилка – мое наказание. Безрукий совершенно.
Хотя кое-что, на удивление, руками я делаю и довольно хорошо. Как-то мы с А.М. смотрели по нашему обыкновению слайды. И я увидел ее. Это называлось «домра». Название мне ничего не говорило. Но мне она была нужна.
Прошло сколько-то времени. Не знаю сколько, со временем я теперь тоже совершенно не в ладах. Но А.М. ее принес. Я потрогал струны, немного подстроил и заиграл, вызвав у А.М. невероятный и совершенно неподдельный восторг. Заиграл, ненавидя неловкие задубевшие пальцы, скрипучие суставы и свою бестолковость.
Играл какую-то неизвестную шазаму ерунду. А.М. сколько ни пробовал, ни одной знакомой мелодии не нашел.
Ничего страшного, сказал А.М., дочка и домра есть – уже очень хорошо, ты, наверняка, великий музыкант. Ушел радостный, а потом две недели ходил серый и злой. И больше к этой теме не возвращался.
А потом мне приснился сон.
Мы с дочкой шли на маленьком катере по серому и неуютному морю. Погода, бывшая в самом начале нашей прогулки прекрасной, внезапно резко испортилась, поднялся ветер, стало страшно, очень страшно. Мы спешили к берегу. Уже почти дошли до своего причала, как наш катер все-таки накрыла огромная серо-фиолетовая волна. Очень непростая волна. Вся свет и сияние, я ее вдохнул, и легкие наполнились такой необычайной радостью, что я на какое-то время забыл, что я не один, что со мной ребенок, которого надо спасать.
Это было что-то вроде сна во сне. Абсолютно несвязное геометрическое послание, в котором содержалась бесконечная мудрость и очень точное знание буквально обо всем на свете. И голос: «А зачем ты с ней пошел?» И мой ответ: «Я всегда поддержу ее, даже если я с ней не во всем согласен».
А потом я услышал, как дочь кричит мне что-то.
С трудом вырвав себя из объятий сна, я вынырнул, волны перекрывали горизонт, видимость минимальная. В какой-то момент мне удалось угадать с волной, она подняла меня на свой гребень. И, прежде, чем рухнуть обратно в темную бездну, я увидел дочкину шапочку, плавающую метрах в тридцати-сорока от меня. И проснулся.
Я все рассказал А.М..
Он пробормотал себе под нос что-то вроде «бывают и просто сны». Больше ничего.

Прошло много времени. А.М. ходил печальный, я играл на домре никому не известные мелодии, которые, похоже, сам же и сочинял. Дочка почему-то совершенно перестала сниться. На душе было пусто, как в конце ноября.
А.М. пробовал бороться с внезапно накатившим на меня безразличием разными методами, и, в конце концов, посоветовал посочинять песни. Или хотя бы стихи, начать просто со стихов. У А.М. новая старая гипотеза. Он снова считает, что я – поэт.
Я мучился несколько дней, но сочинил. И тем самым, кажется, доказал А.М., что уж кем кем, а поэтом я точно не являюсь. Получились безобразные, совершенно детские стихи на очень красивую тему:

Бывает люди говорят о том, чего нет,
Мол, в мире есть одна звезда, волшебный её свет.
Он весь любовь и волшебство. Согреет и спасёт,
И в каждый мир, и в каждый дом надежду принесёт.

Но слишком далека она, и миллиарды лет
Встречает только пустоту её волшебный свет.
И через миллиарды лет, сквозь пустоту и тьму
Она несет волшебный свет, не видный никому.

Бывает люди говорят о том, чего нет,
Мол, в мире есть одна звезда, волшебный её свет,
И через миллиарды лет, сквозь пустоту и тьму
Она несет волшебный свет, не нужный никому.

Но А.М. это не убедило. Он остался в совершенном восторге от стихов.
Это, наверняка, песня, утверждал А.М., надо сочинить ее, надо положить эти слова на музыку.
Я положил. Ля-минор – Ре-минор – Ми-мажор. Самый унылый и пустой шансон, который только можно себе представить. Песни подростков в подворотнях и пьяных дембелей через папироску.
А.М. послушал, сказал, очень хорошо. И ушел. Как мне тогда показалось - навсегда.
Никто мне так и не рассказал, куда он делся.
Да и вообще ко мне в приюте стали относиться как-то прохладнее. Нет, хуже не стало. Кормили все так же прекрасно, были внимательны и любезны, но никто больше не заходил ко мне в гости, никто мною не занимался. Терапию, бывшую и до того чисто символической, и вовсе отменили.
Я был предоставлен самому себе.
Радости в этом не было никакой, очень грустно и уныло.

Но однажды я проснулся с совершенно ясным осознанием, что в моей песне не хватает одного куплета. И записал его:

Бывает зла и холодна ночная пустота,
И не видна сквозь пустоту волшебная звезда,
А ты гори, а ты сияй сквозь пустоту и тьму,
Но не гаси в себе свой свет, не нужный никому

Куплет был так же ужасен, как и предыдущие.
Я просмотрел всю песню снова. Прости, малыш, был груб и критиковал твою песню, как свою. Для пятнадцати лет просто великолепно.
Оделся.
Открыл дверь.
Прошел по длинному коридору.
Вышел во двор.
Прошел через ворота.
Там меня ждал А.М.. Что? Вспомнил? Осилил наконец письмо полностью?
Да, вспомнил, осилил, и теперь точно знаю, куда иду.
Но вслух ничего не сказал.
Я уже не в приюте, и с привычкой болтать с самим собой надо завязывать.

***
Согласно внутреннему дедлайну надо уже выложить.
Хотел написать на самую сложную тему, взял "Вири о-папа, товене, товене" от stoshagownozad, но от иврита в результате остался только написанный справа налево сюжет, а заиграла почему-то заглавная тема, но, наверно, не только в Танином прочтении, что, собственно, и подразумевалось.

Link | Leave a comment {12} | Share

txt_me

Пять тонн сухпайка

Feb. 3rd, 2016 | 02:42 pm
posted by: chenikh in txt_me

— Кэт? Серьезно? Ребята, как вы с такой фантазией порядочными кораблями командовать собрались?

Корвет с лаконичными позывными (нет, ну правда, кто в наше время называет корабли — «Кэт»?) и без бортового номера завис у нас над кормой и суровым женским голосом вежливо, но непреклонно требовал стоять смирно. Я затосковала: заказ был таким хорошим. Пять тонн сухпайка, списанного одним ушлым майором с армейских складов федералов. Большой заказ, большой гонорар. И погулять хватит, и в фонд Черного Пеши упадет сумма, которой нам уже давно не хватает для покупки варп-движка. Я как раз недавно присмотрела отличный вариант на черном рынке.

— Вы кто вообще, ребята? Бортовые номера где? — бормотала я, завешивая корабль и готовясь к стыковке.

Выбора у меня особого не было. Бортовые орудия Кэт были видны невооруженным взглядом и не вызывали желания вступать с ними в близкие контакты. А рядом ни метеоритного потока, ни кротовой норы, ни черта лысого нет, чтобы даже попытаться смыться. По скорости мне с корветом пока не сравняться. И вообще, буду дергаться, прибьют ненароком. Одно меня немного успокаивало: они просили поговорить, и раз не начали стрелять с разбега, то, может быть, и дальше поостерегутся.

— Кэп, Буги, у нас гости. Возможно, будут танцы. Милая, посиди у себя, пожалуйста!

Последнее это Принцессе. Она, правда, и так последнюю неделю почти не выбиралась из библиотеки. Кризис идентичности, как говорит Кэп. Разберется — выйдет, говорит Буг. Я ничего не говорю, просто переживаю. Если вспоминаю о том, что нужно переживать. Сейчас вот как раз не до того. Тем не менее, это не повод втягивать ее в наши разборки с непонятными корветами. Несмотря на все ее боевые заслуги.

Стыковка вышла мягкая. Корабли качнули бортами и слепились во временное единое целое. Мне бы не стоило бросать рубку, но усидеть на месте было невозможно. Поэтому я оставила автоматы следить за происходящим вокруг, а сама, проверив на всякий случай заряд бластера, унеслась вниз, ко входу. Парни уже должны быть там.

***
Пока двери Черного Пеши расходились, чтобы впустить незваных гостей, я все думала, чего же они хотят. Грабежи, как правило, так не начинаются. Или у меня еще мало опыта? А что тогда?.. Еще меня несколько беспокоило отсутствие бортовых номеров — такого себе даже пираты не позволяют. В наши времена повальной бюрократии и контроля настолько смелые ребята летают обычно только до первого поста.

Кэп и Буг стояли возле входа, я смотрела на них сверху, с мостика, готовая в любой момент рвануть или уводить Пеши, или на помощь. На противоположной стороне мостика, там где лестницы ведут к холодильникам напрямую, я увидела Принцессу. Она была в пижаме, выскочила как была, в левой руке — пистолет. Я погрозила ей кулаком и махнула рукой в сторону кают — уходи. Принцесса мотнула головой и сжала оружие покрепче. Ну что с ней сделаешь?

Первыми вошли два бойца в масках. Встали по краям входа, держа оружие наизготовку. Судя по их виду, команда корвета не очень-то много зарабатывала: машинки вроде неплохие, но вот костюмчики у ребят потрепанные. И, понятное дело, никаких нашивок или других опознавательных знаков.

Третьего гостя я разглядывала с особым интересом: переговоры, если уж они должны состояться, вести будет он. Маски нет, но верхняя часть лица скрыта капюшоном, не разобрать что за птица. Его фигура — невысокий, крепкий, слегка прихрамывает на правую ногу — показалась мне ужасно знакомой. Вспомнить бы…

Капитан сделал приветственный жест рукой, отдавая право вошедшим выбирать язык: хотели поговорить? — говорите. Переговорщик поклонился. Ага, значит, несмотря на отсутствие номеров, этикет мы уважаем.

— У вас на борту находится чужой груз. Мы должны его забрать.

Говорил он на базовой космолингве с легким, почти неуловимым акцентом. И я совершенно точно слышала этот голос. Ну же, капюшон сними!

— Невероятно! — в громком голосе Кэпа прорезалась легкая ирония. — У нас на борту регулярно находятся чужие грузы, мы, видите ли, занимаемся перевозками.

— Но этот груз вы получили незаконно.

— У нас есть подтверждающие документы, — сказал Кэп, еще немного повышая голос. Он нервничал, потому что никакие чертовы документы на таких парней не подействуют, мы не на таможне. — И мы готовы предоставить их любому представителю власти. Вы же представляете власть…?

Кэп сделал паузу, намекая, что хотел бы прояснить, с кем имеет дело. Гость слегка дернул головой, словно у него болела шея, и в этот момент я его узнала.

— Старшина Бетельгейзе!

На последней ступеньке я чуть не грохнулась, но, собравшись, одним скачком допрыгнула до стоящих у входа. Кажется, мне удалось удивить их всех, включая привычно невозмутимого Буга. Бойцы напряглись и направили на меня свои пушки. Не очень-то приятное ощущение. Ну, если он меня не узнает…

— Пилот Хо! — переговорщик наконец откинул свой дурацкий капюшон и оказался именно тем, кого я и надеялась увидеть.

***
Cо старшиной Бетельгейзе (хотя теперь-то его следовало называть капитаном) мы познакомились шесть лет назад. Я тогда ходила пилотом третьего класса на средней руки грузовике «Патахойя Лу». Фактически это означало подай, принеси и дежурь в четвертую смену десять раз подряд, невзирая на все писаные и неписаные правила. Я не роптала: четвертую смену еще называют «сонной», а значит ни одна горластая обезьяна в форме не торчала у меня за спиной со своими ценными замечаниями.

Старшина Бетельгейзе был начальником охраны на Патахойе. И не раз и не два застревал в рубке на мое дежурство. Сначала просто приходил погонять монстров на больших мониторах. Это было тоже не совсем по правилам, но мне не хотелось спорить. К тому же Бетельгейзе не мешал: приходил всегда через полчаса после того, как я заступала (ровно столько нужно пилоту, чтобы сменить настройки под себя, изучить маршрут на смену, внести запись в бортовой журнал, включить музыку и расслабиться), вежливо здоровался, спрашивал разрешения занять правый монитор, надевал наушники, а, сыграв пару сетов, также вежливо прощался и уходил.

Потом мы начали разговаривать, и я до сих пор подозреваю, что теплые чувства старшины ко мне зародились только от того, что я упрямо называла его полным именем и никак иначе. Имя старшины было его главной болевой точкой. Чуть ли не единственной, учитывая, что кроме имени у него практически ничего не было. Враги называли его Бетель, друзьям иногда дозволялось сокращать до Гейзе. Мне рассказывали, что тех, кто называл его Бетой, старшина уничтожал прямо на месте. «Понятно, какая ж альфа такое унижение стерпит!», смеялись у него за спиной пилоты, что меня жутко раздражало. В лицо бы попробовали, умники, да кто ж с Бетельгейзе связываться смелый.

Я не искала благосклонности начальника охраны, но человек, чье имя состоит из сдвоенной гласной и восклицания, по моему мнению, вообще не должен судить о том, как кого зовут. Бетельгейзе — красивая звезда и красивое имя, а что оно женское и вообще «какой идиот в наши времена называет детей по звездам», так кому какое дело?

А еще я поладила с его кошкой.

***
— Ну что же, давайте разбираться.

Черный Пеши невелик, в качестве переговорной у нас обычно выступает библиотека. Туда мы втроем и отправились. Капитан Скорски, капитан Бетельгейзе и я — предположительно, в качестве гаранта спокойствия для обеих сторон.

Ситуация вырисовывалась странная. У нас был честный заказ на доставку груза на Криту. А команда капитана Бетельгейзе получила предложение у нас этот заказ отжать, как ворованный, и тоже — доставить на Криту. И договаривались мы с одной и той же персоной — Шолки Шизом, что делало всю эту историю совсем уж дикой. Шолки, арктурианец сонского происхождения, был, конечно, отчаянным жуликом, но репутацией дорожил. И такой риск? Ради чего? Ради двух десятков контейнеров с сухпайком?

После того, как мы выяснили все немногочисленные, в сущности, подробности, в библиотеке воцарилась тишина. Капитаны молчали, глазами высверливая друг в друге дырки и явно подозревая друг друга в некотором вранье. Я смысла в продырявливании Скорски и Бетельгейзе не видела, верила обоим, а потому просто пялилась в потолок.

— Может, ошибка все-таки? — мне наконец надоело ждать, пока капитаны задымятся. Пусть уже взрываются, что ли. В конце концов, у меня тут везде огнетушители есть.

— Ошибка? — задумчиво переспросил Кэп. — Ошибка, значит…

— Хорошенькая ошибка, — хмыкнул Бетельгейзе.

— Вернемся назад и сдадим груз, откуда взяли? — я принялась выдвигать идеи, раз уж они меня слышат. — Или бросим его прямо тут и разойдемся к чертовой бабушке? Или вообще продадим на черном рынке, а прибыль поделим пополам?

— Нет! — на все мои предложения капитаны отвечали бодрым дружным хором. Так быстро достигли единодушия, прямо приятно посмотреть.

— Ну, тогда, только долететь до пункта назначения и разбираться с Шизом на месте, — у меня кончились варианты.

То есть, если не считать возможность хорошенько подраться прямо здесь и сейчас. Мы-то все отлично понимали, кто тут будет сильнейшим и кому светит победа, а кому забвение среди астероидов. И, к моему великому облегчению, никто такого развития событий, кажется, не желал.

***
На Черном Пеши четвертых смен нет, у нас вообще с правилами, которые не имеют прямого отношения к безопасности, вообще как-то не складывается. Но я все равно люблю дежурить, когда все спят. Капитан Бетельгейзе отправил своих бойцов на Кэт, а сам остался с нами. Когда он представлял ребят нам, мне первый раз в жизни стоило больших трудов не отпустить дурную шуточку в духе пилотов Патахойи Лу. Шаула и Кастор, надо же. И не спросишь, специально ли подбирал.

— Как ваша кошка, капитан Бетельгейзе? — мне немного неловко было задавать этот вопрос, за столько лет от желтоглазой мурлыки могли остаться только воспоминания, а он ее очень любил.

— Дрыхнет целыми днями. Толстая стала, разбаловали ее, — когда Бетельгейзе говорил о своей кошке, у него становилось невыносимо нежное лицо.

Мы проболтали все шесть часов. Одним глазом я посматривала в мониторы, время от времени корректируя ход Черного Пеши, но все было спокойно и пялиться на капитана Бетельгейзе было веселее, чем на звезды.

С тех пор, как я ушла с Патахойи Лу, мы ни разу не встречались. И я была уверена, что и не встретимся снова, космос иногда слишком большой. Тогда Бетельгейзе мечтал завести свой корабль и заняться частной охраной. Даже предлагал мне стать его пилотом. Но я была уверена, что с зарплатой охранника у него этот номер не пройдет.

И ошибалась. Хотя все вышло и не совсем так радужно, как Бетельгейзе о том мечтал. Корабль он нашел, команду из таких же отмороженных ребят набрал, а вот с легализацией пока как-то не складывалось.

— Без номеров и лицензии какая работа? А без работы… сама понимаешь. Корабль даже не выкуплю никак. Замкнутый круг какой-то. Вот и занимаюсь пес знает чем, хоть что-то заработать...

Да уж, попытка хлопнуть честный грузовик, пусть даже и с контрабандой на борту, это действительно пес знает что. Мои риски остаться в ходе это предприятия без варп-движка ни в какое сравнение не идут. В том, что мы останемся без гонорара, я практически не сомневалась. А на аванс я разве что с десяток новых болтов к Черному Пеши прикручу, да и те из шараги на черном рынке.

***
Когда мы были от Криты всего в паре часов, сонары Черного Пеши засекли корвет, идущий за нами. Такой же как Кэт. А пользуются этим классом кораблей, как известно, не только бывшие вояки в поисках заработка.

— Копы, что ли? — я показала Бетельгейзе на монитор.

Он долго вглядывался в изображение, но корвет был далеко и понять, кто это, было трудновато. Я-то сильно не волновалась, у нас с документами все было в порядке, а вот Бетельгейзе нервничал. Я было начала его успокаивать, но в этот момент пришел вызов с Криты. Шолки! Ну надо же, волнуется. Я сделала капитану знак отойти в угол, чтобы не попасть в камеру, и ответила.

— Яя! Привет, дорогая! — Шолки как обычно был развязен, возможно, даже чуточку больше, чем обычно. Глаза у него блестели, а язык постоянно прохаживался по явно пересохшим губам.

— Привет, Шолки, — я чуть было тоже не облизалась. У нас с Шизом похоже были одинаковые проблемы и мы оба были не очень-то сильны в актерском мастерстве.

— У вас все в порядке? Вы уже должны быть на подлете.

— Мы уже рядом, — со всей возможной учтивостью ответила я. — Совсем немного осталось. Ну, если ничего не случится, конечно.

Краем глаза я заметила, как капитан Бетельгейзе что-то быстро набивает на своем комме. Через несколько секунд пискнул сонар: Кэт, шедшая за нами в хвосте, начала отваливать. Я занервничала, но удержать в поле внимания Шолки и Бетельгейзе одновременно было сложно. На мониторе Шиз еще раз облизнул губы и изобразил попытку улыбнуться.

— Вас никто… не пытался обидеть?

— Ну что вы! Мы же еще не дошли до таможни, — я считаю, моя улыбка была куда более естественной.

Еще парочка дежурных вопросов и Шолки откланялся, сообщив напоследок, что очень-очень нас ждет.

— Понимаю. Кушать-то хочется, — ответила я погасшему монитору и повернулась к Бетельгейзе.

Он уже закрыл комм и теперь снова напряженно вглядывался в монитор сонара. Обоих корветов там уже не было.

— Что случилось? — спросила я.

— Если это копы, моим ребятам лучше отойти в сторонку.

Ну, если кто у нас тут и заслуживал актерской премии, так это капитан Бетельгейзе. Даже бровью не повел. Я кивнула, ведь в его словах была правда — номеров-то нет. Но с ребятами, когда они проснулись, все-таки пошепталась. Кэт к тому времени уже легла на старый курс.

***

— ...А ты останешься здесь. Там может быть опасно!

Капитан Бетельгейзе застал меня на входе в шаттл. И я внезапно вспомнила, почему мне ни разу не захотелось присоединиться к его мечтам о своем корабле: я до ужаса не люблю, когда мной командуют на ровном месте. К счастью, на Черном Пеши указания чужих капитанов в расчет не берутся, а мой собственный прекрасно знает, что удержать меня на месте — проще пристрелить. Буг же наоборот способен справиться с любым ожиданием. Поэтому я только рассеянно кивнула и пошла настраивать управление.

Корабли мы оставили на одном из астероидов у входа в систему. Таможне и копам здесь делать нечего, так что была надежда остаться незамеченными. Крита лежит на самой дальней орбите от звезды, так что шаттл должен справиться. Летели вчетвером: я, капитаны и вооруженная до зубов Шаула.

Мы спокойно прошли пограничный контроль, без груза здесь никому до нас не было дела, и сели на краю небольшой свалки кораблей. Хорошее место: целую луну спрятать можно, никто не заметит. Зато Шолки Шиз нашелся почти сразу. Он сидел посреди небольшой расчищенной площадке, прямо на земле. С момента нашего последнего общения его сильно потрепали: на нежно-зеленых скулах багровели синяки, под носом подсохший потек крови. Шолки плакал.

Шаула и Бетельгейзе вскинули бластеры. Мы с Кэпом в основном сторонники поговорить, но оружие тоже держали наготове.

— Привет, ребята!

Я подпрыгнула и заозиралась. Голос шел из динамика, установленного на большом ржавом грузовике. Его хозяин мог находиться на любой планете системы.

— Ох, какие бравые капитаны, вооруженные такие! — голос немного запнулся. — Капитан… Бетельгейзе и капитан… Скорски. У вас симпатичные девочки.

Мы с Шаулой обменялись быстрыми взглядами. Я написала Бугу: «слышишь?» .

«да. знакомы?»

— Мы знакомы? — спросил Скорски.

— Нет, — ответил голос. — Но вот вы, как я понимаю, познакомились. Досадная ошибка, чуть не разрушившая мой прекрасный план.

Я глянула на Шолки. Он мелко трясся, словно через него пропускали слабые разряды тока.

— Что же это был за хитроумный план? Чего вы хотите?

— Груз. Хороший груз, нужный мне груз. Один олух нашел подрядчиков, вторые олухи провезли мой груз через таможню, третьи забрали его в открытом космосе... И абсолютно бесплатно. Как все удачно!

— Но план мог провалиться на любом этапе, — в голосе Скорски появилась заинтересованность. — Собственно, он и провалился, ведь так?

— Вы ошибаетесь, — я представила, как улыбается хозяин голоса. — Он чуть было не провалился, но олухи оказались столь добры, что все-таки доставили мне груз.

В эту же секунду наши коммы завибрировали: мой, капитанов, Шаулы. Одновременно это было довольно шумно, сообщения шли одно за другим. Я бросила взгляд на экран: это Буг.

«нас хлопнули»

«таможня»

«облава»

«груз забрали»

«пытаюсь договориться»

Последнее сообщение означало, что Буг прямо сейчас пускает свои чары в действие, чтобы Черного Пеши и Кэт отпустили. Без груза, конечно, но и без последствий. Я ничего не знала о законах Криты, но надеялась, что местные таможенники не сильно отличаются от всех остальных. А значит красноречие Буга и много красивых кредитов могут помочь.

— Что, господа олухи, хорошие новости? — голос явно издевался.

Капитан Бетельгейзе издал короткий рык. Шаула подняла бластер, явно готовая стрелять, дайте только цель найти. А я обреченно подумала, что Буг-то там, может, и договорится, а вот мы что здесь делать будем?

— Груз у таможенников, — один капитан Скорски по-прежнему сохранял невозмутимую заинтересованность, хотя голос уже повысил почти до предела. — Как вы собираетесь достать его оттуда?

Громкий хохот, отразившийся от стен, видимо, должен был обозначать, что вопрос этот — глупее некуда. В этот момент мне показалось, что разговаривает с нами все-таки женщина. Слишком задорным был смех, слишком… мелодичным, что ли? Я сделала мысленную пометку обсудить это с Кэпом, когда мы отсюда выберемся.

— Олухи, без вас было бы так скучно, — сказала она. И исчезла.

Вокруг стало тихо, только слышно как всхлипывает Шолки. И вибрируют коммы.

«свободны. где вы?»

***
Шолки мы забрали с собой. Капитан Бетельгейзе был против, но мы с Кэпом посчитали, что Шиз такая же жертва обстоятельств, как и все мы, и незачем бросать его на свалке. Шолки трясся всю дорогу до корабля, плакал и клялся, что не виноват.

— Заказ пришел через Колина. А кто за ним был, я не знаю. Кто там был, я не знаю! Но Колин хороший парень, честный парень! Вы же знаете Колина?

Мы не знали Колина, но уже сильно его не любили. Хотя кто его знает, какую цепочку из посредников выстроил голос, чтобы добыть свой драгоценный груз. Тому Колину тоже кто-нибудь передал, что ищет подрядчиков. Черт, надо было хоть стянуть упаковку, попробовать. Любопытно же, ради чего столько усилий.

— Он сказал, что это безопасно. Что вам всем заплатят. Что так безопаснее! Вы везете груз, а они охраняют… А потом они взяли меня. Я не знаю, кто это… не знаю!

Ну, может, и не врет. Так, привирает немножко, чтобы не прибили. Скорее всего, и Колина никакого не существовало. Просто Шолки боится. И нас, и голоса. Но тот сейчас далеко, а мы — вот они. К тому же очень злые.

— Врешь ты! — Шаула заговорила первый раз за все время нашего знакомства. — Зачем им охрана? Они бы и сами долетели до таможни.

Шолки уставился на Шаулу стеклянными глазами. Даже на секундочку трястись перестал.

— Но… но… в космосе столько опасностей. Я… не думал… Думал, что… Мне сказали, что вы… они… что путь лежит через пиратский круг. Там все хотят…

Я хмыкнула. Он что, правда, такой дурак? Я обошла пиратский круг десятым курсом. Еще не хватало прямо в лапы грабителям соваться.

— В космосе действительно много опасностей, — сказал вдруг капитан Бетельгейзе. — Грузовик пасли. Яя, помнишь? Только я думал, это случайные.

Я помнила. И мне стало неловко: вот куда делась Кэт ночью, а я все подозревала чего-то.

— Такие страсти по сухпайку, — вздохнула я. — Кто-то, похоже, был очень голодный.

Шолки тихонечко всхлипнул. И сколько мы его потом не пытали, так и не признался, зачем его клиенту понадобилось накручивать такую схему на пять жалких тонн армейской жратвы.

***
Обоими кораблями мы ушли на Пситорру, чуть ли не единственную планету, где капитан Бетельгейзе и его команда могли не волноваться за свою легальность.

В баре Прекрасной Мэррит было как всегда хорошо: многолюдно, шумно и накурено. Пробираясь к своему столику, мы поймали вертлявого официанта, заказав ему три литра «Звездного пойла» и побольше закусок. Скоро пути Черного Пеши и Кэт разойдутся, но адреналин в крови еще бушует и хочется если не обсудить произошедшее, то хотя бы посидеть вместе еще немного.

О событиях на астероиде мы узнали из краткого пересказа Буга. «Ну чего, подрались немного, потом груз забрали, а я договорился, чтобы нас отпустили. Два аванса». Нет, я вот честно не понимаю, куда девается его хваленое красноречие, когда дело доходит до действительно интересных вещей. Как таможенникам комплименты расточать — это он всегда пожалуйста, а как с родной командой пообщаться, так слова лишнего не допросишься.

Впрочем, молчаливостью отличался не он один. На капитана Бетельгейзе и его команду было больно смотреть. Если мы всегда морально готовы к тому, что нас кинут и оставят без денег, то эти бравые ребята, кажется, с таким еще не сталкивались. Немного помятые в стычке с таможенниками, они печально накачивались «пойлом» и рты раскрывали только для того, чтобы сгрызть еще один сухарик.

Два аванса, о которых упомянул Буг, — сумма, которой ему удалось купить свободу Черного Пеши и Кэт. Один аванс положил конец моей мечте заполучить варп-движок в ближайшее время. Второй — надеждам капитана Бетельгейзе на последний взнос за корабль, лицензию и бортовой номер. И хотя денег на это требовалось меньше, я-то без двигателя точно ничего не теряю. Ну, хорошо, почти ничего. А Бетельгейзе жалко.

Я подлила себе в стакан «пойла» и дернула Кэпа и Буга на свежий воздух. Поговорить.

***
Неделю, которую было решено пустить на технический отпуск, мы с Бугом провели в машинном отделении. Паяли, варили, чистили, перебирали узлы и затягивали болты. Приведение Черного Пеши в порядок — лучший способ справляться с огорчениями. Кэп же напялил свой лучший костюм, который так хорошо действует на бюрократов всех мастей, и скрылся на несколько дней в оплоте местного делопроизводства — Пситорре-центральной. Когда он вернулся, мы как раз занимались системой переработки воды. Поэтому и в рубку ввалились мокрые как две жабы и грязные как лунские своки.

— Ну что, команда, поздравляю! — гаркнул Кэп, бодро отпрыгивая от лужи, с ошеломляющей скоростью натекавшей с нас. — С этого дня мы с вами официальные владельцы одной восьмой боевого корабля класса корвет, бортовой номер ZO-290115-XT, лицензия на охранную деятельность за номером 1904218-Y, базовый позывной «Кэт». С приоритетным правом на предоставление услуг, заметим. Капитан Бетельгейзе был так любезен, что лично вписал этот пункт в договор. Окончательное скрепление договора хорошей порцией «Звездного пойла» состоится сегодня в восемь часов вечера по местному времени в баре моей Прекрасной Мэррит. Только переоденьтесь, пожалуйста.

Для его возраста у Кэпа удивительно хорошая реакция, поэтому, когда мы бросились обниматься, голося от восторга, ему понадобилось меньше секунды, чтобы ускользнуть. Так что его лучший костюм остался абсолютно сухим и чистым.


------
С клиентом опять не повезло, но хотя бы без перестрелки на этот раз обошлось. =)

Темы: Снятся ли вашей кошке горящие боевые корабли на подступах к Ориону от chingizid и Недорогая альтернатива полету на Бетельгейзе от sap. Сюжетно они немного потерялись (хотя я точно знаю куда), но зато породили нового героя. Возможно, даже двух, посмотрим.

Link | Leave a comment {13} | Share

txt_me

Есть игра

Jan. 19th, 2016 | 12:39 am
posted by: chingizid in txt_me

Есть игра!

(Предлагаю делиться впечатлениями вотпрямтут, в комментариях.)

Link | Leave a comment {74} | Share

txt_me

У нас все хорошо!

Jan. 19th, 2016 | 12:31 am
posted by: mareicheva in txt_me

Я не помню, как отчим впервые появился в доме. Когда я говорила об этом маме, она удивлялась: «Ну как же! Я же вас еще в прихожей представила друг другу, он сразу попросил обращаться на «ты» и по имени… Помнишь, тапочки ему еще не сразу нашли?»
Я не помнила ни тапочек, ни прихожей. Впервые я его увидела в гостиной. Он сидел в старом кресле, очень прямо, говорил тихо, благодарил за угощение и, похоже, был слегка растерян. А я украдкой разглядывала его лицо.
Многие потом говорили, что он красив, теперь я понимаю, что это действительно так, но волосы и брови у него были белые, как снег, а кожа загорелая. Я тогда была уверена, что настоящие красавцы должны быть бледными и черноволосыми.
В дверях показался кот. Вообще-то он терпеть не мог гостей, прятался и покидал убежище не раньше чем через полчаса после того, как за чужаком запирали дверь. Но тут Бармалей вдруг вышел на середину комнаты, уставился на Эрика (я знала, что так его звали, хотя, клянусь всем, чем можно, никакого имени он не называл, ни в прихожей, ни позже), нерешительно подошел ближе, пошевелил усами — и вдруг мягко прыгнул отчиму на колени. Эрик осторожно погладил кота — тот совсем обрадовался.
Эрик почесывал кота, а сам смотрел на меня и улыбался. Я невольно улыбнулась в ответ и подумала, что белые волосы, это, в общем, красиво. Особенно когда глаза у человека голубые, а ресницы словно покрыты инеем.
Бармалей нежился. Так он вел себя разве что в нежные котеночьи дни, когда я, тогда еще первоклассница, принесла домой комок серого пуха со сверкающими глазенками. За шесть лет комок превратился в здоровенного зверя, лезть на руки разлюбил, держался независимо, и не столько ласкался, сколько милостиво позволял себя гладить. Сейчас он терся башкой о свитер Эрика, а его мурлыканье было слышно, наверное, из соседней комнаты. Это было прекрасно.
Вот только кота у нас никогда не было. Я сколько раз просила маму котенка завести, но она отмахивалась: сил нет, животному внимание нужно, а меня на тебя-то едва хватает.

Мама сказала, что Эрик отныне будет жить у нас. Он притащил из прихожей небольшую спортивную сумку - там, кстати, нашлись и домашние тапочки — совершенно непонято, зачем понадобились гостевые? Вещей оказалось неожиданно много: наутро, например, мама готовила себе кофе не в старенькой джезве, а в крутой кофеварке. На вешалке появились две куртки, на полочке под ними — ботинки и кеды, в ванной — еще одно полотенце, не наше, и вторая зубная щетка в мамином стаканчике. Эрик уверенно жарил яичницу, не спрашивая, где сковородка, деревянная лопатка, или прихватка для горячего, он просто брал эти вещи не глядя, словно всю жизнь провел на этой кухне и сам расставлял все по местам. И то, мы с мамой чаще терялись и бормотали: «куда подевалась эта синяя миска?», или «я же точно помню, у нас оставалось еще молоко». С Эриком такого случиться не могло.
Наша жизнь стала меняться. На осенних каникулах вдруг затеяли ремонт. Узнав об этом, я чуть не разревелась: отдых будет испорчен! Но как ни удивительно, каникулы получились неплохие: я целыми днями развлекалась, почти не принимая участие в делах. Обошлось без недоразумений, рабочие приходили и уходили вовремя. Ужинали мы в кафе, или разогревали полуфабрикаты в микроволновке, раза два я ночевала у бабушки. Должно быть у Эрика водились деньги, потому что когда каникулы закончились, мы вдруг оказались в совсем другом доме, красивом и удобном, о котором я мечтала, но и заикнуться не могла.
Особенно преобразилась гостиная… то есть, это мы с мамой так ее называли. Отец, когда еще жил с нами, говорил: «большая комната», а бабушка - «зала». Когда-то здесь стоял телевизор, но когда он сломался, новый мы решили не покупать и просто сидели тут вечерами: мама с компьютером, я — с планшетом. В праздники здесь ставили стол, хотя обычно ели на кухне. Иногда мы фантазировали, что неплохо бы ободрать обои и покрасить стены, или занавески поменять, но всегда откладывали это на «потом», зная, что «потом» никогда не наступит.
Теперь наши мечты сбылись: отштукатуренные стены, новые мебель и люстра, мягкие бордовые шторы. И камин. Мы знали, конечно, что когда-то в углу была печка, которую — будь у нас желание и деньги, - мы могли бы восстановить. Желание было, денег не хватало никогда, поэтому мы об этом даже и не мечтали.
Теперь камин красовался в углу, уже растопленный, — когда только Эрик успел? Вроде бы вместе в квартиру вошли — на полке стояли стройные подсвечники и большущая керамическая маска.
- Ух ты! - удивилась мама. Подошла, потрогала глазурованную щеку и растерянно оглянулась.
- Откуда она?
- Из кладовки! - ответил Эрик.
- Ага… Я думала, давно ее расколотила! - Мама не отрываясь смотрела на глиняную физиономию, - помню, на курсах лепила. Ее еще в другую мастерскую на обжиг таскали, в нашей печка была мала.
Маска внимательно смотрела на маму, словно вспоминала подробности своего появления на свет и долгие месяцы в кладовке — пока, наконец, с нее не сорвали газету, или не стерли пыль, если забыли закутать, и водрузили на королевское место. Подсвечники тоже лепила мама, они удивительно подходили маске — скорей всего, потому что глазурей в той учебной мастерской было не так уж много и покрывать творения приходилось одним и тем же. Я вспомнила, как мама жаловалась: такие замыслы, а приходится выкручиваться с двумя-тремя цветами.
- Ох, как я хотела керамикой заняться, - пробормотала мама, - года два все собиралась и откладывала…
Маска ухмылялась во весь блестящий рот. У камина тоже был довольный вид — казалось, это он маскиным ртом улыбается.
Мы пили чай с пряниками, трепались о том о сем. Бармалей недоверчиво обнюхивал новые кресла, потом обнаглел и принялся точить когти — мы дружно цыкнули и рассмеялись.
Говорили о чем попало: о школе и работе, о новых фильмах и древних легендах. Это было не так важно — нам нравилось так сидеть. Когда за окном сумерки, камин трещит, чай пахнет дымом и вообще мы все вместе.
С тех пор это повторялось каждый вечер. Иногда мы смотрели кино на мамином компьютере — тоже новом, но чаще просто разговаривали.
На следующий день Эрик отвез меня в школу на машине.
Я неплохо училась, с одноклассниками ладила, поэтому ненавидеть школу было не с чего. Но и любить тоже. «Ладить» это еще не все.
Никто меня не обижал, девчонки не задавались, мальчишки не задирали. Я просто была отделена от всех тонкой но очень прочной прозрачной стенкой, которую, признаюсь, выстроила сама. Так было не всегда. В начальной школе я дружила с Ленкой Ясеневой, рыжей как апельсин девчушкой. «В комнату заходит — как солнышко посветило!», говорила о ней бабушка.
Я согласна была назвать Ленку солнышком, потому что с ней мне и правда было солнечно. Сидеть за одной партой нам учительница не позволяла, потому что мы болтали без умолку, зато перемены были наши. После уроков мы шли то к нам, то к ней — она жила через два дома по той же улице, в первом классе родители забирали нас поочередно. Иногда мы проводили воскресенья впятером— я с родителями и Ленка с мамой. Мама у нее тоже была рыжая, веселая и солнечная. Она пекла изумительно-вкусные пирожки, делала нам кукол из ниток и проволоки, часто смеялась и мурлыкала под нос французские песенки.
И однажды получилось так, что это мы с мамой оказались вдвоем. А папа — с Ленкиной мамой…
Как раз начались летние каникулы и мама решила перевести меня в другую школу, но к осени все изменилось: Ленкина мама, как оказалось, уже давно собиралась уехать в Ригу, а к сентябрю и папе нашли там работу, так что все устроилось само собой. Видеть рядом рыжее солнышко мне больше не пришлось.
Первого сентября одноклассники пялились на меня как на диковинку в зоопарке, но учительница быстро это пресекла и разговоры прекратились. А я стала строить стенку, через которую прекрасно долетали приветы, вопросы «как решила задачу», или ни к чему не обязывающая болтовня, но что-нибудь посерьезнее и потеплее отскакивало как мячик.
Сегодня я оказалась в центре внимания — девчонки заметили и новую машину и белобрысого водителя. Много вопросов они не задавали, но полурока поглядывали в мою сторону и шушукались — пока математичка не пригрозила классу письменной работой. Еле дождавшись перемены, они было сунулись ко мне, но вмешалась Полина, моя соседка по парте, и сплетницы быстро скуксились, а я в очередной раз возрадовалась, что с прошлого года сижу с ней рядом.
Пролетел ноябрь. В магазинах появились рождественские украшения, раза два выпадал снег, но не залеживался. Декабрь стоял удивительно теплый и меня это радовало — терпеть не могу холода. Мама постриглась, купила новое пальто и поговаривала о том, что стоило бы опять заняться керамикой… можно ведь и печку купить, небольшую, обжигать всякую мелочь? Чашки, там, пепельницы? Я тоже строила планы, играла в школьном театре, подумывала о том, чтоб написать пьесу, сочиняла стихи. Полина рисовала к ним иллюстрации — ломких глазастых людей с тонкими пальцами и волосами невероятных цветов. После уроков мы шли к ней, или ко мне — ко мне чаще, у нас в квартире места было больше. Пили чай или какао, жевали печенье, которое мама пристрастилась печь, сочиняли невероятные истории о приключениях в другом, волшебном, мире. В моей комнате нам было удобно, но если мы оставались в квартире одни, то перебирались в комнату с камином. Даже если его не топили, здесь сочинялось лучше. «Как в замке!» вздыхала Полина, она-то жила в панельном доме.
В один из таких теплых дней заявился отец.
Они с мамой, как говорили взрослые, «сохранили хорошие отношения», поэтому в доме у нас он время от времени появлялся. Я у них бывать не желала, хотя приглашали — и он, и его новая жена. Ленка молчала, на фейсбуке меня не френдила, и я была этому рада.
На отцовские сообщения я отвечала аккуратно, а когда поехала с классом в Ригу, согласилась посидеть с ним в кондитерской. Он дарил подарки, спрашивал о школьных делах, звал поехать с новой семьей на курорт, потом мы разбегались и я тихо радовалась, что живем в разных городах.
Бабушка — та, что с отцовой стороны, - даже как-то пыталась выговаривать маме: настраиваешь Дину против… Ничего подобного, я сама была так настроена.
Пожалуй, сегодня мое настроение немного изменилось. Даже на дежурный вопрос «как дела?» я ответила, для разнообразия, «хорошо». У нас ведь правда все было хорошо, отец это заметил.
- Красиво сделано, - одобрил он, оглядывая гостиную.
Тогда, в прошлой жизни, отец не раз предлагал установить камин, и почти было уговорил маму, но тут случилось рыжее солнышко. Мне показалось, что он разглядывает нашу новую гостиную с небольшой досадой: не он сделал. Я рассказывала, как быстро и здорово все происходило, как мы с мамой выбирали шторы по каталогу, потом перескочила на рассказ о школе — проговорилась, что дружу с Полиной, он, кажется, обрадовался. Я сварила какао, отец поставил на стол коробку конфет. Уже очень давно у нас не было такого разговора.
- Хорошо у вас! - сказал отец, кивая в сторону камина, - и маска хороша. На ярмарке купили?
- Мама сама сделала, - пожала я плечами.
- Все-таки занялась! - кивнул он, - правильно сделала!
И я разозлилась: занималась мама уже не при нем, но все-таки достаточно давно, чтоб во время редких визитов он мог об этом узнать.
- Вообще-то давно уже, - буркнула я, уткнувшись в чашку. Хорошее настроение мигом улетучилось. Отец понял, что ляпнул что-то не то, неуклюже попытался вернуть разговор на прежние рельсы, но к счастью домой вернулся Эрик.
Я вцепилась в его появление как в спасительный круг и наотрез отказалась понимать намеки: может, девочка хочет с папой наедине поговорить? Так что беседу мы продолжали втроем и шел разговор в основном о ремонте. Мужчины держались дружелюбно, но невооруженным глазом было видно, как же они друг другу не нравятся! Я-то это быстро просекла и еле сдерживалась, чтоб не захихикать: надо же, ревнуют! Причем, про Эрикову ревность и неприязнь я думала с умилением, а вот отец вызывал у меня только злорадство. Опомнился!
До «опомнился», конечно, было далеко. Вскоре папа начал прощаться, маму он так и не дождался — да и хотел ли? Мы попрощались в дверях, он помялся, хотел что-то сказать, но выговорил только:
- Передавай маме привет. И приезжай в Ригу… все-таки.
- Ага… - кивнула я и добавила про себя: «Привет передам, а в дом к тебе — ни ногой!»
В гостиную я вернулась выжатая, как лимон, пожалела было, что тут же не ушла к себе, но отчим не позволил раскиснуть окончательно. Он прекрасно умел слушать, но рядом с ним можно было и молчать. Но вскоре мы непринужденно, как всегда, болтали. Потом разбирали задачу, которая у меня не вытанцовывалась, готовили обед к маминому приходу. С отцом у меня так никогда не выходило, даже когда он еще жил с нами, то приходил обычно под вечер, когда и уроки были сделаны, и еда готова, и разговоры уже переговорены — с мамой.

Недели через две папа приехал снова.
На сей раз никаких дел у него, похоже, в городе не было, он именно к нам приехал. Даже в школу пришел, на концерт. Мы с Полиной там тоже участвовали, показывали отрывок из шварцевской Золушки.
Мама сидела рядом с Эриком и они, пожалуй, были самой красивой парой в зале. Полине я этого, конечно, не сказала — да ей и неважно было, она своих родителей обожала. Они тоже расположились в первом ряду и не сводили глаз со сцены.
Я страшно волновалась, но все прошло гладко. Полина грозно выговаривала: «Ты – девочка, конечно, замечательная, но не ко времени. Картину портишь. Грезишь, а это заразно», а я только рот открывала, как рыба, не в силах слова вставить. Зал послушно смеялся над словами мачехи о государстве, которое должно работать. Публике понравилось, когда мы вышли на поклон, нам хлопали усердно.
И тут я увидела отца. Счастье, что мы уже отыграли, а то я бы точно запнулась. Папа стоял у стены, в руке он держал букет гвоздик. Дождавшись, пока откланяется руководительница кружка, он протиснулся к сцене и неловко сунул его мне, сорвав аплодисменты. Больше никому родители цветов не дарили.
Мы ушли переодеваться, разгримировываться и шумно переживать успех, и в зал вернулись, когда концерт уже закончился — после нас оставалось еще два номера. Мама с Эриком уже махали и протискивались в мою сторону, но отец успел раньше.
- Ты молодец! - выдохнул он, - Настоящая Золушка.
- Спасибо… Ты какими судьбами? - буркнула я.
- Мне нельзя на премьеру?
- Ну, это еще не премьера, премьера после Нового года будет. Как ты узнал-то?
- На сайте школы посмотрел. Ты же тихаришься, Комиссаржевская моя.
Я хотела было съязвить: ой, пап, в лесу последний мамонт сдох! Ты же даже на дни рождения ко мне не приезжаешь! Но мама с отчимом уже были рядом и радостно меня поздравляли. У них, оказывается, тоже были цветы, и не один букет, а два — второй они сунули Полине. А мне еще подарили книгу Михаила Чехова.
- Осилишь? - улыбнулся Эрик, - ты теперь, не отвертишься, настоящая актриса. Ну что, с исполнением желаний?
- Ага! - выдохнула я. С пяти лет мечтала Золушку сыграть.
Родители Полины тоже были рядом, отец их не сразу узнал, но поздоровался и, улучив минуту, спросил меня шепотом:
- Как эту девочку зовут?
Ну дает!
- Это же Полинка! - прошипела я, - Полина Вуйчик! Забыл?
- Извини, - смешался он, - давно с твоими одноклассниками не виделся.
Я уже хотела прошипеть: да ты с одной каждый день общаешься! Но Эрик взял меня за руку:
- Ну что, в кафе? Отметим сценический успех?
Они с отцом переглянулись, судя по всему, от отца ожидалось, что он сейчас раскланяется. Но у него были другие планы.
И мы отправились все вместе: Вуйчики в полном составе, на руках мама Полины держала ее крохотную сестренку, мама, Эрик и папа. Я подумала: предложи поход в кафе не Эрик, а мама, или полинкины родители, отец бы так туда не рвался. Они, как и при первом знакомстве, старательно скрывали неприязнь. Даже руки друг другу при встрече пожали.
В кафе он выглядел лишним. Мы с Полиной наперебой говорили о школе, о фильмах, которые посмотрели за эти полгода, об играх в телефоне, родители нас добродушно поддразнивали, а ему и сказать-то было нечего. Я понимала, что Ленка тоже что-то смотрит, во что-то играет, учится и занимается чем-то кроме школы. И меня грело, что папа об этом ничего не может сказать, потому что любое напоминание о бывшей подруге меня ранит. На самом деле, мне уже и не было так больно, но отказать себе в маленькой мести я не могла.
Маму-то он ранить не смог бы, ей было хорошо. Она очень помолодела и похорошела, а рядом с новым мужем выглядела принцессой. Эрик не демонстрировал подчеркнуто заботу, как это делал мой отец — не отодвигал стул, не подавал пальто с картинным жестом и непременной фразой: «Лиловый негр вам подавал манто». Он просто был рядом — надежный, верный.
Красивый.
В этот день я впервые подумала, что Эрик действительно красив. И плевать, что непохож ни на капитана Блада, ни на принца Корвина. Не подумайте, я не влюбилась — мне было радостно, что рядом с красивой и молодой мамой такой спутник. Мой родной отец на его фоне выглядел блекло. Усталый, с легкой небритостью, глаза какие-то тусклые. Он внимательно разглядывал то маму, то Эрика, на меня тоже поглядывал и словно хотел что-то сказать. Но что бы он ни произнес, все было невпопад. Пытался завести светскую беседу, спросил отца Полины, кем тот работает, получил ответ: «да все по-прежнему» и завис: явно не мог вспомнить, чем тот занимается.
Черт, пусть бы он не помнил всех моих одноклассников, не та у него забота. Но Полинку-то! Мы же с первого класса дружили. Втроем. Сидеть-то нам приходилось врозь, но на переменах мы носились как угорелые, играли в принесенные куклы, дразнили мальчишек. После уроков шли то к нам, то к ней, то к Ленке. Чертили классики на асфальте, играли в тарелочку, гоняли на самокатах.
Да не будь Полины, как бы я училась в классе все эти годы? После того, как Ленка оказалась по ту сторону стеклянной стены?
Мне показалось, что отец хочет поговорить с мамой. Похоже она, в новом своем облике, его впечатлило. Она, похоже, это тоже поняла, но подчеркнуто делала вид, что не понимает вообще ничего. Спокойно принимала заботу Эрика, с отцом держалась так, словно бы не прожила с ним несколько лет и не завела меня. В нашей компании он походил на внезапно нагрянувшего дальнего родственника, которого выгнать вроде неловко, но и говорить с ним не о чем, слишком дальнее получилось родство. Мне вдруг стало очень его жалко, захотелось сказать что-нибудь в поддержку, или просто взять за руку. Но он сам все испортил.
- Тебе привет от Лены, - тихо шепнул отец на прощание. Вот этого говорить совсем не следовало — мне словно холодной воды за шиворот вылили.
Эрик тут же оказался рядом — спокойный, надежный, наш добрый защитник. Он ничего не сказал, хотя мне и показалось, что из его глаз полыхнул синий огонь. Это только показалось: отчим попрощался с моим отцом спокойно и вежливо. Он уводил меня прочь, отрезая и от отца, и даже от Полинки с семьей — тем тоже было уже не до нас, - и от всего мира, увлекая в другую, маленькую, вселенную, где нас живет только трое, да еще Бармалей и маска на камине.
Поздно вечером, роясь в интернете, я узнала, что актрисам гвоздики дарить вообще дурной тон. Будто бы когда-то такой букет преподносили, если не хотели продлевать контракт. Вряд ли папа об этом знал, но у меня не осталось ни крошки радости от того, что он все же приехал. Букет завял быстро, я не расстроилась.

Началась настоящая зима со снегом, которому полагалось радоваться, а у меня никогда не получалось. В этом году холода переживались намного приятнее чем раньше: в оконные щели не дуло, пылал камин, Эрик готовил глинтвейны — для себя и мамы обычный, из вина, а мне варил ароматное зелье из клюквенного сока. По городу плыл колокольный звон, катался сказочный паровозик, сияющий десятками лампочек. В углу гостиной мы водрузили елку, а маску украсили мишурой.
Рождество провели у бабушки, а в Новый год гуляли на площади, запускали петарды и бумажные фонарики. Ездили в Прагу, потом еще куда-то — дни смешались в пестром карнавале. Иногда мне казалось, что мы не расставались ни на секунду, но это было не так, у мамы с Эриком оставалось достаточно времени друг для друга, а у меня — для своих дел, мечтаний и для дружбы с Полиной.
Отец решил наверстать упущенное и упорно лез в разговоры со мной. Он говорил, что заботится обо мне, но я подозревала, что его задело за живое то, что у нас с мамой новая семья, куда лучше прежней. Я не собиралась ему ни в чем помогать и на вопросы не отвечала.
Он снова нагрянул в гости, на сей раз не в школу, а прямо домой. Эрик готовил обед, а я понеслась в магазин, потому что, оказалось, у нас кончился хлеб. С мамой мы разминулись на несколько шагов, я не увидела ее на улице, но войдя в парадную услышала, как она с кем-то разговаривает. Я поднялась еще на полэтажа и поняла, что беседует мама не с соседями.
- Я задал ей простой вопрос, - говорил отец, - получил какую-то отмазку…
- Почему ты у него сам не спросил? - был ответ, - он взрослый, совершеннолетний человек. Говори с ним.
- Спрошу, - устало отозвался папа, - но почему неглупая девица одиннадцати лет от роду…
- Двенадцати, - поправила его мама, - Дине двенадцать.
- Извини… почему большая уже девочка не может ответить, кем работает ее отчим? Откуда все это? Тамара, я наводил справки: нет у него ничего, ни бизнеса, ни работы какой. Никто его не знает! Ты с ним давно знакома?
- Я не понимаю одного, - не менее устало протянула она, - какое тебе дело до моей личной жизни?
- Мне есть дело до Дины. Она — мой ребенок.
- Тебе вдруг есть до нее дело?
- Тамара, это нечестно. До нее мне дело было всегда, и ты это знаешь. Просто так сложилось…
- Если бы тебе было дело до собственной дочери, - мамин голос зазвенел, - ты нашел бы себе другую бабу, а не мать ее лучшей подруги! Слушай, мы взрослые люди, развелись — и к лучшему. Но ты же ее доверие к людям похерил! К друзьям! Они с Ленкой как сестры были — и тут сестрица любимого папочку заграбастала. Хорошо, хоть Полинка рядом была.
- Полинка? - странным голосом повторил отец, - Полина Вуйчик, Мачеха?
- Она самая, ты их еще на озеро вдвоем возил, когда Лена ангиной болела…
- Полина Вуйчик. Ну что же…
Послышался щелчок замка — папа раскрыл портфель.
- Пожалуйста, - попросил он, - покажи мне Полину на этой фотографии.
- Что это?
- Первый класс, все в сборе. Нет, никто не болел, я помню. Это же я их фотографировал — забыла? Вот и второй класс. Никакой Полины. Наши — вот, в обнимку сидят. Болел только Герман, ушастый такой… Третьего класса уже нет, это у Лены уже Рига. Вот Динкин день рождения. Лучшей подруги Полины тоже нет. Она не раньше третьего класса появилась, Том! Скажи, как они могли дружить втроем?
- Я не понимаю, что ты говоришь...
- Это я не понимаю! - взорвался отец, - моя дочь живет под одной крышей с каким-то проходимцем, который не работает, занимается не пойми чем, зато денег у него куры не клюют. Откуда, Тамара?
- Не считай деньги в чужом кармане.
- Хорошо, скажи, что я неправ. Он тайный нефтяной шейх? Или граф Монте-Кристо? Или свинец в золото превращать научился? Откуда все это? На что вы живете?
- Отстань!
- Ну хоть фамилию его назови! Имя я знаю, спасибо.
- Если не уйдешь, - сказала мама, - я вызову полицию.
- Полиция — это хорошо, - согласился отец, - может хоть они в этой чертовне разберутся. И опека заодно. Во всяком случае, у меня доходы честные, когда суд будет решать, кому отдать дочь, они на это посмотрят.
- Угрожаешь?
- Предупреждаю. Тамара, - он заговорил почти умоляюще, - я виноват. И перед тобой, и перед Динкой. Я хреновый отец, но отец же, черт побери! Пожалуйста, не делай глупостей!
- Мне кажется, - спокойно отозвалась мама, - глупости делаешь ты.
- Вот ты как раз угрожаешь. Кто он? Какой-нибудь бандит?
- Выбрось телевизор, - посоветовала мама, - или хотя бы не смотри ерунду. Хотя, там другого не показывают.
- Я этого не оставлю, - просто пообещал папа, - уж это я обещаю.
Он стал спускаться. Я рванула вниз и едва успела спрятаться в шкафу, который соседи выставили в коридор. К счастью, они его не слишком захламили, но коленку я о какую-то железку рассадила. В дырку, оставшуюся от замка, я видела, как папа спускается вниз. Даже со спины было видно, как он зол.
Вверху загремели ключи. Я выждала еще минут пять — но не больше, чтоб меня не потеряли, - постаралась успокоиться и пошла домой.
Не знаю, говорила ли мама с Эриком. Когда я вошла, оба были спокойны и радостны, как всегда. Я не стала ничего спрашивать, съела порцию вкуснейшего супа и отправилась делать уроки… то есть, это я сказала так. На самом деле мне просто хотелось остаться одной. Я разложила тетради и учебники, включила настольную лампу, открыла учебную программу на компьютере и полезла на верхнюю полку шкафа, где стоял мой небольшой альбом с фотографиями. Их было мало, распечатанных — особенно в последние годы, когда мы снимали телефонами и выкладывали фотографии в сеть. Но в школе, по традиции, каждый год делали групповой снимок, вот такого-то добра в моем альбоме хватало.
Полинка на фотографии была — сидела между мной и Ленкой. Смешная, с косичками, она улыбалась во весь рот. Во втором классе ей сделали красивую прическу, но к тому времени, когда пришла пора фотографироваться, она слегка растрепалась. И в обнимку я сидела не с Ленкой, а с ней.
- Ну и на черта тебе это нужно, папа? - шепотом сказала я.
И все же у меня камень с души свалился. Я стала перелистывать альбом с начала и до конца. Вот я в смешном полосатом платьице и памперсе. Вот мы в Тракае, мне два года, я пялюсь на лебедей. Задуваю свечки на именинном пироге. Строю куличики из песка.
Вот первый класс, я в новенькой форме и с огромным бантом. Вот мы втроем — Ленка, Полинка и я, - мучаем Бармалея.
И тут меня под дых ударили.
Бармалею шесть. Притащила я его в первом классе. Именно тогда и была сделана эта фотография. Но вместо крохотного котенка рядом с нами на диване развалился огромный полосатый котище. Такой, как сейчас.

...Я нашла его возле лужицы, натекшей из водосточной трубы и не смогла оставить. Двухмесячный, как сказали ветеринары, котенок, тощий, грязный и блохастый. Я неслась с ним по лестнице и думала: не разрешат оставить — сама из дома уйду.
Разрешили. Пришлось повозиться, но вскоре найденыш превратился в красивого зверя. Кличку ему придумала мама. «Злой разбойник!», - вздохнула она, когда кот немного очухался от запахов в новом доме и полез ей в тарелку.
- Нет, - сказала она, - Динка… меня на тебя-то толком не хватает. Какая кошка? Она ж живая, ей уход нужен.
К тому времени Бармалею было уже четыре года, и жили мы вдвоем… или втроем все же, если кота считать?
На уроки я забила, пить чай в гостиную не пошла, сославшись на то, что чувствую себя препаршиво. Мама встревожилась, но я отмахнулась: пустяки. Завтра оклемаюсь.
Уже почти ночью я полезла в интернет. Меня ждали сообщения — сразу несколько штук. Писали Ленка и ее мама. Они хотели знать, заходил ли к нам папа, и не говорил ли он, что собирается задержаться. Потому что в автобус, на который у него был билет, он так и не сел.
Я не ответила. В голове у меня крутились суд, Бармалей, сцена из Золушки. Мама жаловалась, что не сможет пойти на курсы по керамике — и дорого, и с работой никак не увязать. Так она и не собралась… тогда что за маска скалится в гостиной на камине?
И чертово одиночество в школе. Я называла по именам одноклассниц: Аня, Даниэле, Эмилия, Мия, Жанна, Даша, Карина, Полина… Стоп!
В нашем классе было восемь девочек. Четыре пары, нас так всегда выстраивали. И в сентябре тоже.
Эрик уже жил у нас в доме, а я так и не могла вспомнить: как он в него вошел? Ну что же ты? - удивлялась мама, - помнишь, в прихожей тапочки найти не могли…
И кот его сразу признал.
Почему я тогда не кинулась к ним? Не стала орать, не потребовала, чтоб мама прочитала почту — ее ведь тоже, наверное, спросили, куда папа делся.
Может, если бы я не слышала маминого голоса на лестнице, я бы так и сделала.

- Вот так оно получается… - закончила я рассказ.
Мы с Эриком сидели в гостиной. С утра я заявила, что чувствую себя все еще плохо. Прогуливать я не любила, поэтому мама мне поверила. Поохав и всучив мне болеутоляющую таблетку она умчалась на работу. Этого я и ждала. Но сначала полезла в компьютер. Отец в Риге так и не появился, даже не позвонил.
- Где папа? - спросила я. Эрик пожал плечами.
- Поверь, я его не трогал. Наверное, собирает бумаги для суда.
Верить или нет, я не знала.
- Кто ты? - шепотом спросила я.
- Твой отчим. Муж твоей матери. Тот, кто вас любит, - был ответ, - и хочет, чтоб у вас с мамой все было хорошо. Тебе этого мало?
- Мало. Я не хочу вранья.
Мы помолчали.
- Мама знает? - спросила я дрожащим от слез голосом. Сдержаться было очень трудно.
- Ей все равно. Она получила то, чего хотела.
- Она получила подделку. Не ходила она ни на какую керамику, ты же знаешь! Ей хотелось нормальную семью, а ты…
- Дина, - мягко отозвался Эрик, - это ее желания, я их исполняю.
Я вдруг увидела, что глаза у него без белков и без зрачков. Два ярко-голубых светящихся пятна.
- А я?
- А чего не получила ты? Дом, друзей, игрушки.
- Как ты не понимаешь! - я уже орала, - оно не настоящее!
- Ты уверена?
Тут в разговор вмешался Бармалей — уселся напротив меня и требовательно замяукал: прекрати! Он не терпел, когда повышали голос.
- Вспоминай хорошенько, - говорил Эрик, и я вспоминала мокрое зеленоглазое существо у себя на ладони, наши с Полиной игры, карусели, мороженое, поездки на море. Что из этого было правдой, а что набил мне в голову этот белобрысый тип? Мой отчим. Муж моей мамы. Которая его обожает, которой он дал другую, лучшую жизнь. Она стала такая красивая…
- Это вранье… - пробормотала я не так уверенно, - мама говорила, что никаких кошек…
- Может, это она про вторую? Ты ведь второго кота хотела?
Точно! Я тогда увидела рыжего котенка в ветеринарке и загорелась. «Дина, - грустно сказала мама, - меня на тебя-то не хватает, а кошка ведь живая...»
Вторую, конечно вторую!
- Нет, - покачала я головой, - этого не было.
- Но ты получила кота. Вот он, смотри — живой и наглый.
- Не хочу…
Я запнулась. Бармалей и правда был живой. И любила я его так, словно и впрямь приволокла домой шесть лет тому назад.
- Я не так хотела, - беспомощно отозвалась я.
- Чего же хотела ты?
- Семью… - я чуть не плакала, - кота тоже, но чтоб все по-настоящему, в дом принести, познакомиться. Играть на сцене хотела сама…
- С театром я тебе не помогал, - вскинул руки Эрик.
- Спасибо!
- Семья… - задумчиво протянул он, - разве то, что у тебя есть — плохо?
- Это лучше всего, - призналась я, - лучше того, что было… Но я хотела…
- Так чего же? Говори.
- Мне нужен отец… - выдавила я, наконец, из себя, - отец, а не отчим. Извини.
Наступила тишина. Нарушил ее Бармалей, который принялся когтить мебель. Мы его даже не шуганули.
- Ты уверена? - спросил, наконец, Эрик.
Мне совсем не было страшно, хотя сейчас он выглядел очень странно — волосы стали еще светлее, хотя, казалось, куда бы, а глаза полыхали так, что он, наверное, смог бы осветить ими небольшую комнату.
«А мама? - подумала я, - она-то чего хочет?» Эрик ждал ответа, я облизала губы и кивнула.
- Да.
- За это придется заплатить.
- Чем? - вскинулась я. Он вздохнул.
- Ты не узнаешь. Может, это и к лучшему.
- Ты… уйдешь?
Я не на шутку испугалась разговора с мамой. Ей-то как объяснить? Она примчится — нарядная, радостная, красивая. Будет думать, что муж ждет ее с обедом. Он ведь правда никуда не уходит, разве что в магазин, или кого-то из нас отвезти… машина у него тоже есть, дорогая. И ремонт сделали быстро.
«К черту ремонт, - мысленно повторила я, - к черту камин! К черту дорогую машину!»
Полина! Ее тоже к черту?
Но она же друг! Отличный, настоящий друг, каких поискать.
А Бармалей? Он останется, или нет?
- Кто ты? - спросила я шепотом, - или что?.. Ты уйдешь, все исчезнет?
- Тебя это не должно волновать, - Эрик говорил спокойно и ласково, - ты высказала желание. Теперь я его исполню…
- Но…
Эрик собирался сказать что-то еще, но его прервал грохот. Бармалей вскочил на каминную полку и зацепил злосчастную маску.
Мама расстроится!.. О чем я, мама никогда этого не лепила!
- Ты хотела отца, - донеслось до меня, - хорошо. У тебя будет отец.
Осколки разлетелись по комнате. Прямо мне под ноги упал кусок красной ухмылки.
И все кончилось.

…- Бармалей, - грустно сказала мама, - ты сволочь!
- Как назвали, - отозвался папа, - надо было Ангелом называть.
Мы с ним принялись собирать осколки. Из соседней комнаты раздался возмущенный вопль — грохот разбудил сестренку. Мама рванула ее укачивать и укармливать.
- Кстати, - меланхолично спросил папа, - ты почему не в школе?
- Плохо себя чувствовала.
- Угу. А если честно?
- Если честно, просто устала… Пап, ты маме только не говори! Честное слово, я так часто делать не буду.
- Если бы сказала «больше не буду», не поверил бы! - рассмеялся он, - ладно уж. Только, правда, чтоб в привычку не вошло…
- Да у нас сегодня ничего серьезного. И математичка болеет.
Вошла мама, держа на руках сестричку. Малышка таращилась на нас голубыми, как незабудки, глазищами и я в который раз позавидовала ей, что она удалась в папу. Хотя волосы мне больше нравились мои, рыжеватые, как у мамы. Отец-то у нас белобрысый, словно перекисью покрашенный.
На телефон упала смс-ка от Полины. «Болеешь, или прогуливаешь?» И смайлик.
«И то и другое», - набрала я.
«Зайти-то к тебе можно?»
- Пап! Мам! Ко мне Полина хочет зайти! - закричала я. Мама поморщилась:
- Тихо, сейчас мелкая опять митинговать начнет. Гостей принимать ты здоровая, а в школу — никак?
- Это уж как водится! - рассмеялся отец.
Возражать они, разумеется, не стали, но взяли с меня обещание, что уроки мы тоже делать будем.
Сделаем, а как же. Если успеем — в нашей истории героиня попала в плен, надо выручать. А Полина говорила, что уже нарисовала еще одну картинку. И вообще, будет нам чем заняться.
А на Казюкас Ясеневы из Риги приехать обещали, Лена говорила, ее папа хочет серию фотографий сделать. Вот тогда уж повеселимся…

Темы от test_na_trzvst
история, в которой мы сидим в каминной и беседуем.
история, в которой всё было.

АПД: И приношу извинения участникам игры за опоздание. Не справилась с новым ноутбуком, предупредить заранее не получилось, потому что он заартачился именно тогда, когда надо было выкладывать текст. Закончила я минут за пять до дедлайна.

Link | Leave a comment {64} | Share

txt_me

уж полночь

Jan. 19th, 2016 | 12:00 am
posted by: chingizid in txt_me

Очень крутой вышел блиц (я ещё читаю, но степень крутости уже очевидна). И количество участников на этот раз - тоже так ничего себе. И просьба моя сделать "какое-нибудь невозможное" не осталась без ответа.

Ну йолки, а. Какие мы молодцы. И как хорошо, что мы все примерно одновременно живём.

Однако Оля Мареичева пока молчит, разбивая мне сердце.

UPD
Если mareicheva не объявится в ближайшее время, придётся мне писать второй текст. Тогда игру будем закрывать сутки спустя.

UPD-2
Объявилась! Это был технический сбой. Так что есть игра :)

Link | Leave a comment {2} | Share

txt_me

Полет в розовом

Jan. 19th, 2016 | 12:59 am
posted by: chenikh in txt_me

До сих пор все женщины нашей семьи умирали на кухне. Во всяком случае те, о которых мне хоть что-то известно.

Скажем, прабабка со стороны отца взорвалась вместе со своим очередным малолегальным химическим экспериментом, ее младшая сестра, запутавшись в посуде, хлопнула целый стакан отравленного «Звездного пойла», который приготовила своему восьмому мужу. Бабушка моей матери химией не увлекалась, а просто пришла стащить кусочек пирога, который был припасен на ее 98-й день рождения. Ее так и нашли — перемазанную вареньем и с чрезвычайно довольной улыбкой на лице. Готовить она не умела, но вот поесть никогда была не дура. Мама говорит, я вся в нее…

В принципе я не против продолжить семейную традицию, но кухня, я всегда была уверена в этом, должна располагаться в уютном доме на какой-нибудь славной планете. Я любила Черного Пеши, но наш камбуз все же совершенно не вызывал у меня желания здесь откинуться.

Я скрючилась на полу возле стола — обеденного стола, за которым мы провели столько веселых вечеров. Еще вчера был один из таких. Правой рукой сжимала болторез, выкрашенный в цвета пешского флага. Левую, которую мне, после десяти минут мучений, удалось криво замотать кухонным полотенцем, я старалась не замечать — боялась, что от боли потеряю сознание. Я вообще многого сейчас старалась не делать: не замечать боль в руке, не думать о том, что происходит за кухонной дверью, не вспоминать мертвых Буга, Кэпа и Принцессу, не становиться мертвой самой.
Но, кажется, по последнему пункту особого выбора у меня не было. А тот, который я могла себе представить, не сильно радовал: умереть на камбузе или умереть за его пределами.

***

С Палеры мы улетали в приподнятом настроении. Удачно закрытый контракт дал нам возможность не только пополнить запасы еды, топлива и прочих необходимых вещей, но и немного поваляться на знаменитых лиловых пляжах. Именно там, в одном из многочисленных кафе, Буг и подобрал нам новых клиентов.

Дело намечалось плевое: довезти груз с медикаментами до одной маленькой планеты в системе Кранус. Каких-то две недели полета, всего одна кротовая нора. Денег, понятно, немного, но зато гуманитарная составляющая ого-го. Систему Кранус начали колонизировать совсем недавно, и с промышленностью у них было так себе. А официальная доставка весьма нетороплива, не любит небольшие партии и любит большие наличные, с которыми у переселенцев, как известно, вечно проблемы.

Примерно так нам объяснил милый джентльмен в розовом, возглавляющий целую колонну других розовых джентльменов, которые перетаскивали ящики изящного поросячьего цвета в грузовой отсек Черного Пеши. Ящики были огромные, а переселенцы маленькие. Очень маленькие, учитывая, что команда Черного Пеши, за удивительным исключением Принцессы, никак не может похвастаться высоким ростом. Однако на фоне розовых мы вполне смахивали на баскетбольную команду. Или хотя бы на ее пятый состав.

— Слишком много розового, — я отдала Бугу стакан с чудесным палерским кофе (больше похожим на молочный коктейль, чем, собственно, на кофе). Мы стояли у входа в корабль, лениво наблюдая за погрузкой. Вылет через два часа, таможня на выходе с Палеры нелюбопытная и насквозь продажная, как на любой курортной планете, заказчики действительно довольны милы (и даже нелепы — в этих свои кукольных тряпках), беспокоиться не о чем.
— Привыкнем, — вот за что я люблю Буга: он абсолютно эстетически непривередлив. Там, где у меня начинают вытекать глаза, он только чуть чаще начинает моргать.
— Ну-ну, — проворчала я и пошла вызванивать Кэпа и Принцессу, которые подло бросили нас на погрузке и проводили последние часы отпуска на ближайшем лиловом пляже.

***
Розовый джентльмен, сопровождавший груз, оказался отличным рассказчиком и отменным шутником. Три вечера подряд мы умирали от хохота над его историями про колонизацию. Если подумать, то каждая из них вызывала дрожь и заодно восторженное уважение к этим отважным маленьким ребятам, рискнувшим отправиться на такую суровую планету. Но Икси Паренто — так его звали — умел так все повернуть, что встреча с местными хищниками или землетрясение, разрушившее свежеотстроенную насосную станцию и оставившее без воды несколько тысяч человек, казались гомерически смешными приключениями из фантастической книжки.

— А когда мы нашли ее, оказалось, что все это время она больше всего боялась не смерти от голода или большой волны, которая унесет ее в море, а того, что ее будут ругать в школе! — наш розовый гость закончил очередную историю. Несмотря на то, что мне было жаль юную племянницу Икси, живот у меня болел от смеха. И у ребят, судя по их довольным физиономиями, тоже.

Я бы с удовольствием слушала еще, но через шесть часов мне надо было заступать на смену и стоило поспать. Последние двое суток корабль вел автопилот под присмотром, но скоро начинался мусорный участок и доверять роботу уже не стоило. Поэтому я откланялась, залпом допила стакан молока и отчалила к себе в каюту под взрыв хохота — Икси начал новую байку.

***

Просыпаться ужасно не хотелось. Мне снилось что-то ужасно занимательное по мотивам рассказов нашего гостя. Веселые семипалые медведи водили хоровод вокруг нежно-розовой племянницы Икси, морская волна, стоявшая над ними стеной, вызывала ощущение радости, а плавающие в ней саблезубые акулы казались милее котят, которых я не видела уже тысячу лет — нигде, кроме прямых климатических наследниц Земли эти нежные создания не приживались.

Умывшись и закрутив волосы в пучок, я напялила рабочий комбез (отругав себя за то, что который день забываю подшить один из оторванных карманов) и попыталась выйти из каюты. Попытка не удалась. Дверь не поддавалась на сигналы кнопки, с какой бы силой я на нее ни жала. Ручное открытие тоже не срабатывало. Словно с той стороны ее чем-то завалило.
— Ребята! — я включила интерком. — Выручайте, у меня дверь заело. Буги! Кэп! Ау!

Интерком работал, зеленый огонек горел, как ему и полагается. Но мне никто не отвечал. Следующие пятнадцать минут я потратила на попытки дозваться и выломать дверь поочередно. В конце концов второе мне удалось, правда, я при этом чуть не надорвалась. Дверь поддалась и со скрипом съехала в сторону. В образовавшееся пространство ко мне тут же свалилось тело. В ярко-розовой одежде и с милым лицом Икси Паренто.

— Какого черта? — задумчиво спросила я у тела и, немного подумав, полезла за бластером. Что-то мне не очень нравится выходить в коридор, из которого выпадают мертвые люди, — безоружной.

Достав бластер, чертыхнулась еще раз. Заряда в нем осталось около трети. Давненько же я не вынимала его. С одной стороны — плюс, с другой — я не успею его зарядить. Ладно, будем надеяться, что воспользоваться мне им не придется.

***

Я шла по коридорам Черного Пеши, переступая через розовые тела, и надеялась, что свою команду я найду живой и невредимой. Эти малыши уже не казались мне такими милыми — особенно в таком количестве. Я насчитала уже около дюжины. Откуда их столько, черт возьми? Ящики? А что же еще…

Завернув за угол, я чуть не закричала. Среди розовой изломанной кучи (еще минимум четверо), привалившись спиной к стене сидел Буг. Глаза у него были закрыты, лицо покрывали десятки маленьких ранок (из некоторых еще сочилась кровь), словно его драли кошки, в правой руке он сжимал болторез, выкрашенный в цвета пешского флага. Я подарила его Бугу на прошлый день рождения и с тех пор он носился с ним как с любимой игрушкой. Бластера видно не было.

— Буги, — я опустилась на колени рядом и взяла Буга за запястье. Я не большой знаток медицины, но искать пульс меня научили еще в детстве. Его не было. Буг был мертв. И убили его эти розовые гады.

Из левого плеча моего лучшего друга торчала округлая железяка, напоминающая баллончик с газом, которыми заряжают пневматические пистолеты. Только меньше раза в четыре. Я автоматически выдернула его (из дырки толчком вышла кровь) и сунула в карман. Если до сих пор я была растеряна, то сейчас озверела. Меня уже не интересовало, откуда в коридорах Черного Пеши такое количество этих розовых засранцев и какого черта здесь вообще происходит. У меня шумело в голове и больше всего на свете я хотела уничтожить всех чужаков, сколько бы их еще ни бродило по нашему кораблю.

Я поцеловала Буга в лоб, покрытый царапинами. Еще раз проверила заряд бластера (мало, чертовски мало, но все же хватит, чтобы вынести десятка два мелких ублюдков — да и крупных тоже, если среди них такие найдутся). Ущипнула себя повыше локтя, чтобы не разрыдаться. И пошла в сторону рубки.

Мне повезло. По дороге я не встретила ни одного живого переселенца, только трупы. У немалой части из них были разнесены черепа и переломаны конечности — очевидно, Буг не сильно с ними церемонился. Привести нашего спокойного компаньона в такую ярость могло только одно-единственное обстоятельство… и я не хотела думать какое именно.

Как будто меня спрашивали. Кэп лежал на входе в тайную каюту, лицом вниз. Между лопаток у него торчал баллончик, кисти расцарапаны, бластера тоже нет. Я не понимала, почему парни ими не воспользовались, но разбираться не было времени. Не успели, вот и все. Какая теперь разница.

Принцессу я нашла в двух метрах от входа в рубку, и наша девочка не подвела. С тех пор, как мы от лица команды подарили ей ее первую пушку («модель 1818-Инара, отличный выбор для девушек со вкусом»), она с ней не расставалась. И даже смерть не смогла разлучить их. Судя по индикатору и нескольким трупам с дырками в самых неожиданных местах, Принцесса успела здорово попортить нервы нашим гостям прежде, чем в ее грудь впилась железка, похожая на газовый баллончик для пневматического пистолета.

***

Стрелять я начала с порога, с двух рук, прямо в розовую массу, копошащуюся возле пульта управления. Стреляла, пока индикаторы сначала на одном бластере, а потом на другом, не запищали, а потом не заплавились красным. Я не пожалела даже Черного Пеши, без команды в нем все равно не было никакого смысла. Смотрела как плавятся края пульта, как рвется обшивка на сиденьях и ничего не чувствовала. Кроме ненависти.

Первого вцепившегося в меня переселенца я вырубила разрядившимся бластером Принцессы, второго — своим. Дальше была свалка, в которой я молотила розовых всем, что подвернется под руку. Драться я не люблю и не умею, но переселенцы дрались еще хуже меня. Они хватали за руки, кусались и царапались как кошки, тянули и рвали на мне одежду, тыкали пальцами, кидали в меня всякую мелочевку. Мы постоянно падали и поднимались снова. Я нападала и отбивалась, рычала как бешеный крод, кому-то из них я даже свернула шею. Мне бы удивиться, но я не успевала.

Главная проблема была в том, что их было больше. Мне нужно было в рубку, а пришлось отступать. Они отжимали меня от управления. Мы прокатились мимо Принцессы, мимо Кэпа. Когда розовые дотащили меня до Буга, я исхитрилась грохнуться на пол так удачно, что болторез оказался прямо у меня под рукой. Пальцы Буга, ледяные и крепко сжатые на первый взгляд, легко отдали мне его. Спасибо, милый…

С болторезом дело пошло бодрее, но розовые меня все-таки загнали. Я устала, у меня зверски болела левая рука, которая почему-то чаще всего попадала под зубы и когти розовых и уже слегка напоминала плохо разделанный кусок мяса, саднило лицо, а все остальное тело, кажется, превратилось в один большой синяк. И, что было хуже всего, я стала отчаиваться. Все бессмысленно, ребята мертвы, а эти твари наоборот словно восстают из мертвых — я не могла придумать другой причины, по которой их было так много. Они бы просто не поместились в нашем грузовом отсеке.

Сделав пару сильных взмахов болторезом (что-то громко хрустнуло), я стряхнула с себя двух особо рьяных переселенцев и резко отпрыгнула в сторону камбуза, захлопнув дверь прямо перед носом у розовых. Они заколотились с той стороны, но здесь я могла чувствовать себя в безопасности. Они не войдут, как не смогли войти ко мне в каюту. Двери отлаживал Буг, а он знает свое дело.

***

Камбуз — лучшее место на корабле. После рубки, конечно. Здесь всегда тепло и есть еда. Все, кто не сидел на пульте управления и не дрых в своей каюте, рано или поздно приходили сюда — погрызть понских орешков, выпить чая или чего покрепче, потрепаться. Здесь мы играли в старые шахматы, шудон или кой-кой. Здесь Принцесса и Кэп читали свои заумные книги, а мы с Бугом клеили модели старых кораблей… Здесь было спокойно.

Даже сейчас, когда большая часть команды мертва, а меньшая на пути к этому, камбуз оставался безмятежен. Им сюда не пробраться… Но мне все-таки придется отсюда выйти рано или поздно. Я скрючилась на полу возле обеденного стола. В правой руке держала болторез, левую старалась не замечать. Перед глазами у меня прыгали розовые, лежали Кэп, Буг и Принцесса… Я прислушалась — в дверь никто не ломился. Возможно, уже довольно давно, я не следила за временем.

В конце концов, розовые когда-то должны закончиться. А я должна хотя бы попытаться дойти до рубки. Подать сигнал бедствия, а потом… Ну, может быть попробовать вернуться и дождаться помощи. Или хотя бы приличных похорон для команды Черного Пеши.
Умирать очень не хотелось. Но если уж это так необходимо, то я не собираюсь делать этого на кухне.

***

Прежде, чем выйти, я несколько минут прислушивалась к тому, что происходило снаружи. Тишина. И она мне очень не нравилась. Набравшись духа, я нажала на кнопку открывания двери и, выставив болторез на манер меча, осторожно вышла в коридор.

Там никого не было. Только парочка розовых трупов, остальные, видимо, снова убрались в рубку. Глядя на некрасиво потрескавшиеся головы переселенцев, я не удержалась от самодовольной ухмылки — а мы с болторезом неплохо сработались. А потом мне в нос шибанул ужасающий запах. Что-то среднее между протухшим пауджемом, сгоревшим складом, на котором три года тухла рыба, и теми духами, что в огромных количествах любят выливать на себя работницы всех таможен на свете. Меня замутило, а мир вокруг начал принимать нежно-розовый оттенок.

Пришлось отступать снова, прочухиваться и соображать. Добежать до скафандров я не потяну. Масок на камбузе тоже нет. А почему, кстати?.. Мысль мелькнула и потухла, уступив место другой — которую я никак не могла поймать за хвост. Что-то из детства, из тех времен, когда я еще была прилежной девочкой и ходила в колледж при церкви Святого Асау. Когда до меня дошло, я обрадовалась так, что даже ненадолго забыла про боль.

***

К сожалению, мокрое полотенце, которым я обмотала лицо, смогло защитить меня от запаха, но не от его действия. С каждой секундой меня тошнило все сильнее, а в голове путалось. Каких-то пара минут и я брела по коридору через розовое месиво, пытаясь сконцентрироваться на одной-единственной мысли — дойти до рубки. Получалось плохо.

Мне нужно подать сигнал… Кому? Как будто кто-то пойдет спасать маленький грузовик. А где розовые? Живые розовые, мертвых-то было полным-полно. Я присмотрелась: кажется, не все из них легли от болтореза, у нескольких из них изо рта шла пена. Значит, газ… или что там?.. этот запах их убивает. Значит… Я не понимала, что это значит…

Но мне нужно дойти до рубки. Увести корабль… Подать сигнал… Ни одного живого розового…

В рубку я вползла, почти ничего уже не соображая. Сигнал… Розовые… Как же не хочется умирать… Сигнал… Как же хорошо, что мне не удалось разнести пульт управления в окончательные клочья… Три точки, три тире, три…

***

— Как вы жшебя тщувжштвуете? Я вижшу, вы отщнулижшь.
Глаза открывать не хотелось. Никаких сил, словно я всю ночь вела Черного Пеши через метеоритный поток. Причем сидела не в рубке, а на носу корабля. Причем без скафандра.

— Как вы жшебя тщувжштвуете?

Такой знакомый голос, что-то с ним такое связано… Не сильно-то приятное. Но вроде закончилось все хорошо? Толчок адреналина заставил меня не только распахнуть ресницы, но и дернуться вверх, отчего я чуть не упала с кровати. С кровати?

Именно с нее. А надо мной стоял Кштршфишуаноршфф Пршетршофжефсжшко Пятнаджшат. Кшиштоф. После нашего расставания, мы с Принцессой и Бугом на спор учились произносить его имя. У меня получалось лучше всего.

— Вам повежшло. Мы полутщить важш жшигнал и ужшпеть к вам. Пршошу прожшения, но нам прижшложшь немного ижшпорштить важш двершь при жштыковке.

Я молчала. Первой моей реакцией было броситься Кшиштофу на шею и долго целовать его ужасную бородатую физиономию. А потом воспоминания хлынули на меня Гедорскими водопадами и я захотела вернуться обратно — в темноту и пустоту потерянного сознания.

— Что это было? — вопрос задался словно сам собой, как будто это так важно — знать, кто убил твоих друзей и чуть не прикончил тебя самого. На самом деле мне было почти все равно. История Черного Пеши закончилась, и мне надо было как-то жить с этим дальше.
— Жшектанты.
— Сектанты?
— Именно. Чщерковь вожшьмого пршишежштвия. Жахватывают коршабли, ужшыпляют команду и бьют судно о ближшайшую планету. Потом берут ответштвенножшть во имя жшвоего бога. Но в этот ршаз им не повежшло — шжлишком много газж. Они убить шжам шжебя.

Убили сами себя. И прихватили с собой Кэпа, Буга и Принцессу. Всего Черного Пеши. Паскудные розовые твари! Чтоб их черти мучили до самого ихнего восьмого пришествия! Грызли и травили, как они нас! А самый главный черт чтобы бил их болторезом, выкрашенным в цвета пешского флага. Я проклинала Церковь восьмого пришествия и ее адептов на пяти языках, потому что мне очень не хотелось пускать сырость при Кшиштофе. Он меня спас, в конце концов, и имеет право на некоторую сдержанность с моей стороны.

— Вы навершное бежшпокоитежшь о жшвоих дружьях? Они немного отршавилижшь, но вполне жив.
Мерзкие дряни, твари вонючие, розовые скоты… Что?
— Не важша дозжа, только жшпали. Они дажше лужше тщем вы, вы дралижшь. Вы шжможет увидеть их быжштро.
Все время пока мы разговаривали, Кшиштоф вертел в пальцах маленький баллончик, очень похожий на те, которыми заряжают пневматические пистолеты. Я сфокусировалась на нем и… И наконец услышала, что мне говорит Кшиштоф. Спали? Лучше, чем я? Увидеть их?

Сильно разогнавшись, трудно останавливаться. Поэтому я послала розовым еще несколько туго закрученных проклятий, а только потом разревелась от счастья.


---
На Черном Пеши ни дня без заварушки =) Темы До сих пор все женщины нашей семьи умирали на кухне от chingizid и история, в которой нам когда-то было весело от test_na_trzvst.

Link | Leave a comment {23} | Share

txt_me

Золотые окна в доме напротив (часть 1)

Jan. 18th, 2016 | 04:00 pm
posted by: vinah in txt_me

Первая часть довольно большого текстаCollapse )

Link | Leave a comment | Share

txt_me

золотые окна в доме напротив (часть 2)

Jan. 18th, 2016 | 04:00 pm
posted by: vinah in txt_me

вторая часть ужасно длинного текстаCollapse )

Link | Leave a comment {54} | Share

txt_me

Лоскуты для Вероники

Jan. 19th, 2016 | 02:34 am
posted by: silver_mew in txt_me

Дома у Вероники повсюду – цветные лоскуты. Разбросаны по полу, разложены по столам и стульям, развешаны по стенам, приколоты булавками к шторам, к подушкам, к платью самой Вероники. Побывать дома у Вероники – всё равно, что заглянуть внутрь калейдоскопа.
Перед тем, как начать шить, Вероника долго возится, разыскивая нужные цвета, потом подбирает узоры, раскладывает лоскутки в правильном порядке. Красное – к зелёному, синее в полоску – к оранжевому, белое – к золотому. Зато шьёт Вероника быстро, вечер-другой – и можно отдавать заказчику. Или нести сдавать в магазинчик для всяких рукодельных вещей, если заказчика никакого нет, а шилось – просто так, для души. Вероникино шитьё, которое для души, расхватывают быстро – иной раз быстрее, чем она успевает вернуться из магазинчика домой.

Прямо сейчас Вероника заканчивает юбку для Матильды: кружева и бахрома, индиго и берлинская лазурь. Матильде восемьдесят пять лет, она плохо видит и, приходя на примерку, каждый раз долго недоверчиво ощупывает недошитую юбку, водит по ней руками.
Деточка, спрашивает Матильда у Вероники, деточка, ну когда же будет готово. Скоро, отвечает ей Вероника. Завтра, с надеждой уточняет Матильда. Завтра, соглашается Вероника. Юбка почти закончена. Вот, я принесла вам ещё для работы, если нужно, говорит Матильда. Открывает сумку и высыпает перед Вероникой разноцветный ворох лоскутов.
Все её знакомые, и конечно все заказчики знают: Веронике всегда нужны новые лоскуты, чем больше – тем лучше. Она терпеть не может шить из того, что попадается под руку. Михель говорит: ты жуткая привереда, дорогая моя подруга. Михель говорит: я никогда не дождусь.
Вероника отвечает: дождёшься, непременно, когда-нибудь. Она совершенно точно знает, какие именно материалы, цвета и оттенки требуются ей, чтобы закончить куртку для Михеля. Разве же она виновата, что такие ей до сих пор ни разу не попались?

Вероника перебирает новые лоскуты (клюквенно-красный – к серебристо-серому, шоколадный – к лимонно-кремовому). Кое-что пригодится для недошитых вещей, ожидающих в шкафу, когда же для них найдутся недостающие куски, давным-давно задуманные Вероникой. Она выуживает из груды шафраново-жёлтый лоскут с золотой искрой, разглаживает его, размышляя, куда бы пристроить такую красоту.
Вам нравится, деточка, говорит Матильда, я очень рада. Вы только не подумайте, я ведь не для того, чтобы вы скорее закончили, я просто так, разгребла старые запасы, порылась на полках. Мне они незачем, особенно теперь, а вот вам пригодятся. Ещё как пригодятся, кивает Вероника, а вот знаете что, если у вас есть время, вы посидите часик-другой, я прямо сейчас дошью ваш заказ. Тоже просто так, хотите?

Позже, тем же вечером, проводив Матильду, Вероника решает, что на сегодня, пожалуй, достаточно. Она спускается вниз по лестнице, на улицу, где уже начинает темнеть, хотя фонари ещё не зажглись.
О, привет, подруга, кричит ей Михель – оказывается, они с Анной как раз собирались вытащить её прогуляться и стояли у крыльца, раздумывая, подняться наверх, в Вероникину квартирку, или позвонить, а тут вот она, Вероника, сама спускается, как удачно.
Они втроём идут по проспекту. На перекрёстке расположился уличный барабанщик, молотя палочками, он отбивает какой-то умопомрачительно сложный ритм – но успевает заметить Веронику, Михеля и Анну и подмигнуть им. Вероника кивает в ответ, Михель машет рукой. На барабанщике – его зовут Эдди – цветная лоскутная жилетка, из тех, что Вероника шила для души и отнесла в магазин на удачу (ярко-зелёный и оливковый, терракотовый и фиолетовый, медные пуговицы и кожа). По мнению Вероники, тут, на перекрёстке, просто ужасно не хватало уличного музыканта. Жилетка, против обыкновения, висела довольно долго, ждала своего хозяина – ну так и пошив был сложный, случайному человеку вовсе не пойдёт.
Рядом с барабанщиком, в толпе – а Эдди всегда собирает толпу, с его-то манерой играть – открыв рот, стоит, слушая ритм, совсем молодая женщина, лет двадцать, двадцать пять, может быть, ветер треплет юбку, кружева и бахрома, индиго, берлинская лазурь.
Пойдёмте уже, торопит Анна, ветер, между прочим, холодный, а мы все знаем, кое-кому тут нельзя простужаться, я просто на всякий случай, мало ли что. Вот ещё, возражает Михель, всё в порядке. И вообще, я когда-нибудь дождусь от тебя, Вероника, обещанной тёплой куртки? Обязательно, обещает Вероника. Как только подберу для неё нужные цвета.

Они идут дальше, над их головами загораются фонари, улицу заливает светом, шафраново-жёлтым, с золотой искрой. О, и вправду, думает Вероника. И в самом деле, нам ведь просто ужасно нужен настоящий фонарщик. И ещё она думает: пожалуй, это будет шарф.


_________________________________________________________

Темы от vinah - "Люди моего шкафа" и от sap - "Вот ты-то мне и нужен"
Ещё были вязальные крючки со спицами, но они в процессе пропали, не спрашивайте, куда.

Link | Leave a comment {18} | Share

txt_me

станция

Jan. 18th, 2016 | 08:30 pm
posted by: test_na_trzvst in txt_me

...допустим, ты опоздал, мама будила тебя, но ты разоспался и никак не мог встать, потом долго возился в ванной, тыкал зубной щеткой куда попало, вначале случайно, просто промахнулся в сонной одури, потом нарочно, изляпал всё лицо и воротник пижамы густой тянучей пастой, потом отмывался, забрызгал всё зеркало, потом слонялся по комнате, искал носки и рубашку, а потом мама спросила из кухни, разве вы не договаривались с Фонсекой встретиться перед школой, и ты тут же вспомнил, что договаривались, схватил куртку и побежал, даже завтракать не стал, возьми хоть банан закричала мама, два возьми, себе и Фонсеке, но ты уже бежал, потому что Фонсека ждал тебя на Товарной, и у него была схема, теперь точно доберёмся, сказал вчера по телефону Фонсека, теперь уж наверняка, на каникулы он ездил с родителями на Лыжную, и сосед по столу, генерал, сказал Фонсека, с вот такими звездами! подарил ему схему, настоящую схему, не открыточку для малышей, где только Телефонная, да Юннатов, да Электрическая Под, даже Заправочной нету и Связи, не говоря уже об Орбитальной, доедем до Тепла, возбужденно говорил в трубку Фонсека, там пересядем на Заправочную, на Заправочную повторил ты, тссс, зашипел Фонсека тебе в ухо, молчи, подслушают, завтра обсудим, ты всю ночь вертелся, пытался представить себе, какая она, Орбитальная, похожа ли на Элекрическую Под, на каникулах отец взял тебя с собою на Электрическую Под, там оказалось не очень интересно, только столбы, много рогатых ажурных столбов и провода на них, и огоньки, и железные шкафы, отец оставил тебя в круглой стеклянной будке, дал бутерброд и банан и велел ничего больше не трогать, а сам ходил от шкафа к шкафу и что-то там делал, а ты смотрел на бутерброд и думал, что бы такое рассказать Фонсеке про Электрическую Под, чтобы он позавидовал и не задавался бы со своей Лыжной, а потом Фонсека вернулся и привез схему, и сегодня вы вместо школы собирались добраться до Орбитальной, но ты уснул только под утро и проспал, и теперь из-за тебя вы не попадёте на Орбитальную, и вообще никогда не попадёте, никогда, никогда, ты вбежал, задыхаясь, на платформу и увидел Фонсеку в поезде, он махал тебе рукой и кричал давай! давай! отравляется! ты впрыгнул в тамбур, и тут же механический голос сказал, Осторожно, двери закрываются, следующая станция Юннатов. Фонсека сидел в пустом вагоне, ужасно довольный, ну что, сказал он, поехали, да, поехали, а разве наш поезд не ушёл, спросил ты, ушёл, сказал Фонсека, ну и что, поедем на этом и пересядем в другом месте, ты что забыл, что у меня схема, и помахал перед тобой схемой, покажи, попросил ты, только не порви, сказал Фонсека, видишь, старая, схема и впрямь была очень старая, её, должно быть, хранили сложенной во много раз, и она сильно потёрлся на сгибах, не везде можно было разобрать буквы, но Фонсека уверенно тыкал пальцем, я всё изучил, сказал он, сейчас мы на Товарной, доедем до Узловой, там пересядем на поезд до Связи, до Связи, повторил ты шёпотом, чтобы никто не подслушал, поезд нырнул под землю, Электрическая Под, сказал механический голос, просьба к детям до шестнадцати, едущим без взрослых, не выходить из вагонов, а я был на Электрической Под, вспомнил ты, там, такое, уууу, что ты говоришь, вежливо сказал Фонсека, надо же, осторожно, двери закрываются, сказал механический голос, следующая станция Переливания Крови, конечная. Переливания чего, спросил ты и поглядел на Фонсеку, Фонсека быстро водил пальцем по схеме и не отвечал, он почему-то сильно побледнел. Переливания чего, опять спросил ты, поезд начал замедлять ход, Фонсека всё быстрее водил пальцем по схеме, он стал совсем белый, Фонсека, закричал ты, ты что-то знаешь, не молчи, станция Переливания Крови, сказал механический голос, конечная, просьба всем выйти из вагонов, вас встретят, кто встретит, спросил ты, чувствуя что внутри тебя становится пусто и холодно, Фонсека, кто нас встретит, куда мы приехали, ФонсекаФонсека, ну, Фонсека же! Фонсека повернул к тебе белое и отчего-то мокрое лицо, я думал, он пошутил, сипло сказал он и сглотнул, думал, напугать хотел, чтобы мы на Орбитальную не совались, кто пошутил, хотел спросить ты, но не спросил, поезд остановился у платформы, с шипением открылись двери, станция Переливания Крови, повторил механический голос, конечная. просьба всем выйти из вагонов. а мы не выйдем, сказал ты, Фонсека, давай не выйдем, давай, залезем под сидение и не выйдем, Фонсека, слышишь, давай!.. но в окно с платформы уже кто-то глядел, кто-то в белом стоял и улыбчиво глядел на вас с Фонсекой и призывно махал вам рукой, мол, выходите, и ты взвизгнул и куда-то побежал по проходу, но тебя уже там встречали, не соврал механический голос...

*******
у меня случился казус, тему mareicheva "искусство прогуливать уроки" я прочитала как "искусство переливать кровь" - и тема эта пришлась. с другой стороны, когда написалось, оказалось, что это и "искусство прогуливать уроки" тоже. вышло оно неведомым образом, первый внутренний персонаж был взрослый, но как-то...помолодел.
и, как у меня это бывает в последнее время, это явно первая часть, и ей полагается вторая, но вот-вот пробьёт гонг, так что, вторая откладывается.

Link | Leave a comment {22} | Share