?

Log in

txt_me

Есть игра

Aug. 9th, 2016 | 02:08 am
posted by: chingizid in txt_me

Вот теперь есть игра взаправду. Спасибо всем игрокам. Вы меня очень удивили! По предварительному опросу получалось, что играть готовы буквально несколько человек. А оказалось, нас аж семнадцать. Ничего так!

Это был прекрасный, самый восемнадцатый блиц в моей жизни. Надеюсь, следующий будет не менее девятнадцатым - в своём роде.

Пожалуйста, читайте и комментируйте друг друга. Пишите сюда свои впечатления от игры.
Если кто-то захочет написать об игре в целом или каких-то текстах отдельным постом, это будет здорово. А нет, так нет. Всё равно круто сыграли. У меня ещё десять текстов не читано, но и так ясно, что очень круто. Мы вообще какие-то удивительные герои. Культурные, конечно, какие ещё.

Пойду дальше читать.

Link | Leave a comment {24} | Share

txt_me

Трансформация

Aug. 9th, 2016 | 01:49 am
posted by: a_str in txt_me

Третий раз, - говорит джезва, - третий раз за день, ну что за кривые руки, а.
Слушай, - говорит кофе, - я тут уже по всему столу мимо банки, но я же молчу. Подумаешь, опрокинули тебя разок. Ну да, он неловкий, ну что поделаешь.
Кодеин не надо жрать пачками, - говорит джезва, - тогда и руки трястись не будут. И мыть меня хотя бы иногда.
Нет уж, - говорит раковина, - пока меня не прочистят, никакого мытья. У меня на дне два ножа и три ложки, и все под культурным слоем, скоро жизнь заведется. Еще один слой кофе я просто не выдержу.
Что значит никакого мытья, - говорит лестница на второй этаж, - да он уже два раза поскальзывался, еще раз расплещет что-нибудь, загремит с концами, никакой кодеин не поможет.
Просто неловкий, - говорит кофе. - Ну и не спал двое суток, тоже надо учитывать.
Уборщицу пусть заведет, - говорит лестница, - сколько можно, неудивительно, что в таком бардаке…
Не надо мне про бардак, - кричит рабочий стол из студии, - вот только не надо мне про бардак, ладно?
Это не бардак, - говорит коробка красок, - это творческий беспорядок. Вон же на планшете как чисто, и палитры все вымыты, а где ульрамарин?
Под столом, - мрачно отзывается ультрамарин и добавляет не без сарказма: - Еще с позавчера.
Долго мне тут еще лежать, - говорит лист акварельной бумаги, - я спрашиваю, долго мне еще лежать в этой луже, я же раскисну, у него голова на плечах есть вообще, нет? Мне мокро, мокро, мокро!
Чшш, - говорит малярная  лента, - вот я тебя сейчас, не рыпайся. Лежи ровненько.
Опять! - кричит джезва, - он опять поставил меня на плиту и ушел!
Ха, - говорят жалюзи на южном окне, разворачиваясь, - работа!
Меня! - хнычет большая металлическая линейка, - нужно взять меня! Тебе обязательно нужно взять меня, у тебя ничего не получится, почему он меня никогда не берет, а? Граждане, это же нечестно, я же самая ровная на свете, как так можно, а.
Замолчи, - говорит тюбик с белилами, - просто замолчи, ладно? Черт, опять он меня смахнул со стола.
Тихо вы, - говорит большой флейц, - сейчас начнется.
У него все падает и руки трясутся, - говорит синтетическая нулевка. Она в студии новенькая, ее только сегодня принесли из магазина, она скептически смотрит на "художественный беспорядок" на столе. - Меня вообще нельзя такими руками брать, я вам не температурный самописец.
Тихо, - снова говорит флейц. - Он сейчас начнет превращаться.
Он сейчас будет с шишкой на затылке, - говорит стол, - за ультрамарином полез. Ай! Ну, что я говорил? Кодеин еще остался там, нет?
На сегодня хватит, - говорит блистер. Он израсходован наполовину и лежит между феном и большим монитором. - Должно хватить.
Зачем меня менять, - говорит вода в глубокой миске, - я же чистая, ну, самую малость зеленая.
Все замолчали, - говорит ультрамарин и давит жирную каплю на палитру. - Кобальт, ты со мной? Где охра? Давай сюда. Поехали.
Как это, - говорит нулевка, - как это, у него что, по шестому пальцу отрастает? Как он это делает?
Кто-нибудь знает текст Heart of courage? - спрашивает Гугль, - не могу найти.
Тихо, - говорит флейц, - потом поищешь. Не мешай колонкам, лучше звук добавь. Смотрите, смотрите, вторая пара рук.
Не могу смотреть, - говорит стол, - он мне этим хвостом своим чешуйчатым все ножки пооббивал.
Долго еще? - говорит лист, - я что-то подсыхаю.
Потерпи, - говорит ультрамарин, - где нулевка? Была же, сегодня же купили?
Ай, - пищит нулевка, - он меня облизывает! У него язык раздвоенный! Эй, я хочу обратно в магазин, я…
Макайся, - говорит сепия. - Макайся и работай. Умница. Хорошую кисть купили. Вон как хорошо пошло.
Эй, я ничего не вижу, но мне щекотно! - хихикает лист. - Ой, а фен-то зачем?
А вот увидишь, - говорит фен. - Я вот отлично все вижу. Хорошо получилось. Ну что, фиксатив или рано еще?
Самое время, - говорит флейц. - Ну вот, уронил. Жалко, что хвост уже пропал, им хорошо баллончики из-под стола выкатывать. Это что, стемнело уже?
Ага, - говорят жалюзи. - Закругляйтесь.
Эй, ну что там, что там? - спрашивает лист. - Я же ничего не вижу!
Сейчас! - говорят жалюзи и сворачиваются. За окном темно, в свете настольной лампы отражение в окне четкое и яркое.
А ничего так, - говорит лист. - Симпатично. А он всегда так дымится, когда превращается? Вам не страшно вообще?
Мы привыкли, - говорит флейц.
Башня кривая, - ворчит линейка. - Надо было меня брать, то же мне, художник.
Чучело, - ласково говорит гугль и показывает картинку. - Эта башня последние двести лет кривая, сваи просели. Хорошие сваи, лиственничные, хотите, расскажу, как их вбивают в ил?
Всезнайка, - ворчит линейка и отворачивается насечкой к стене.
Не горюй, - утешает ее монтажный нож. - Он потом паспарту резать будет, много будет резать, и все по тебе. Не горюй.
Ну, молодец, вспомнил, - говорит джезва. - Твое счастье, что ты еще и плиту забыл включить.
В кладовке стоят женские босоножки. У них оборван ремешок, их не взяли, и они молчат. Только смотрят на чистое пятно в пыли на полу. Чемодан уехал, и поговорить босоножкам не с кем. Может, все-таки он когда-нибудь отнесет их в ремонт, полгода обещает, может все-таки отнесет.

-----------------
я начал что-то ужасно серьезное и заумное, запутался, расстроился, а потом решил - да ну, сколько можно.
и написал несерьезное, но чистую правду.

спасибо
чингизиду за Вышивание насмерть
и
Кэти за
Квантовость реальности состоит в том, что, пока ты наблюдаешь за миром, мир наблюдает за тобой

Link | Leave a comment {15} | Share

txt_me

Жабий камень (окончание)

Aug. 9th, 2016 | 05:20 am
posted by: silver_mew in txt_me

Начало тут: тыц

Данка шла по улице, нога за ногу, в новых валенках. Под валенками скрипел недавно выпавший снег. Принц! Сюда, к ним в посёлок, может статься, приехал настоящий принц, который ищет дорогу на болота, чтобы восстановить союз с болотницами. Прямо как в сказке.Read more...Collapse )

Link | Leave a comment {23} | Share

txt_me

полночь

Aug. 9th, 2016 | 12:00 am
posted by: chingizid in txt_me

a_str предупредил, что немного опоздает, все остальные тексты есть.
Спасибо всем (промежуточное спасибо), вы (мы) невероятные.
Пока ждём и читаем, у кого чего получилось, читаем и ждём :)

Link | Leave a comment {6} | Share

txt_me

сад для игры в волка

Aug. 8th, 2016 | 04:58 pm
posted by: vinah in txt_me

Ему позвонили и сказали, что на следующей неделе его очередь играть в волка. Его это заметно раздосадовало, он переспрашивал два раза в телефон: точно? точно? я же играл ровно четыре года назад, разве не достаточно мне? Нет, вам все еще не достаточно, сообщила телефонная трубка и зависла в цветочном прощальном воздухе, как колибри, мигая искристым, костистым язычком тоньше паутинки. Предчувствие игры в волка превращало пространство в осенний сад: полупрозрачные паучки поплыли по кухне, как тканые сном фрегатики, повалил кулем из духовки тяжелый хризантемовый смрад, повеяло вечным дачным закатом.

Он попрощался с женой и ребенком, подумав о том, что если бы знал, не заводил бы ребенка хотя бы. Что будет с ним, если что будет с ним? Рассыпавшееся в его сознании неясное, неопределяемое, раздвоенное «с ним» оседлало все вокруг неким сном и металось внутри жуткого жженого разума, как лошадь, запертая в горящем сарае. С кем что-то будет? Опасность? Тут он взял себя в руки: ребенок был еще маленький и его никому бы не пришло в голову пригласить играть в волка; жена его тоже была маленькая, едва за двадцать, она ни в чем никогда не провинилась, подумал он криво и с перебоями, ей в волка играть не необходимо. Но ему было необходимо играть в волка, и эту фразу он повторил жене, когда она переспросила, правильно ли она все поняла, и как быть со всеми этими бумагами, если вдруг когда.

В волка в этот раз играли на базе отдыха «Селенка». Раззнакомились за обедом. Как обычно, их было около дюжины, все назвались, покивали друг другу. Имена были разными, но незапоминаемыми, как обычно.  Женщина с раздутыми артритными локтями ковыряла ложкой недееспособную, надорванную тефтелю так, словно тефтеля страдала и ее было необходимо добить, но тефтеля уворачивалась, элегантным конькобежцем ловко скользила по кровавой подливке к серебристому льдистому краешку, потому что не чувствовала боли, не понимала своего положения. Старик в орденах, добрая половина которых явно была фальшивой, что-то строчил в блокноте, будто швейная машинка. Принесли клубничный ажурный мусс, кто-то отказался есть, сославшись на стресс, дрожь и дождь. Кто-то пытался поболтать с остальными о том, как ему никогда еще не доводилось играть в волка, но беседа не задалась, никто не хотел общаться.

Ходили в кино, гуляли в парке, он сидел с книгой в саду среди роз или тех осенних оранжевых цветов с удушливым шкафным запахом. После ужина разошлись по номерам, горничные разнесли хрустящие пакетики с таблетками, надо пить, утром все сдают анализы.

Ночью он открыл глаза. Вокруг расстилась мерцающая, сияющая неоном и мглой чернота бесконечно приветливых пространств. Пахло мхом и дымом, где-то вдали копошилось, дышало, жило. Кожа жала, душа была мала и зажатое в ней угловатое, полное сгибов и прыжков тело рвалось за предел души быстрыми, тугими толчками. Он помчался по смрадному, будто коррида, холлу, впереди сияло и переливалось, цель казалась ясной и чистой, как стакан воды в невыносимо жаркий летний день: схватить, выпить, разбить. Дверь, из-за которой сладко разило жаром и кристаллами луны, игриво не поддавалась и мялась под ударами: надавил, разбил, заново удивившись легкости, с которой все рассыпается и поддается. На кровати спало неясное, похожее на накачанное водой и воздухом кожаное одеяло, утыканное кровеносными сосудами и колышащимися прорезями желтоватых слезистых глаз. Запах кристаллов и раскаленного гвоздичного леденца стал невыносимым, будто ком горелой шерсти в горле: вцепился, не глядя, разорвал, вначале вдохнул, потом выпил, потом выдохнул все, что осталось, и еще что-то медленно делал не по правилам, или по правилам: все было такой дурман и кристалл, что правила как категория поплыли, как дымящиеся уточки в парке – гладь, скольжение, покой, покой. Почему уточки дымятся, он не успел понять: расцарапал, выдохнул, погрузил.

Когда он проснулся, на завтрак идти не хотелось, но пришли и потребовали явиться. За завтраком объявили:

- Наступило утро и выяснилось, что волки убили Иоахима. Нам очень жаль, что так вышло. До вечера вы должны решить, кто из вас волк.

Снова раззнакомились, все снова назвали имена. Было лень что-то обсуждать, все выглядели незнакомцами, после недолгой пикировки сообща решили, что Иоахима (кто бы он ни был) убила бесформенная и бесстрастная женщина лет сорока, выглядящая так, словно ей уже изрядно надоело находиться среди живых. Что она тут делает, было не очень понятно – но явно за что-то попала, никто не будет играть в волков по собственному желанию.

Он заметил среди присутствующих относительно молодую девушку, попытался вспомнить, как ее зовут. Девушка улыбалась мелкими сероватыми зубами и будто извинялась, когда указывала пальцем в сторону бесформенной женщины.

После ужина у бесформенной женщины была защита. Она заранее подготовила фильм о своей жизни: оказалось, что она была неплохой журналисткой, писала искрометные социальные репортажи, помогала бездомным, делала пару проектов для детских приютов. Дома у нее три собаки, тоже из приюта, отдать некому. Фильм был снят потрясающе хорошо. В титрах появились бесчисленные списки благодарностей. «У меня много друзей» - призналась бесформенная женщина. Видимо, друзья помогли ей с фильмом.

- Почему тогда некому отдать собак, тут явно ложь! – зашумели в зале.
- Заранее сняла фильм, явно же она волк!

Бесформенная женщина растерянно сказала, что если бы она была волком, у нее не было бы дома собак, это же очевидно.

- Отдолжила собак! – резюмировал зал. – И друзей отдолжила. Чтобы все выглядело: ой, не надо меня убивать, смотрите, что у меня есть.

Возможно, ее и правда не стоило убивать, но все устали и хотели поскорей закончить день. К тому же, никто не успел ни к кому привязаться, и было относительно неважно, кого убивать. Как правило, во время игры в волка в первых раундах убивали каких-нибудь неприметных людей, быстро и облегченно соглашаясь друг с другом – в случае несогласия умирал следующий по алфавиту, обязательно кто-то должен был умереть.

Все пошли спать, а женщину увели медсестры ставить капельницу: убивали в игре гуманно, если, конечно, убивал не волк.

Ночью он проснулся от запаха сигарет и разорванной заживо семимесячной дикой индейки – будто птицу, еще кричащую, мгновенно начинили дымящимися окурками. Мчал на запах, действительно нашел полуживую индейку, фаршированную раскаленным пеплом и задиристо клокочущую. Измазала его всего кровью. Доел, закурил, привалился к стене.

Наутро оказалось, что волки убили Глицинию. Он не помнил, как выглядела Глициния, кто-то сказал, что это была та суховатая тетка, похожая на учительницу страшных классов, не жалко. Тем более, что именно Глициния, кажется, во время вчерашнего обсуждения больше всего нападала на молодую девушку с серыми зубами, утверждая, что волк именно она.

С другой стороны, а вдруг она и правда тоже волк, подумал он. Возможно, он всегда убивал первым, а она входила в комнату следом за ним. К тому же, индейка была уже надорванная.

После обеда он нашел девушку в библиотеке и поинтересовался у нее, подозревает ли она, кто волк. Девушка выглядела испуганной:

- Мне кажется, что он - я. Что делать в такой ситуации?

- Как можно не знать?

- Мне говорили, что иногда волк не знает, что он волк. Это помогает: он тогда всегда почти отбивается как-то, убедительно у него все выходит. Ну и посмотри сам, Глициния вчера на меня наезжала, а сегодня ее убили.

- Первый раз? – спросил он.

- Да. Я знаю, что если выигрываешь, то уже знаешь, волк ты или не волк. Потом легче, наверное. В этой игре один волк или два, ты не в курсе?

- Я не думаю, что ты волк, - ответил он. – Ты красивая и добрая.

Она покачала головой.

- Мне не жалко Глицинию.

Он попробовал ее обнять.

- Ночью я к тебе приду, - зло сказала она.

Ей было страшно, это очевидно.

Впрочем, подумал он, вдруг их и правда два волка в игре. Это было бы замечательно. Возможно, она застенчивый волк и заходит уже потом, потому что боится убивать, особенно в первый раз. Потому и индейка была только начата. Заволновалась, не закончила, вышла покурить. Он, кажется, в первый раз тоже практически не убивал никого.

Девушка ему нравилось, от нее пахло дождливым, чуть грязноватым фарфором, который словно пролежал полдня в утренней мглистой луже.

Вечером голосовали и приговорили какого-то кастрюльного полковника, неприятного и немолодого. От него и правда пахло чем-то волчьим, какой-то звериной рвотой и сарайчиком. Не было сил, все устали и вели себя так, как будто никому не интересно, кто на самом деле волк. Игра выходила совершенно не азартной. Всем словно хотелось, чтобы она поскорей закончилась, не важно как.

Только какой-то модный бородач все зыркал на него, шикал: эй, а почему не обсуждаешь? Почему не участвуешь?

- Не хочу, - ответил он, - Я уже не первый раз тут.

Полковника явно удушили от безысходности.

Перед сном он произнес речь о своих воинских заслугах и показал слайд-шоу про своих внучек: одна жонглировала сахарницами, умудряясь не просыпать ни крупинки, другая чем-то болела и все время лежала в разукрашенной лентами цветочной кроватке. Полковник сидел у нее в изголовье и читал ей глянцевые, болезненно сверкающие пестрообложечные книги. Это выглядело впечатляюще, кто-то в темном зале расплакался, завсхлипывал.

- Ой да ладно, - кто-то завозился, зло прошипел, - Бабушка-бабушка, почитай мне на ночь. А почему у тебя такие большие уши? А это чтобы вешать тебе на них лапшу, дорогая внученька.

Полковника не оправдали и проводили, а наутро волк убил молчаливую бабушку, которая все прошедшие три дня сидела в уголочке и вязала что-то квадратненькое, уже теперь не понять что, остановилось вязание, исчез вялотекущий, самосоздаваемый во времени объект, точка, моточек, все выбросили.

Убийство бабушки взволновало оставшихся, игра в волка как-то оживилась.

Сразу несколько человек указали на него.

- Вряд ли, - услышал он голос девушки, которая ему нравилась. – Если бы он был волком, он бы убил этого (тут она назвала имя смурного модного бородача). Не очень понятно, зачем он убивал бабушку.

Не очень понятно, все понятно: бабушке ночью снилось, что ей три годика и она купается в прохладном горном родничке, унюхал журчание свежести и помчал, чтобы впиться в ее собственный, свеженький, пульсирующий родничок вечной хрусткой спелости, и был он на вкус, как морозный персик и трескучий ломкий устричный шар, взрывающийся во рту мятным колким переливом сверкающих хрустальных брызг. Что же тут непонятного. Хотя лучше бы бабушке снилось, что она бабушка. По идее надо было замочить бородача.

Перед ужином он всерьез забеспокоился, что следующей ночью убьет девушку, которая ему нравится. Он подошел к ней, чтобы поблагодарить за защиту, спросил, не страшно ли ей.

- Я точно волк, - ответила она. - Меня же не убивают уже три ночи подряд. Что же делать? Я не хочу быть волк. Я что, убила бабушку? А я могу признаться: я волк, убейте меня? Давай я признаюсь.

Вечером объявили танцы – видимо, чтобы как-то всех развеселить, раскрепостить. Танцевали с девушкой, прижавшись друг ко другу, как ландыши в нитяном хрустящем букетике из подземного перехода. Когда входили в пятно тьмы, прижимался губами к ее вискам, она выворачивалась, вздыхала, потом жарко облизала его ухо.

- Зайди после ужина ко мне в номер? – сказал он. – Я в седьмом.

- Зачем номер? – возмутилась она. – Если я волк, я не должна знать, в каком ты номере. Вдруг я волк и я тебя убью.

- Давай в саду после ужина тогда, - попросил он. Там, где я с книгой сидел, помнишь?

- Меня вечером убьют, - сказала она. – Я не могу, я признаюсь им, что я волк. Ну или давай после игры увидимся где-нибудь в городе.

- Шансов мало, - он покачал головой. – Чисто статистически. Даже если мы в одной команде.

Он хотел сказать ей, что он волк, но в прошлый раз уже было такое: он признался одной симпатичной девушке, что он волк, а потом той же ночью зачем-то убил ее и съел всю целиком. Волк всегда так делает: волк спасает себя, волк знает, что делать, чтобы выжить. Человек глуп и влюбчив, человек слаб и сентиментален. Волк мудр и спокоен. Все знания, получаемые от человека в себе, волк использует на пользу волку, но не человеку, потому что когда волк – волк, он никому не человек, даже самому себе.

После ужина голосовали: бородач снова буравил его взглядом и настаивал на том, что он волк («Да я умею распознавать волка! Я уже второй раз играю! Наш прошлый волк точно так же себя вел! И тоже для отвода глаз бабку убивал!»), но они с девушкой мгновенно всех заболтали, указав на тихого, угрюмого мужика с лицом бандита; возможно, он и был бандит, рецидивист, ненадежная личность. Все оставшиеся, в том числе дедушка с фальшивыми бумажными оренами, с бездумной легкостью согласились избавиться от бандита: вероятно, в мирной своей жизни он убивал людей пачками, почему бы ему не заниматься этим и в игре. Тем более, девушка вспомнила, что бандит недавно ворчал на бабушку за то, что та неаккуратно ела и наплескала супом ему на белую рубашку (спрашивается еще: зачем белых рубашек с собой забрал? Мол, нет ни намека на то, что запятнается кровяными точечками? Чист, как лист бумаги с ненаписанной историей собственной глупой жизни?). Бандита объявили волком, он неожиданно выступил с убедительной, сильной презентацией, раздав каждому копию собственноручно написанной книги о своей жизни, включающей несколько семей, тяжелое криминальное прошлое (в основном, финансовые махинации, никого не убивал), раскаяние, расстояние между ним и Богом, неуклонно сокращавшееся вплоть до шага и жаркого объятья взаимного обретения, храм, ладан, монастырь, псалтырь, вот ему исповедуются тихие старички под угромный лязг стеклянных земляничных колокольчиков. Дядька с кирпичным угрюмым лицом оказался писателем, вот оно что.

Все молчали.

- В некоторых играх в волка бывает священник, - затараторила девушка. – Я слышала об этом. Но иногда волк притворяется священником, чтобы его не убили. Закономерно, что волк заранее подготовился к тому, что его раскусят, и напечатал тираж такой книжки. Кстати, посмотрите, какой тираж – тысяча экземпляров, а? Это зачем? Это он, видимо, к будущим играм тоже готовился? Не собирался же он это продавать в книжных магазинах, сколько там более достойных биографий.

Кирпичный бандит понуро забормотал: стыдно, жалко, грустно, самому неловко, что так на бабку прикрикнул, но заслужил, предстанет перед Богом как есть, пусть только все его простят сейчас, иначе мучаться потом, мыкаться.

Все закивали: прощаем. Было довольно поздно, всем хотелось спать.

Кирпичного священника увели улыбающиеся медсестры, все разбрелись по комнатам.

В коридоре он нагнал девушку, поинтересовавшись, не его ли она спасала этой жестокой своей убедительной болтливостью, не рассчитывает ли она все же спастись с ним вдвоем в неведомо каком даже качестве, и не зайдет ли она к нему в номер, ведь возможно завтра кого-то из них убьют, возможно тоже кто-то из них, отчего нет, поэтому какая разница.

- Нет, я так не могу, - сказала девушка. – Давай просто поцелуемся.
- А я так не могу, - ответил он. – К тому же, если ты волк, ты почувствуешь меня на вкус совсем чуть-чуть и точно убьешь, чтобы дочувствовать остальное.

Он не врал: как-то на игре он поцеловал одну девушку за портьерой, дальше этого у них дело не пошло, и той же ночью он проснулся на терпкий, макрелевый запах лжи, дождя и велосипедного масла, по которому он скользил, будто заколдованная черепаха, до заветной тугой двери, которую взломал легко и весело, как консервную банку, выпив весь сок, весь рыбий жир, воловьи жилы, волосяной шар и жаркий пузырчатый плач, и он весь был чей-то мяч, который всю ночь прыгал и тонул в реке – тогда он проснулся весь в крови (первый раз за всю игру), в веселом полудетском забытьи бормоча фразу «пусть утонет в речке мяч, пусть утонет в речке мяч», пока не подошел к зеркалу и не увидел, что он и есть речка и мяч в нее уже давно весь погрузился и целиком утонул, несмотря на то, что он в тысячи тысяч раз больше самой речки.

Нет, повторять это все не хотелось. Он смущенно потоптался рядом, попрощался, ушел спать.

Утром за завтраком объявили, что волки задрали дедушку с орденами. Ордена все оказались настоящие – его подташнивало, горло разрывало будто шипами (все настоящее щиплет, мучит, жжет, разрывает изнутри, лживое же пожирается проще, перемалывается чище), но приходилось жевать яичницу и с видом виноватой заинтересованности наваливать горы ревеневого джема на задиристый смуглый тост: иначе догадаются, поймут.

Да они и так догадаются, подумал он: их осталось не очень много. Помимо него с девушкой (бледная, испуганная, ничего не ест, давится кофе без молока: неужели она действительно тоже волк?), остались лишь неприятный бородач, сонная неухоженная тетя мотя непопределенного возраста в старомодных деревянных очках, очень некрасивый высокий человек в костюме и еще один мужик бандитского вида, вскоре признавшийся в том, что он наркодилер и это его третья игра, поэтому лучше бы всем ему поверить: волков в игре двое, и ими являются девушка и сонная тетя мотя. Этому выводу предшествовало описание некоего сверхсложного мотивационного алгоритма, из которого совершенно логически вытекало, что именно эти двое – волки.

Судя по тому, что его наверняка и точно тошнило дедушкиными орденами, во всем происходящем не было ровно никакой логики. Участвовать в обсуждении у него не было сил, но девушку хотелось отбить, защитить, вытащить. Хотя раньше у него не получалось вытащить ни одну. Как назло, во всякой игре попадалась какая-нибудь красивая девушка, с которой, как он сразу думал, он бы мог связать свою истинную, новую, будущую и настоящую жизнь – несмотря на то, как эта настоящая жизнь бы его мучила, жгла и разрывала изнутри.

Он сказал, что наркодилер определенно прав, и все его доводы работают – но только до уровня тети моти, а насчет девушки он не уверен, поэтому лучше бы убить тетю мотю. Но вдруг прежде молчаливая тетя встрепенулась и заявила, что она профессор и преподает высшую математику и статистику (попала на игру за взятки), и что из всех логических выкладок наркодилера следует буквально следующее: убив ее, тетю, ситуацию не исправишь (потому что если наркодилер прав, девушка является вторым волком, и этой же ночью она кого-нибудь убьет, и волки вероятнее всего выиграют), поэтому будет намного логичнее убить наркодилера – потому что если волк только один и это он, то они выиграют этой же ночью. Все это звучало как полная чушь, но девушка подняла руку – и он тоже поднял руку – и тетя мотя подняла руку. Высокий человек посмотрел на бородача.

- Я не согласен, - сказал бородач. – Но их трое, а нас двое. Они в сговоре.

Бородач предложил голосовать за девушку – к нему присоединился наркодилер и высокий человек.

В воздухе повисла нехорошая гадкая ничья.

- Если вы никого не выберете, то умрет Алефьева, - зазвучало из репродуктора. – Она первая по алфавиту.

- Это я, - смутилась тетя мотя.

- Ой все, я не могу, я волк, убейте меня, - сказала девушка и виновато посмотрела прямо ему в глаза. - Может быть, на этом игра закончится и вы все пойдете домой, мне уже это все прямо надоело.

Высокий некрасивый человек посмотрел на нее гортанным клокочущим взглядом и пропел журавлем:

- Я переголосовываю! Уберите мою руку, заберите точнее ее совсем, мою руку. Она больше не там, я теперь за другого.

Все указывало на то, что избавиться придется от наркодилера. Бородач хмыкнул.

Наркодилер не устраивал никаких презентаций, он пришел на игру совершенно неподготовленным. За ужином он выступил со сбивчивой, похожей на крайне плохой тост (из тех, что произносят самые стеснительные родственники: эй, Петр у нас же журфак заканчивал, давай, Петюн, скажи что-нибудь, ты же у нас журналист, ты же щас скажешь!) речью о том, что он поздравляет всех собравшихся с тем, какие они идиоты, и как они раскаются завтрашней же ночью в том, что не поверили в его логические выкладки, но уже ничего не поделать, пусть прольется кровь («Капельница, прольется капельница» - угрюмо сказала тетя мотя, потирая сосисочными пальцами мягкий свой кружевной живот), все разошлись, стараясь не смотреть друг на друга.

Девушку он видел в коридоре около библиотеки, она сидела на полу и плакала. Увидев его, она замахала руками и отвернулась: уходи, уходи, не хочу ничего!

Он заснул тяжелым, неприятным сном, и ему всю ночь снилось, что он змея, которая пытается проглотить камень, в три раза больший чем ее собственный диаметр. Камень, к тому же, был раскаленный, и из него росли крошечные полупрозрачные бескостные ножки, которыми камень беспомощно перебирал, чтобы куда-нибудь убежать, хотя убегать ему было незачем, на него все равно не натягивался его пересохший, растрескавшийся морщинистый рот. В какой-то момент ему удалось раздуться и лопнуть, и это каким-то немыслимым образом раскололо камень на душную крошку, которую было не так уж и трудно собрать, слизать языком, задыхаясь от восторга, а потом обваляться в кашице из крошки и слюны целиком, перевернувшись на спину и болтая полнокостными, тугими лапами в звенящем ночном воздухе: ах, вышло, удача! заглотил! победил! сошлось!

Утром, когда спускался в столовую, в груди гремело, будто вынули сердце и обменяли на кулек раскаленных камней.

Девушка была на месте, бледная, испуганная. Господи, неужели. Не ее, не ее.

Рядом сидела тетя мотя – заулыбалась, помахала рукой.

- Иди-иди, садись. Видишь, поэта нашего забрали. Он же поэт был, Аркашенька наш. Вы с ним и не общались, не слушали его, а он читал мне из тетрадки своей по вечерам: талантливый, не то что студенты мои были, тупые все как камни. Камни. Кто же его убил? Как же нам теперь быть? Вы, дети, волки? Вы сговорились?

(он обнаружил, что держит девушку за руку – отдернул, как будто за змею случайно ухватился: выдал, предал, показал внутреннему волку сладкий пунктир и ориентир своей страсти)

В зал спустился неприятный бородач и захохотал:

- Я же говорил! Говорил! Все теперь! Все! Я же говорил, что он волк! Будет за него кто-нибудь голосовать?

Тетя мотя подняла руку и сказала, что будет, но это бессмысленно, потому что все равно эти двое явно сговорились и будут вдвоем голосовать против любого из них, и получается два на два, и следовательно она все равно умрет следующей, потому что она первая по алфавиту.

- Ужасно, - сказала девушка. – Я так не могу. Ну правда, выберите меня. Я точно уверена, что это я убиваю людей. Я не хочу так делать всю жизнь. Может, другие как-то так и живут, но я так не хочу, вот правда.

- За что ты вообще сюда попала? – спросила тетя мотя.

Оказалось, что девушка продала полицейскому полтора грамма марихуаны. Ей дали только одну игру.

-  И в ходе этой единственной игры я оказываюсь убийцей, нормально. Лучше бы мне было сразу наброситься на этого полицейского и перегрызть ему глотку, - сказала она. – Давайте уже выберем меня и все закончится.

- Я не буду голосовать, - сказал он. - Я вообще руководствуюсь исключительно личными симпатиями, потому что разобраться в том, кто говорит правду,  невозможно, все врут, даже наверное я, даже наверное сам себе.

- А я все равно умру, - весело сказала тетя Мотя, - Потому что я первая по алфавиту. Давайте убьем бородатого, и у нас тогда еще один день будет. Потусуемся, вина выпьем. Я книгу хоть дочитаю, а то непонятно, чем там все закончится.

Бородач хмыкнул, поднял свою кофейную чашку и расколотил ее о стол. На всех и на всем повисли солоноватые коричневые капли, будто грязный дождь.

- Счастливо оставаться, - сообщил он. – Мне теперь до вечера вот так ходить и знать, что я утром не проснусь.

- Мы можем прямо сейчас поставить вам капельницу, - сказал громкоговоритель, - Если все «за» и  никто не против.

- Да, пожалуйста, сейчас, - нервно сказал бородач. – Спасибо. А вы (это он сообщил оставшимся троим) идите все нахуй и в пизду. До свидания.

Бородача увели, они остались втроем.

- Волк в этой игре был только один, - объявил громкоговоритель. – Поэтому в итоге получилась ничья, но поскольку остаться должно два человека, игра продолжается до завтрашнего утра.

Был полдень, было еще предостаточно времени. Девушка сидела на краю бассейна и рыдала, тетя мотя довольная сидела в столовой и спешно дочитывала какую-то свою книжку (кажется, ее и правда больше ничего не беспокоило, все равно умирать). Он подошел к девушке, сел рядом, обнял ее.

- Даже если ты волк, все хорошо, - сказал он. -  Я тебя не брошу. Я тебя тут нашел, и я тебя уже не оставлю. Давай ты ночью убьешь тетю, а утром мы пойдем домой. Вместе пойдем домой. Ко мне домой пойдем вместе. Или к тебе?

- Я не хочу убивать тетю! – заплакала девушка. – И тебя убивать не хочу! Может быть, я тебя тоже тут нашла, откуда ты знаешь!

Он снова захотел признаться ей, что волк именно он, но изо всех сил переубедил себя (отвлекался, маялся, неловко хватал ее за пальцы, смотрел на небо и птиц, бормотал вязкое «тише же тише» и «ну хорошая же моя такая, что же ты что же»). Возможно, его искушала та же самая смертоносная и разрушительная эмоция, из-за которой Орфей в самый неподходящий в своей биографии момент обернулся. Вряд ли эту эмоцию, связанную с фатальной невозможностью вытащить нужного тебе человека оттуда, откуда невозможно вытащить нужного тебе человека, было бы справдливо называть «жалостью» либо «сочувствием», ей необходимо было отдельное, новое, гораздо более безжалостное и точное наименование; и тоска по отсутствию данного понятия в его личном и общечеловеческом коллективном словаре внезапно стала основополагающим, всепоглощающим чувством, захватившим его с головой. Возможно даже, это было первое истинное, настоящее, никак не связанное с ложью, чувство, испытанное им в ходе данной игры. Которая все-таки оказалась довольно азартной.

Девушка закрылась в комнате и отказалась с ним общаться, тетя мотя с веселым фатализмом готовилась к своему исчезновению, открывала вторую бутылку вина и общаться тоже не хотела, поэтому он решил не ложиться спать вообще, ушел ночью в сад, привалился к какому-то дереву.

Обнаружил себя утром в том же саду в канаве около розовых кустов – исцарапанным, обслюнявленным, грязным, словно его отхлестали мокрыми жеваными розами по всему телу в наказание за что-то. Все тело болело. Руки были покрыты царапинами и кровоподтеками.

Вошел в зал, там никого не было. Столы были накрыты белыми скатертями, пахло кофе и круассанами.

- Поздравляем, - сообщил громкоговоритель, - В этой игре ничья: остался один человек и один волк. Можете идти домой. Только вначале вы должны зайти в медпункт на втором этаже.

- А где второй, второй? – заволновался он. – Кто еще остался?

- Зайдите в медпункт, - угрожающе сказал громкоговоритель.

- Где человек, который остался? – спросил он.

- Это вы, - ответил громкоговоритель. – Поэтому вам и надо зайти в медпункт. Волку было плохо ночью, он не очень точно выбрал, не до конца, это вы виноваты, потому что не закрылись в комнате. Обычно волк выламывает только одну дверь, больше у него нет сил обычно, а тут он выломал, сделал что положено, а потом почуял вас в саду и помчался к вам, и немного вас пожевал, но остановился, потому что был уже сыт. Или не был сыт и просто остановился. Мы не знаем, это за пределами игры уже было, если подумать. Мы отпустили волка домой, он просил передать вам привет. А вас оставили досыпать в саду, если уж вам так хотелось закончить игру сном в саду.

- Больше ничего не передавал? Только привет? – спросил он, с ужасом вспоминая, что ему вроде бы снился колючий, кровавый запах кустарника и разжеванных ежом мокрых улиток, и в этом сне он сам был еж и глотал, неудержимо глотал тягучую, как резина, улитку снова и снова – но неужели, неужели, нет.

- Нет, больше ничего не передавал, - сообщил громкоговоритель. – Но вы покусаны и на вас слюна. Поэтому если вы не хотите заболеть бешенством или тоже стать волком, зайдите в медпункт, вам необходимо срочно ввести вакцину. Это не обязательно, потому что игра уже закончилась, но это настоятельная рекомендация. Потому что если вы станете волком, раз в год придется играть.

Не только привет, понял он.
Или все-таки только привет.

Но, кажется, когда-то давно он уже делал этот выбор между приветом и чем-то гораздо большим, чем просто привет.


/сыграли все темы mareicheva и тема chingizid "онлайн-курсы по утрате человеческого облика"/

Link | Leave a comment {44} | Share

txt_me

Жабий камень (начало)

Aug. 9th, 2016 | 03:58 am
posted by: silver_mew in txt_me

Старая жаба строила гнездо.
Передними лапами подламывала жухлую осеннюю траву, подгребала её под себя, утаптывала и ворочалась сверху. Данка, затаив дыхание, смотрела, как жаба проворно управляется с травинками – смотрела, дивясь, насколько жабьи длинные пальцы похожи на человеческие. Выходило у жабы, на Данкин взгляд, ничуть не хуже, чем у птиц по весне.
Закончив возится с подстилкой, жаба приподнялась на задних лапах, дотянувшись передними до верхушек длинных стеблей, торчавших у самого края гнезда, и принялась ловко сплетать их друг с другом. Данка ахнула от восторга, глядя, как у неё на глазах над гнездом, словно сама по себе, вырастает крыша. Тут же, спохватившись, испуганно прикрыла рот рукой: услышав чужаков, жаба может бросить недостроенное гнездо и уйти искать местечко поукромнее. Ищи её потом! Read more...Collapse )

Link | Leave a comment {2} | Share

txt_me

"Девочка-девочка..." Окончание

Aug. 8th, 2016 | 11:45 pm
posted by: mareicheva in txt_me

Начало тут - http://txt-me.livejournal.com/427679.html
Болела Нина еще долго, а когда ее наконец выпустили, жить молодым было негде.
С прежней квартиры они вылетели с треском: хозяйка и слышать не хотела о том, чтобы пустить их обратно. «Мне не нужны скандалы с полицией», - твердо сказала она и закрыла дверь. Никакие уговоры не помогли.
Стаса на работе оставили, хотя он боялся, что уволят. А вот Нина работать не могла еще долго. Родных у нее не было, кроме сестры где-то за границей, та даже не позвонила ни разу. Друзья нашли ей подработку — переводить рекламу для какого-то сайта. Платили мало.
Они поселились у тети Ани, в бывшей Стасовой комнате и волей-неволей им пришлось соблюдать наши правила хорошего вкуса. Никаких желтых штор и пестрых ковров — все сдержанно, аккуратно и бесцветно.
Но в Нине, похоже, сидел какой-то цветной чертик. Она не спорила со свекровью, не пыталась навести свои порядки даже в их со Стасом комнатушке, но что-то менялось. Повседневная посуда стала разноцветной. В прихожей появилась новая лампа. А когда мы все собрались на тети Анин день рождения, то с удивлением увидели, что диван застелен не привычным покрывалом цвета топленого молока, а новым, брусничным. Цветы на подоконнике переселились в вазоны того же оттенка.
- Ох, Анна… - сказала бабушка с мягкой укоризной.
- Скучно стало, - беззаботно отозвалась тетя Аня, - а ведь неплохо получилось, правда?
- Дело вкуса, - пожала бабушка плечами, - только не переусердствуй.
Недели через полторы мы столкнулись с бабушкой в магазине и она устроила мне выволочку.
Я собиралась купить перчатки. Пальто, сапоги, или еще какие-то дорогие вещи я выбирала с мамой — она придирчиво осматривала все швы, заставляла меня примерить две-три модели и только после этого доставала карту. Но мелочи — колготки, свитер, перчатки, - я могла купить и сама, на это мне деньги давали.
Перчатки были красные.
Они ни к чему не подходили, купи я их, пришлось бы покупать еще и шапку, шарф, хорошо, если не куртку… но до чего ж они были хороши! Мягкие, тонкие, они словно сами хотели надеться мне на руки, согреть их, защищая от зимы и тусклого ноября. И я уже шагнула к кассе, когда над ухом раздалось:
- Надеюсь, ты не собираешься это покупать?
- Что?
Бабушка морщилась, словно я держала в руках дохлую крысу, или давленную жабу. Она была как всегда великолепна — серое пальто, светлый шарф, седина чуть подсинена — так, чтобы казалась белоснежной. Я представить себе не могла, что привело бабушку в недорогой магазин. Ну разве что, кроме желания проследить за мной и наставить на путь истинный.
Оказалось, я угадала.
- Ты уже не маленькая девочка, - говорила бабушка, - пора думать о стиле, об элегантности. Черный не бери, но вот маренго — вполне. И заметь, маренговые перчатки выглядят дороже…
- Ба! - решилась я, - а ты не можешь представить, что я именно думаю о стиле. О моем стиле! И он будет вот такой! - потрясла я перчатками, - мне что, сто лет, что ли, что я должна одеваться во что-то серенькое с чем-то черненьким?
- Тих-хо! - осадила меня бабушка, - на тебя оглядываются.
- И пусть! Черт подери, я — подросток! Я и должна одеваться как попугай! Волосы красить! Уши дырявить! Это мои уши! Мои руки! Мои перчатки, в конце концов!
- Ты ведешь себя просто безобразно…
- Я вот сейчас пойду и куплю себе эти перчатки. И буду носить!
- Только не красные!
Я хотела было торжествующе воскликнуть, что именно красные и куплю, но осеклась. Где-то я это уже слышала.
«Только не желтые!»
- Ба… - я сбавила тон, - но почему…
- Это вульгарно.
- А шторы? - взвилась я, - шторы нельзя желтые, перчатки — красные. Ботинки фиолетовые можно? Оранжевые штаны? Простыни в клеточку? Панамку в цветочек? Что можно-то?
- Все! - невозмутимо ответила бабушка, - все что угодно. Законом не запрещено. А чувство цвета… оно либо есть, либо его нет.
- Какое чувство? - я вдруг устала, - откуда оно у меня возьмется? Вы в детском саду меня одевали как «девочку со спичками» какую-нибудь — то в черное, то в серое. Зато натуральные ткани…
- Будь сдержана в выборе, - посоветовала бабушка, - тогда не ошибешься. Но ты уже выросла. Покупай какие хочешь. Только не красные.
- Почему?…
- Только не красные, - повторила она таким твердым и холодным тоном, что спорить с ней расхотелось. Да и перчатки уже были не так желанны. Я решила подождать — все равно еще тепло. Успею еще купить.
Назавтра меня вдруг вызвонил Стас. Я вспомнить-то не могла, когда он звонил именно мне, не брал трубку у тети Ани, или бабушки, чтоб поздравить с днем рождения, а именно сам и именно на мой номер. Я и тому, что у него мой номер, оказывается, есть, очень удивилась.
- Есть разговор, - коротко бросил он, - не телефонный.
Будь он мне ровесником, я б решила, что меня собираются бить.
Встретились мы у них дома. Тети Ани еще не было, поэтому мы могли спокойно поговорить втроем. Почему Стас оказался дома так рано, не знаю. То ли взял отгул, то ли отпросился пораньше.
- Жанна, - начал Стас, - ты кому-нибудь говорила про больницу?
- Что именно? - не поняла я.
- Ну помнишь, ты сидела у Нины, когда я к ней в первый раз пришел?
Я с большим трудом поняла, чего они от меня хотят. Что будто бы шторы Нину с подоконника столкнули и еще задушить пытались? Помнить я это помнила — вспомнила, правильнее сказать. Потому что забыла практически сразу. Мало ли что человек, который так головой ударился, ляпнуть может. И не говорила никому, даже маме.
- Точно молчала?
Нина сидела на диване, уставясь куда-то в угол. Ничего там интересного не было — разве что клетчатая сумка. Мы в таких яблоки с дачи привозили.
Но в сумке оказались не яблоки. Там лежала желтая ткань. Много ткани.
- Те самые, - кивнула Нина, - это шторы.

Я все еще не понимала, чего они хотят. Стас принялся терпеливо объяснять. Шторы увезли на экспертизу, вернули, когда выяснилось, что суда не будет. Забирать их он не стал. Ну, то есть, забрал, конечно — до ближайшей помойки.
- Честное слово, видеть их не мог. Ей тоже не по себе, - кивнул он на Нину.
- Мне по себе, - улыбнулась она, - ну, бегают за мной шторы, что такого?
- Ты прямо в бак закинул? - спросила я. Стас пожал плечами.
- Не помню. Мог и рядом поставить — если там все забито было.
- Может, кто решил, что ты потерял?
- Точно! И он меня выслеживал, чтобы подкинуть сумку мне под диван. А предварительно постирал, отгладил и накрахмалил…
- Шторы, конечно, не те, - подхватила Нина, - точно такие же, но я ж на них болталась. И вытянула, и порвала, и испачкала где-то. Ну понимаешь… А эти новенькие.
- Ты их шила. Свою работу не узнаешь?
- Жанна, ну я же не уникальное что-то шила. Просто шторы. Раз-два, без сборок, без рюш. Швы обыкновенные. Дай любой швее кусок той же ткани, она точно такие же и сошьет…
- Именно точно такие же, - подхватил Стас, - у тебя ведь размеры записаны, ты говорила. Подгиб такой же, ширина та же…
- Ширина стандартная.
- Длина?
- Тоже стандартная. Окна ведь… И потолки у многих одной высоты. Слушай, ну честное слово, проще думать, что копия. Они что, выжили и приползли по мою душу?
- Но это не я, - поспешила я их уверить, - и не мама. Папа тем более не сумеет, он в иголку-то нитку не вдернет, не то что на машинке шить.
- Мать вроде тоже ничего не шила, - кивнул Стас, - а бабушка…
- Ты что, всех в семье будешь подозревать? - взвилась я, - а что, просто знакомые не могли подсунуть?
- Не-а. Мы никому не успели сказать, какие шторы будут. А даже если Нина и проговорилась, что желтые — ткань-то никто кроме наших не видел, мало ли желтых тряпок в городе.
- Я и ткань не видела, - буркнула я, - именно, мало ли тряпок?..
- Мама ткань подарила, - нехотя выговорил брат, - помнишь, вы с бабушкой к нам приходили? Бабушка ей хвост хотела накрутить, чтоб она на нас повлияла - «только не желтые», помнишь? Ну вот, а мать вдруг как разозлится, как завопит: да пусть что хотят то и делают! И на следующий день привозит отрез — вот, ткань подходящая, надеюсь, с оттенком угадала.
- Угадала, - отозвалась Нина, - я именно в таком роде и хотела…
Похоже, цветной бунт тетя Аня затеяла не сегодня.
- А лоскуток она сохранила и всем показывала — вот такое бы, только посдержаннее. И твои видели, и бабушка, и где продается знали. У нас же в семье секретов нет.
- Я же молчала, - обиделась я. Не знаю, поверили или нет. Я вот им верить не хотела — по всему выходило, что кто-то из нашей семьи настолько возненавидел девушку брата, что готов был свести ее с ума? Подсунуть ей эти чертовы шторы — и не поленился шить, или отстирывать? Ну пусть бы наша беготня по больницам была представлением, но ведь вроде приняли Нину в конце-то концов? Поправится совсем, так и свадьба будет.
- И некому было кроме наших это подсунуть, - добил меня Стас, - к нам не ходит никто. Мать гостей не разрешает водить.

Рассказывать о шторах я не стала, хотя очень хотелось. Но репутацию человека, умеющего держать язык за зубами потерять было бы обидно, поэтому я молчала.
Ну а у родных появилась новая тема для разговоров: Нина со Стасом нашли себе жилье. Временное, конечно, какая-то подруга уезжала на полгода и решила, что ей проще пустить друзей последить за квартирой, чем возиться со съемщиками: нервов потратит больше, чем денег получит. А за это время что-нибудь придумают, Нина себя получше чувствует, уже переводы берет, потом, может, и ученики появятся.
Папа предлагал им помочь, но они отказались: вещей немного, машина на ходу. Справятся сами. Они и справились, а потом опять пригласили меня на нетелефонный разговор.
Сумка со шторами опять стояла посреди комнаты и опять Нина смотрела на нее печальными глазами.
Валить было не на кого, вещи паковали сами, выносили из квартиры тоже сами. То есть, Стас выносил, Нине пока сумки лучше не таскать. Эту чертовню они в кладовку затолкали. Нарочно проверили, чтоб не прихватить с собой. А они опять тут.
- Похоже, правда за мной гоняются, - Нина пыталась говорить весело, но в ее глазах плескался страх.
- А может тетя Аня решила, что это ваши… - пискнула я. Неважный из меня выходил адвокат. Но Стас кивнул:
- Хороший вопрос. Во-первых, у нее ключей нет, так что принести не могла. А нам она никаких сумок не передавала. Во-вторых, это не те шторы.
- Как не те? А какие?
- Ну… те, честно говоря, мы сожгли. Вывезли на пляж, где мангалы, плеснули горючей жидкости и…
- Стас предлагал вообще во дворе аутодафе устроить, но я настояла…
- Угу. Вечером, уже темно — а мы на пляж! Загорать на льду.
- Зато от дворника по шее не получили. И полицию соседи вызвать могли бы.
- Ой, полиции делать нечего — ну, загорелась помойка, житейское дело. В общем, мы их сожгли.
- И нашли среди своих сумок!
- А может это ваша подруга? - ухватилась я за спасительную мысль, - как ее? Может она их приготовила? Вернется и повесит.
- Гениально, Ватсон! - согласился Стас. Мы ей позвонили и спросили. Нет, никаких штор. Она вообще занавески, как можешь убедиться, терпеть не может.
И верно — на всех окнах были жалюзи.
Что сказать, я не знала, да и никто не знал. Они вынесли сумку со шторами в кладовку в подвале и постарались о них забыть.
- Если что, опять сожжем, - говорил Стас, - или… не знаю, может святой воды набрать и облить хорошенько?
- Тогда уж точно не загорится, - ответила Нина, - утопить разве что?
Шторы мне снились. Иногда они были легкими, как золотая паутинка, иногда воплощались в расшитой парче. В первом случае они душили меня, нежно окутывая голову, во втором наваливались всей тяжестью. Я пересела от окна, потому что в школе повесили новые занавески — не то что желтые, желтоватые. Цвета шампань, как говорила мама. Когда мне пришлось просидеть возле них весь урок, я вчистую завалила контрольную.
В декабре у бабушки был день рождения, обычно в этот день семья собиралась у нее. Это было обязательно, как парад на 14 июля в Париже, папа как-то с юбилея начальника сбежал, чтоб к теще успеть. Но в этот раз на город навалился какой-то особо противный грипп и свалил с ног тетю Аню и Нину. Стас был бодр, но сказал, что останется с женой, и бабушка с ним даже согласилась: пусть сидит в карантине. Мои еще держались и я молилась, чтоб так оно и оставалось. Как-то года три назад, когда гриппом заразилась мама, меня отправили жить к бабушке на целых две недели. Повторения мне не хотелось.
Но вот поздравить ее было надо. Я купила цветы , надеясь, что угодила: бабушка запросто могла объявить подаренный букет «чересчур вульгарным» и потом не один день дуться. Подарка у нас припасено не было, я купила пачку хорошего чая — что бабушка считает хорошим чаем я, к счастью, знала. А когда я уже вышла из автобуса, то нашла еще один подарок, который, как мне показалось, ее точно обрадует.
Слабостью бабушки были виниловые пластинки. Пожалуй, единственной. Она собирала их еще в юности, хранила в специально заказанном шкафу и очень берегла. Мне не дозволялось к ним даже пальцем прикоснуться, не то что вытащить из конверта. Но ее вкусы я примерно знала.
Мимо этого магазинчика я всякий раз пробегала не останавливаясь, уж что-что, а это старье мне было неинтересно. Но тут подворачивался неплохой случай подарить бабушке не то что принято — я подозревала, что от чая у нее уже шкафчик на кухне ломится, - а то, что ей действительно может понравиться. Я поднялась по ступенькам и почти сразу увидела то, что мне было нужно. Фамилию этого певца я вряд ли бы вспомнила, но его лицо на конверте мне было знакомо, бабушка его просто обожала. Пел он романсы и уже в годы ее молодости считался почтенной классикой. Бабушка что-то пыталась мне рассказывать про его тяжелую жизнь, ссылку, но мне было не очень интересно. Та пластинка, по которой я узнала бабушкиного любимца, у нее была, но рядом оказались и другие — совсем старые, еще не гибкие, тяжелые. Таких у бабушки не было.
- Осторожнее, - предупредил меня продавец, - она бьется.
Я предвкушала, как удивится бабушка. Нет, я не ждала, конечно, того, что она кинется мне на шею: Жанночка, я же эту пластинку давно искала! Не ждала горячей благодарности. Ну, разве что поднятая бровь и снисходительная улыбка: надо же! Вспомнила! Похоже, у тебя действительно есть вкус. В устах бабушки это было наивысшей похвалой.
Но того, что действительно случится, я никак предвидеть не могла.
Бабушка приняла букет, подставила щеку для поцелуя, одобрительно кивнула, когда я вручила ей пачку чая. И замерла, как закоченевшая, когда я вынула из пакета пластинку в мятом бумажном конверте.
- А это от ме… - начала было я, еще не понимая, что совершила какой-то жуткий промах, тем более ужасный, что о нем никогда не предупреждают заранее, потому что все приличные люди и так должны знать, что так не поступают.
- Ты… - бабушка смотрела на пластинку с нескрываемым гневом и ужасом, - Жанна… как ты могла?
Я недоуменно таращилась на свой подарок, с трудом глуша обиду. Черт возьми, я же старалась!
- Жанна… - качала бабушка головой, - как ты могла купить пластинку зеленого цвета?

Честно говоря, до сих пор не понимаю, как я тут же, не сходя с места, не грохнула эту пластинку об пол. Как не свалила там же вешалку. Зеркало еще можно было со стены сорвать. Но я ничего не громила, я только орала.
Зато оралось мне всласть. Я припоминала все — и серенькие платьица с льняными кружевами — а мне так хотелсь быть диснеевской принцессой! И вечное «нельзя» - нельзя обедать разогретой пиццей, нельзя пить из дешевой чашки, забравшись с ногами на диван, нельзя золоченый ободок с розочками, сумку в виде кролика. Это пошло, это вульгарно! Боже мой, а мы-то кто? Самая что ни есть вульгарная публика, высшее образование ты первая получила! Нашлись аристократы…
- Ты закончила? - спросила бабушка таким тоном, что любая аристократка из американского кино охотно приняла бы ее за свою. За английских киношных аристократок уже не ручаюсь.
Но я еще не закончила.
- А шторы эти? - продолжала я орать, - не нравятся тебе желтые шторы, ну так не ходи к ним! Что вы за травлю устроили? У нас за такое уже классе во втором разговаривать бы перестали, а вы развели… и не лень было!
- Ты о чем это?
Я прикусила язык, но было поздно. Моя репутация девочки-которая-умеет-не-быть-треплом разлетелась в прах. Хуже было то, что вместе с ней скончался и наш секрет. Я знала, что теперь бабушка с меня не слезет. И она меня не разочаровала.
- Выкладывай! - потребовала она, - при чем тут шторы и что ты такое несешь.
- Тогда и ты выкладывай, - не осталась я в долгу, - при чем тут эти красные перчатки, зеленые пластинки, желтые шторы. И почему, если их полмира покупает, я должна заранее знать, что тебе, видите ли, нельзя дарить зеленую пластинку… да никакая она и не зеленая! У нее наклейка только такая. Нормальная пластинка, черная! Ты этим самым, как его, мне все уши прожужжала — и довоенный Ленинград за его пластинками выстраивался, и переплавлять их не брали, потому что ценность. Что, им эти бумажки переклеивали?
- Ты ничего не понимаешь, - защищалась бабушка, - и мы говорили о шторах.
- Нет! Мы начали именно с пластинки.
- Хорошо! - бабушка вдруг сдалась, - Вижу, ты выросла. Давай договоримся. Ты мне рассказываешь про шторы и я тоже все расскажу.
И мы договорились. И рассказали.
Потом несколько минут просто сидели в молчании.
Потом вызвали такси и поехали к Стасу.

- Я просто хотела вас защитить, - говорила бабушка, - просто защитить.
Нина устроилась на диване, мы старались держаться от нее подальше, заражаться не хотелось. Но Стас согласился говорить только при ней.
- Не чума, - сказал он, - это ее в первую очередь касается.
...Все началось, когда в больницу попала моя прапрабабка. Ее, бабушкина бабушка. Тогда родня тоже собирала деньги, неофициально, конечно — медицина была бесплатна и все были равны. Это значило, что бабушке предстояло лежать наравне со всеми: в коридоре. Ну, если повезет, в палате человек на пятнадцать. Небольшой но толстенький конверт сделал чудеса: бабушку положили в небольшую палату, где лежало всего шесть старушек. Две любили поговорить и болтали без умолку, трем, в том числе бабушке, было не до разговоров. Шестая вообще редко приходила в себя и только стонала.
Ходить к бабушке можно было только в строго определенное время, но Таня — моей бабушкой она станет еще нескоро, - раздобыла у подруги, студентки медучилища, белый халат и смело проскальзывала мимо всех преград. «У нас практика!», - бросала она и, не дожидаясь новых вопросов, бежала на отделение. Бабушка улыбалась ей одними глазами и морщилась от боли.
Врачи говорили: прогноз благоприятный. Шутили: вы, наверное, летать умеете, раз так удачно из окна свалились! Все хорошо будет, еще правнуков поняньчить успеете. Но они ошиблись. Бабушка уже шла на поправку, но внезапно ей стало хуже. Ее перевели в реанимацию, родственников туда не пускали, но Таня в своем волшебном халате все же к ней прорвалась. А может это не халат подействовал, а банка кофе и коробка конфет для медсестры. Уже войдя к бабушке, Таня подумала, что прорываться и не стоило, старушка все равно ни на что не реагировала. Так, разве что попрощаться — врачи уже не скрывали, что хорошего не ждут.
- Татьяна, - вдруг проговорила бабушка, не открывая глаз.
- Я здесь! Тише, тебе вредно…
- Таня! - бабушка уже смотрела ей в лицо. Она говорила спокойно и четко, как всегда, - Танюша! Пожалуйста, сними шторы в моей комнате. И никогда больше не вешай желтые шторы. Никогда.
- Шторы?
Но бабушка уже опять закрыла глаза и говорить больше не пожелала. Она умерла той же ночью, оставив внучке такое странное завещание.
Были похороны, была некрасивая дележка имущества — вынырнувшие невесть откуда знакомые родственников и родственники знакомых требовали отдать им именно эту вазочку, или именно этот ковер, чтоб подхоронить бабушку к ее родителям, а не везти на дальнее кладбище, пришлось опять давать взятку. Памятник тоже поставили не сразу. За всей этой суетой — а еще экзамены навалились, тоже ведь никуда не денешься, - про шторы Таня забыла.
Она вспомнила о них тогда, когда вселилась — вопреки жалобам родни и интригам соседей по коммуналке, - в бабушкину комнату, где, оказывается, была прописана. Шторы колебались на ветру, они были даже не совсем желтые. Бледные, с бабочками.
- Окно мыла, - угрюмо сказал сосед, зашедший без приглашения на новоселье, - дала б мне на поллитра, я б ей их отмыл. Или Клавдия, вот, тоже моет. Ты не стесняйся, обращайся, если что. Ну там люстру повесить, или дверцу починить.
Обращаться Таня ни к кому не стала, шторы сняла и вынесла в коридор. Она решительно не знала, куда их девать, но на помощь пришла Клавдия.
- Вам что, не надо? - живо спросила она, - вы не выбрасывайте, я заберу!
Таня не возражала. Знала бы, сожгла б их к черту.
Дня через три соседская дочка решила повесить эти шторы в своей комнате.
- Милиция потом сказала: кто-то вытолкнул. Ну, то ли следы на подоконнике были не такие, как если сам соскользнешь, или еще что. Почему она их вешала с открытым окном — тоже непонятно, значит, открыл кто-то. Там ее жених был, помогал. Его посадили.
- Вот оно как… - Стас поежился.
- Мы как-то об этом знали, - рассказывала бабушка, - вслух об этом не говорилось, но… Даже в пионерских лагерях рассказывали на ночь: девочка-девочка, не покупай желтые шторы, будет беда.
- А пластинка при чем?
- Тоже была какая-то история. Там вместо нужной песни оказалось что-то другое: «Бегут-бегут по стенке зеленые глаза...» Они там какую-то девочку задушили.
- Глаза? - обаладела я, - чем задушили-то? Ресницами, что ли? У них же рук нет.
- У штор есть, что ли.
- Ну и что теперь делать? - подал голос Стас.
- Я все эти годы знала что, - ответила бабушка, - я вас защищала как могла.
Цвет — странная штука. Возьмем желтый: это солнце, золото, богатство. А еще — болезнь, безумие, грех. Зеленый — цвет надежды, но он же — тлен и яд. Что всплывет, какой гранью обернется осколок в этом разноцветном калейдоскопе? Почему из тысяч пластинок с зеленой наклейкой одна оказывается смертельной? Бабушка не знала. Она пугалась многоцветия и решила уйти, изничтожить цвета, сделать мир строгим и понятным. Это давалось нелегко, в те времена найти нужные обои, или краску, было еще той задачей. Но она справлялась.
- Ты повесишься в этой серой комнате, - пророчили знакомые, - тут восемь месяцев зима, вместо фиников морошка. Думаешь, Трезини всякие идиотами были, когда дворцы в разные цвета красили? А цари, что, просто так комнаты в Зимнем золотить велели? Тут Питер, здесь серой краски и без тебя хватает.
Но серые шторы мирно висели, отделяя серую комнату от серого неба, а желтые — веселые, солнечные, - душили людей и выбрасывали их в глубину двора-колодца…
Потом она вышла замуж и уехала. Тут зима была тоже длинная, дожди частые, но теперь можно было выдавать эту сдержанность за простоту и элегантность. «Прибалтика!», - говорили те же питерские друзья, которые ругали ее за бесцветие, - это, что ни говори, Европа! Стиль! Вскоре она и сама поверила.
- У меня девочки росли, - говорила бабушка, - с ними просто. Как научила, так и делали. Мужчина что? Если дома чисто, обед приготовлен, рубашка отглажена, ему и плевать, какого там цвета ковры-салфетки. А вот мальчики других девочек приводят, - она кивнула Нине, - у которых все свое.
- Честно? - вздохнул Стас, - меня от этой вашей элегантности с детства тошнило. Да и папа сбежал.
- Он не от того сбежал, - проворчала бабушка, - там страсть, как в оперетте… ну его.
- Но что нам теперь делать? - подала голос Нина.
- Я же сказала что. У меня уже лет сорок пять получается неплохо.
- Я так не могу.
Нина привстала. Несмотря на все свои злоключения, она вновь стала яркой и хорошенькой, такой, какой впорхнула когда-то в бабушкину квартиру. Вокруг головы вновь сияли протуберанцы волос, домашней одеждой ей служил какой-то африканский балахон, укрывалась она пестрым одеялом и сейчас походила на тропическую птицу, невесть каким ветром занесенную в литовскую зиму.
- Я не могу… оно из меня краски тянет. Извините, мне очень нравится ваш стиль. Это красиво, но настолько не мое…
- Я не знаю, детка, что еще сделать можно. Но я эти шторы тебе не привозила, в этом могу поклясться.
- А те, - спросила Нина, - те шторы тоже за вами потом бегали?
- Они… нет, больше не попадались. Я не знаю, как там Клавдия, мы с ней разговаривать перестали, она нас с бабушкой винила. Может и не зря… не до штор ей было, ребенок погиб. Но меня они не преследовали, это правда.
- Может, потому что жертву получили?
Меня опять дернул за язык черт, все смотрели в мою сторону, а мне хотелось под стол залезть. Но похоже, я догадалась правильно, поэтому и молчать было не с чего:
- Прапра… ну, в общем, твоя бабушка погибла. Ту девушку они тоже убили. Получили свое, им и не с чего за тобой гоняться. Они сыты, понимаешь?
- Пожалуй, надо поговорить с твоими родителями, - покачала бабушка головой, - что ты читаешь и смотришь? Опять ужасы какие-то?
- Но Жанна права, - вмешался Стас, - те шторы действительно получили то, чего хотели.
- А эти хотят мою жизнь, - невесело рассмеялась Нина, - так выходит?
- Не дождутся. Так, а теперь, что можно с этими шторами сделать?
- Ничего.
- Не может быть. Во всех народных ужастиках всегда есть какое-то средство. Ведьму — сжечь, колдуну соли на след насыпать, от лихорадки записку написать. Что делали с этими шторами?
- Обычно все эти истории так и заканчивались - «и шторы задушили девочку». «И черная рука его убила». Иногда милицию еще вызывали, она как-то справлялась.
- Думаю, звонить в полицию бесполезно.
- Еще мне один мальчик рассказывал, что такие шторы можно разрезать скальпелем, который спрятан в кремлевской звезде.
- В Москву не поеду!
- Еще…
Тем временем Нина взяла планшет и теперь что-то лихорадочно искала. Я фыркнула. В бабушкино время универсальным средством спасения была милиция, сейчас — интернет. И то и то смешно.
Нина не смеялась. Она хмурилась, листала страницу за страницей и наконец неуверенно спросила:
- «Пионерские страшилки» - это оно?
- Наверное. В пионерских лагерях их любили рассказывать после отбоя.
- Тут что-то есть, - Нина протянула нам планшет, - в одном из вариантов шторы задушили себя сами.

- Девочка, проснись! - сказали занавески. Но девочка еще спала.
- Девочка, девочка, встань! - и только тогда она проснулась.
- Девочка, девочка, одень тапочки! - девочка встала.
- Девочка-девочка! Встань на стул. - девочка обулась.
- Девочка, встань на подоконник! - в этот момент девочка только-только встала на стул.
И занавески задушили сами себя.

- Надень! - механически поправила бабушка, - тапочки надевают.
- Я с экрана читаю, - извинилась Нина, - так они написали.
- То есть… Но никакого голоса не было. Ни по радио, ни так.
- По радио?
- Да. Рассказывали, будто когда Черная тумбочка в окно влетает, радио передает: закрывайте окна-двери…
- Ба! - восхитилась я, - у вас покруче всяких покемонов было!
- Еще только покемонов не хватало! Не было никаких голосов. Бабушка про них ничего не говорила. Хотя она и не успела бы. Нина, ты что-нибудь слышала?
- Ничего, - созналась Нина, - они меня молча выпихнули.
- Ну что-то ведь мы говорили, - вмешался Стас, - давай вспоминать…
- Ну что-то… Я сказала, что все, снимай меня, я закончила.
- И тут они и…
- Угу. То есть, я им сама сигнал подала.
- А окно? Оно ведь заперто было.
- Точно. Я даже подергала.
- В общем, - сказал Стас, выдержав еще одну мхатовскую паузу, - надо вешать шторы и душить их к чертовой матери. Скальпеля из кремлевской звезды у нас все равно нет. Его как, делать из стекла надо?
- Нет, - ответила бабушка, - он там внутри.
- Один черт, никто нам звезду ломать не даст. Давайте попробуем то, что Нина вычитала.
Стас порылся в ящике и нашел толстую проволоку. Он накрепко замотал ее вокруг ручек на окне, этого ему показалось мало, он достал рулон скотча и плотно заклеил все щели, чтоб открыть окно было не так уж просто. Мы решили, что лезть на подоконник опасно и приволокли стремянку. Теперь все было готово.
- Ну что, я могу лезть? - бодро воскликнул Стас, но я его перебила:
- Нет! Полезу я.

- Не валяй дурака! - загудели взрослые, но я не собиралась их слушать.
- Я-то как раз не дура. Стас, ответь мне пожалуйста: кто из нас тебя сможет поймать, если что?
- Я не собираюсь падать.
- Я тоже. Но меня, если что, ты поймаешь. А я тебя, извини, нет. Нина и бабушка тоже. Мы и втроем-то тебя не удержим! А я вешу меньше нее, - я кивнула на Нину, ты меня одной рукой поднять можешь.
- Ее не удержал, - проговорил он тихо.
- Ты тогда не знал. А мы все подготовим.
- Жанна дело говорит, - поддержала меня Нина, - кто бы ни лез, нужна страховка.
- Где ее только взять?
- Бельевая веревка есть. И эспандеры.
Наверное, любой альпинист умер бы со смеху, глядя на нашу страховку, но мы ее соорудили. Веревки прикрепили к крючку от люстры, эспандеры затянули вокруг моей талии. Я чувствовала себя собачкой на цепи.
Стас тем временем сбегал в кладовку и принес сумку со шторами.
- Мятые, наверное, - пробормотала бабушка, - погладить бы…
- Ба-а! Мы их не для красоты вешаем! Мы их ве-ша-ем. Как преступников.
Но шторы оказались вовсе не мятыми. Чистые, красивые, цвета яичного желтка, они даже лежа на полу расцветили комнату. На окне они бы смотрелись прекрасно. Солнечно.
- Подавайте их мне, - скомандовала я и полезла наверх.
Страх прошел быстро. Ему на смену пришло чувство глубокого идиотизма происходящего. Я зачем-то вешаю чужие шторы в чужой квартире. Шторы, которые не нужны ни их хозяевам, ни той самой Эле, которая тут живет и ненавидит занавески. Я делаю это с таким чувством, будто совершаю подвиг. Хорошо, что одноклассники не видят.
Я закрепила на карнизе последний крючок и еле удержалась от того, чтоб не ляпнуть: «Вот и все». Кивнула молча Стасу, спустилась на несколько ступенек по стремянке и только тогда сказала вслух:
- Все! Можно спускаться!
Брат успел меня ухватить, но все же как хорошо, что меня привязали к люстре!
Окно распахнулось, словно этого и ждало. Желтая ткань хлестнула меня и толкнула вперед — туда, к окну, вниз. Веревка натянулась, Стас тащил меня прочь, а шторы уже свесились на улицу и затягивались прочным узлом, душа и свивая друг друга. Видно было плохо, стремянка повалилась в оконный проем и заслоняла нам вид.
Через минуту все закончилось. Шторы повисли, как две безобидные тряпочки. В кармане Стасовой куртки запел телефон.
- Стаська! - раздался по громкой связи голос моей мамы, - ты дома?
- Да…
- Немедленно приезжай! - мама была перепугана, - наверное не сюда, в больницу, «неотложка» уже едет. Стась, с мамой плохо! Я к ней после работы забежала, продукты занести. А она задыхается. Не знаю что такое… вот, звонят, открывать пошла…

- Господи, Анька…
Все обошлось. «Скорая» приехала вовремя, тетушку откачали. Что это было, никто не понял. Списали на осложнения от гриппа.
Бабушка потом долго с ней говорила, о чем, мы так и не узнали. Ни до чего хорошего не договорились. Единственное, что я потом от бабушки услышала, так это «Господи, Анька...».
Никогда бабушка своих дочерей так не называла. Всегда полными именами.
Я пыталась еще вызнать, как тетя Аня сделала эти шторы? Мы что, все так можем? Ты поэтому нас защищала, бабушка? От этого?
А те, с бабочками, шторы кто сделал? Почему они оказались смертельными? Кто-то из родных на бабушкину комнату позарился?
А когда не вышло ее оттяпать, их на тебя заговорили? Та девушка вместо тебя погибла, да, ба?
- Не лезь в свое дело! - отмахнулась бабушка и закрыла эту тему раз и навсегда. Я еще пыталась иногда к ней подступиться, но легче было бы разговорить башню Гедиминаса.
Бабушка вообще стала говорить меньше. Она промолчала, когда я все же купила красные перчатки — уже к весне и к новой шапке, смешной, похожей на гномью и совсем не элегантной. Молчала и тогда, когда я вырисовывала на гладкой стене зеленые глаза с ножками. И когда повесили красные шторы. И когда поставили в коридоре черную тумбочку.
Тема: Наши вещи это мы сами от vinah

Link | Leave a comment {7} | Share

txt_me

"Девочка-девочка..."

Aug. 8th, 2016 | 11:44 pm
posted by: mareicheva in txt_me

Однажды семья, где были папа, мама, мальчик и девочка, решила купить шторы. А у них недавно умерла бабушка. Перед смертью она говорила:
- Покупайте какие угодно шторы, только не желтые.
Семья ходила, ходила по рынку, но ничего, кроме желтых занавесок, там не было. Тогда они подумали, подумали и купили эти занавески. Пришли домой и повесили их в детской комнате.
(Пионерский фольклор)


- Только не желтые! - категорично заявила бабушка, - ни в коем случае! Только не желтые!

Бабушка всегда утверждала, что у всех женщин в нашей семье хороший вкус, поэтому все наши жилища — я говорю про дом моих родителей, теткин и, конечно, дом самой бабушки, - были похожи. Неяркие стены, однотонные шторы. Даже не говорю о том, что ковры в наших домах смирно лежали на полу, даже не мечтая о том, чтобы взобраться на стену, а календарям или плакатам место, по мнению бабушки, было на свалке. Ни один магнит не осквернял дверцы наших холодильников, чай полагалось пить из сервизных чашек, полотенца в ванную покупались обязательно одного цвета, в тон кафелю. Подружки, которые приходили ко мне в гости, уверяли, что у нас «скандинавский стиль». Про скандинавов ничего не скажу, я у них в гостях не бывала.
И одевались мы все со вкусом. Мне, по малолетству, позволялось иногда нацепить что-нибудь этакое. «Возраст, - вздыхала бабушка, сверля меня взглядом, - ты, помнится, глаза красила… боже мой, прямо панда!» - переводила она взгляд на маму. Та, с виноватой улыбкой бормотала что-то вроде: «Мода была такая!». «А ты — обращалась бабушка уже к тете, - помнишь, как ты ...?» Тетя отшучивалась, разглаживала несуществующую складку на безупречном наряде и говорила что-то вроде «ну сколько можно вспоминать...» «Ну ладно, волосы — не уши! - снисходительно выносила бабушка мягкий приговор, - надеюсь, к школе это безобразие с них сойдет?»
«Безобразием» были кончики волос, покрашенные в бирюзовый. Или футболка с героями комиксов. Или постер, который я повесила, все же на стену. Меня не ругали, даже не высмеивали. Но крашеные волосы я вскоре состригла.
Но двоюродный брат отколол номер почище, чем крашеные волосы, или футболка. Он привел невесту.
То есть, мы знали, что он ее приведет, но нашему воображению рисовалась — если мы вообще давали себе труд это вообразить, - девушка в белой блузке, или строгом платье. Там, где он работал, девушки одевались именно так. Но Нина!..
Когда она входила в дом, казалось, что внесли букет, или даже целую клумбу. В тот день, когда Стас привел ее знакомиться с родней, Нина была в зеленом платье в пол, мне она показалась похожей на даму с картин прерафаэлитов, я в тот год очень ими прониклась. Но вообще-то она предпочитала пестрые одеяния, могла надеть несколько юбок, подвязать голову по-пиратски яркой косынкой. Женщины в нашей семье считали, что украшения должны быть дорогими, но маленькими. Нина покупала у художников кулоны с портретами котов и драконов, или надевала крупные бусы из поделочных камней, или авторского стекла. К тому же у нее были рыжие волосы: не рыжеватые, не тускло-медные, а огненные протуберанцы. Казалось, они развевались, даже когда ветра не было.
Если бы она была художницей, или фольк-певицей, наши бы это поняли. Но Нина всего лишь преподавала французский. Бабушка ничего не сказала, даже не подняла выразительно бровь, она улыбалась и вежливо расспрашивала Нину о семье, планах на будущее, о любимых блюдах. Любой посторонний подумал бы, что она тепло приняла новую внучку. Наши поняли сразу: Нине в нашу семью не войти.
Понял это и Стас, но он плевать хотел на семейство. Они назначили день свадьбы, сняли квартиру и принялись обставлять ее по своему вкусу.
Наверное, когда бабушка изъявила желание посетить молодых, он решил, что это хороший знак. С собой бабушка почему-то прихватила меня, я предпочла бы, конечно, посидеть с девчонками в «Макдональдсе», но мне сказали: будь на месте! Мама дважды перезвонила и попросила не опаздывать. Я побурчала, но не очень сильно.
Они жили в старом городе, под самой крышей. Квартира была совсем небольшая — комната, служившая и гостиной и спальней, и крохотная кухня. Пол был застлан пестрым ковром, Нина сказала «не разувайтесь», но бабушка так и не решилась на него ступить. Сама Нина ходила дома босиком, я заметила, что ногти на ногах она красит в бирюзовый цвет и надевает серебряные колечки на пальцы.
Чаем нас поили в кухне. Тут все было почти по-бабушкиному: светлая мебель, гладкие крашеные стены. Правда, Стас и Нина пили из смешных кружек с надписями, но к этому греху бабушка отнеслась снисходительно — как к моему плакату с «Мстителями» над кроватью. «Перебесятся» - было написано у нее на лице.
И тут Нина обмолвилась, что на кухне будут висеть желтые шторы.
- Нет!
Так резко бабушка на моей памяти не говорила ни разу. Она даже чашку отставила.
Мы замерли, недоуменно переглядываясь. Наконец, Стас спросил осторожно:
- Ба… Почему?
- Вам не следует покупать шторы желтого цвета! - отчеканила бабушка, - ни в коем случае. Только не желтые!
- Но… они сюда как раз подойдут, - пыталась объяснить Нина, - стены бледно-зеленые, сочетаться будет хорошо. Тут солнца мало, нужно что-то такое… солнечное.
- Солнца достаточно! - бабушка была неумолима, - только не желтые!
Мы выдержали еще одну паузу, потом Нина осторожно перевела разговор на другую тему. Вскоре мы попрощались.
Я собиралась проводить бабушку до ее дома, но она вдруг принялась прощаться, вспомнила, что мне нужно уроки делать и заставила меня идти на другую остановку. Это было странно, обычно бабушка требовала, чтоб ее провожали, а по пути еще затаскивала провожатого в магазин и нагружала картошкой, или еще чем потяжелее. Мне показалось, что она все еще бормочет под нос что-то про желтые шторы, но тут показался мой автобус и я так ничего не переспросила.

Дня через два Стас выбросил Нину в окно.
То есть, это нам так сказали. И полиция так считала — его арестовали за покушение на убийство.
Что там произошло, никто не понял. Стас уверял, что они просто вешали шторы — желтые шторы, Нина все же их сшила, - и вдруг Нина выпала из окна. Почему окно оказалось открытым, он объяснить не мог.
Свидетели — бабушки во дворе, - говорили другое. По их словам, шторы уже висели, и это-то девушку и спасло: она просто повисла на шторе. «А этот, - говорили они про Стаса, - еще и отцепить ее пытался!»
Нина сказать ничего не могла, она была в коме.
Тетя Аня рыдала: «Он не мог!», мои родители тоже недоумевали. Спокойствие сохраняла одна бабушка:
- Мальчику нужен адвокат! - сказала она, - и самый лучший. Девочке нужен врач… Об остальном поговорим после.
«После» наступило нескоро. Адвокат нашелся, денег взял немало, но дело свое он знал. И вот уже выяснилось, что Стас не столько пытался отцепить Нину от штор, сколько помочь ей: может шторы и смягчили падение, но зацепилась за них девушка крайне неудачно, они попросту затягивались петлей на ее горле. Еще чуть — и она бы повесилась.
Тем временем Нина очнулась и подтвердила его слова. Специально искать врача не пришлось, в больнице свое дело хорошо знали. Но мы платили за отдельную палату, покупали дорогие лекарства, приносили ей цветы и, когда она уже могла нормально есть, лакомства. Нельзя сказать, что сильно потратились: друзей у Нины хватало, они тоже помогали чем могли. Тут, сказала бабушка, главное — показать, что мы — семья, и что Нина — одна из нас. Тетя Аня пробурчала, что ей ничего показывать не надо, раз сын эту девушку выбрал, значит, так тому и быть, но бабушка ее слова пропустила мимо ушей и еще раз повторила: главное — показать!
Стаса, наконец, признали невиновным и даже разрешили увидеться с Ниной. Он пришел как раз в тот день, когда навещать ее была моя очередь: я принесла все, что собрали родные, а по дороге мне вдруг захотелось купить ей что-нибудь от себя. Недорогое, но симпатичное. Например, смешные носки. Вещь в больнице всегда нужная.
Носки в виде котят Нину развеселили, а вот желтый дракон заставил нахмуриться. Я вспомнила, что окаянные шторы были желтыми, уже собиралась устыдиться своей бестактности, но вместо этого разозлилась: я-то чем виновата?
Нина уже улыбалась и благодарила. Она сильно изменилась, волосы ей коротко остригли, вокруг глаз залегли синяки, она похудела и выглядела крошечной и несчастной. Казалось, от той яркой тропической птицы не осталось и следа. Я подумала, что сейчас разревусь и уже хотела заторопиться домой, но тут как раз Стас вошел в палату.
Теперь точно надо было уходить — пусть побудут вместе. Но Нина вцепилась мне в руку и я не знала, что делать. И, честно говоря, меня разбирало любопытство — как они встретятся? В то, что Стас мог попытаться ее убить, я ни секунды не верила, но что там произошло на самом деле, узнать хотела, и даже очень. И кажется, именно сейчас это было возможно. Так что я просто сидела на табуретке и поглядывала то на Нину, то на Стаса, а они не сводили глаз друг с друга и молчали.
- Ты как? - вымучил, наконец, Стас.
- Нормально… - так же натянуто ответила Нина, - ты на меня лучше не смотри.
- Тебе идет такая стрижка. Похожа...
- На заключенную из тифозного барака, - усмехнулась Нина, - ты-то сам как?
- Ну… жив вот… И я вообще-то хотел сказать: «На солдата Джейн».
Он выразительно посмотрел на меня. «Уйди» было написано на его лице, но я прикинулась, что ничего не понимаю.
- Что врачи говорят?
- Что все идет неплохо.
Она закрыла глаза. Разговоры ей еще давались тяжело.
- Послушай… я…
- Только не говори, что «это не ты», - отозвалась Нина, - я это и так знаю. Ты не при чем, оно само…
- Я все равно виноват. Надо было окно проверить, надо было мне эти чертовы шторы вешать, а не тебя туда поднимать…
- Это они, - шепотом сказала Нина.
- Что?
- Они меня вытолкнули. Сами. И пытались задушить.
Окончание тут - http://txt-me.livejournal.com/427945.html


Тема: Наши вещи это мы сами от vinah

Link | Leave a comment | Share

txt_me

Бабушка охотника за ветром

Aug. 8th, 2016 | 11:30 pm
posted by: varjanis in txt_me

  - Ты сегодня молодец, - говорит Ягги.
      Я улыбаюсь ей.
      Ягги любит, когда я прихожу не с пустыми руками, но если не приношу ничего, никогда не ругается. «Есть ещё время», - говорит она, пожимая плечами, и наливает в тарелку дымящийся суп, который всё это время держала для меня горячим. Ни с чем я обычно прихожу позже всех, упрямо не желая сдаваться, когда остальные давно уже снят. Впрочем, с добычей мне тоже случается являться под утро, вот как сегодня, когда Ягги, не скрываясь, зевает в кулак и, рассеянная, обжигается о края тарелки с супом, ойкает и проливает несколько капель себе на пальцы.
      - Ничего-ничего, - бормочет она, - моим рукам хуже уже не будет, а ты давай-ка садись, голодный небось, как волк.
     Я так устал, что могу только кивнуть и наброситься на горячую еду, от которой меня окончательно разморит уже через пять минут. Тепло, уютно и Ягги что-то тихонько рассказывает, не понять, мне или тому, кого я ей привёл. Скорее всего, нам обоим, Ягги рассказывает свои сказки всегда сразу всем, кто готов её слушать, не деля присутствующих на людей и не очень. Ягги всё равно, она привычная, рассеянная и слегка сумасшедшая. Впрочем, это как раз совершенно не удивительно, со всеми-то нами.
     - Вообще мшаги стаями не живут, предпочитают уединение и тишину. Но я своими глазами видела их целый десяток, мирно спящих бок о бок. Так что непонятно, может, зимуют они всё-таки вместе…
     Отчаявшись понять хоть что-нибудь ещё, я громко, с удовольствием зеваю и отправляюсь наверх спать. Ягги приобнимает меня за плечи, целует в макушку и обещает завтра рассказать про мшаг заново.
     - На завтрак овсянка, - строго заявляет она мне в спину, - и выбора у тебя нет.
     Я тихонько смеюсь и неслышно открываю дверь своей комнаты. Внизу Ягги хмыкает, слушая мои осторожные шаги. Убеждается, что я сразу падаю спать, даже не вспомнив, что месяц назад ужасно боялся темноты и каждый раз первым делом, громко стуча коленями об пол, проверял, не сидит ли кто-нибудь жуткий у меня под кроватью.
     Гость, которого я привёл, терпеливо ждёт, пока мы закончим свои дела. Он никуда не спешит.

***Collapse )




__________________________

Сыграли темы: Ангел смерти Маша Петрова и Бабушка охотника за ветром от _raido и Причины оставаться на связи и причины не отзываться от krissja.

Link | Leave a comment {24} | Share

txt_me

Дело в шляпе

Aug. 8th, 2016 | 11:07 pm
posted by: chingizid in txt_me

Уже почти возле дома, на углу улицы Кривю и переулка Балтасис увидел на мостовой мёртвого кота, белого с серыми пятнами, мелкого, тощего, можно сказать, знакомого; ну то есть как знакомого, просто кормил его несколько раз, когда в кармане оказывался пакетик витаминного сухого корма из зоомагазина в торговом центре, они там регулярно раздают перед входом рекламные образцы.
Он, конечно, знал, что такое случается: время от времени неосторожные коты попадают под колёса автомобилей, сам несколько раз буквально чудом тормозил и сворачивал, везло, обходилось без жертв; в общем, теоретически, был готов к подобному зрелищу, как любой горожанин, но сейчас мёртвый кот попался ему на глаза в конце трудного, скверного, на дурной сон похожего дня и стал последней каплей, вратами, через которые в человека входит верный оруженосец смерти, тяжкая свинцовая тьма. И не в том беда, что входит, а в том, что как-то внезапно оказывается по росту, по размеру, по силам, как будто всегда так и жил в мутном тумане, твёрдо зная, что ничего кроме горечи, скуки и боли человеку на этом свете не уготовано, сам дурак, что родился, теперь терпи.
По уму, дома надо было сразу отправиться в ванную, подставить голову под кран и держать под струёй холодной воды, пока не полегчает, проверенный метод, проточная вода обладает удивительным свойством уносить тошнотворную гадскую дурь. Но вместо этого почему-то, не разуваясь, вошёл в кухню, сел на табурет, закрыл лицо руками и застыл в этой нелепой позе. Твердил про себя: «Чем хуже – тем лучше».
Вот интересно, кому «лучше»? Нет, правда, кому? Кота этим не воскресишь; шансов исправить всё остальное, будем честны, не больше. Впрочем, неподвижно сидеть в центре тёмной, разогревшейся за день до состояния преисподней кухне, не включая ни кондиционер, ни кофеварку, ни даже собственную, временами неглупую голову – это и есть упражнение на тему «будем честны». Куда уж честнее.
Пока сидел, на улице окончательно стемнело, это значит, дело к полуночи; в окнах соседнего дома загорелся свет, на улице - три бледно-лиловых, почти розовых фонаря, и всё это было настолько невыносимо, что он наконец-то встал, сменил пропитавшуюся потом сорочку на первую попавшуюся чистую футболку и вышел. Не куда-то конкретно, а просто из дома. К маршруту сейчас было только одно требование: не в ту сторону, откуда пришёл, потому что вряд ли мёртвого кота успели убрать, а смотреть на него ещё раз совершенно невыносимо. Даже хуже, чем на собственное зеркальное отражение, широкое, рыхлое лицо малоприятного перекормленного ушлёпка, который скоро – любой человеческий срок это «скоро» – бесславно умрёт от какой-нибудь стариковской болезни, если очень повезёт, то во сне, или хотя бы как кот, внезапно, посреди улицы, даже не успев испугаться, но подобную привилегию ещё поди заслужи.
Подумал, неожиданно спокойно, без злости, без тени обиды, даже почти без горечи: на самом деле, совершенно неудивительно, что Эмма решила уйти от меня – вот такого. Я бы и сам от себя такого ушёл, просто мне некуда, а ей - есть. Повезло.
Подумал, всё так же спокойно и отстранённо, как будто с сегодняшнего утра успели пройти не часы, а годы: и что заказ мне в итоге не отдали, несмотря на клятвенные обещания, тоже неудивительно. Я же, положа руку на сердце, довольно плохой архитектор. Опытный, добросовестный и, как до сих пор казалось, с прекрасными связями, но совершенно неинтересный. Торговый центр на какой-нибудь дальней спальной окраине - мой потолок, причём не стеклянный, а бетонный, головой не пробьёшь. Мантас, конечно, по-свински себя повёл, ну и подумаешь, великое горе, минус старый приятель, не он первый, не он последний, мне не привыкать, а для дела так только лучше, он же и правда талантливый, в курсе всех новомодных тенденций, и к городскому пространству относится почти до смешного трепетно, в худшем случае, просто ничего не испортит, пусть работает, к чёрту меня.
К чёрту меня совсем. Как того кота.

«К чёрту» - это оказалось в самый центр, в Старый город; чёрт, к слову, неплохо устроился: здесь били фонтаны, сияли разноцветные огни над летними верандами баров и ресторанов, звучала музыка, благоухали шипящие на грилях гамбургеры, пенилось пиво, лилось вино, смеялись собравшиеся за столами друзья, целовались юные пары, над полосатыми тентами с криком носились разбуженные светом и шумом птицы, даже ветер был по-настоящему свежим, как будто дул с моря, а не со стороны обмелевшей за жаркий июнь реки.
Чувствовал себя каким-то нелепым зомби, случайно забредшим на праздник торжествующей жизни, самым горемычным зомби на земле, лишённым даже последней радости живых мертвецов – аппетита. Унесите, пожалуйста, эти ваши мозги, мой голод ими не насытить, а того, что мне нужно, у вас тоже нет и не было никогда, и не будет; другое дело, что вы обнаружите эту недостачу несколько позже – завтра, через месяц, или двадцать лет спустя, вот тогда приходите, обнимемся, вместе поплачем об отсутствии хоть какого-то смысла нашего общего существования, которое - стремительный бег вниз, под гору, и невозможно ни остановиться, ни даже замедлить движение, разве что упасть немного раньше положенного, не добежав, вот вам и вся «свобода воли». То есть, не вам, а нам.
Строго сказал себе: только не вздумай напиться по случаю вечера худшей пятницы в жизни, с горя нельзя, развезёт. Самому же было бы противно смотреть, как рыдает над пятой по счёту кружкой в пивной стареющий толстый дурак.
Придерживаться принятого решения оказалось несложно. Ему сейчас совсем не хотелось выходить из темноты на свет, садиться за стол, объясняться с официантом, слушать чужие разговоры, шутки и смех; когда захотел пить, заказал в одном уличном баре стакан газировки со льдом, и это оказалось почти физически больно – включиться в общий поток, быть замеченным и услышанным. Больше нигде не останавливался, но и обратно, к дому не поворачивал, а кружил по Старому городу, выбирая самые тихие и тёмные улицы, где пока не открыли ни ресторанов, ни баров, ни клубов, у входов которых вечно толпятся весёлые клиенты, выскочившие покурить.
Понемногу становилось легче. Прогулки по городу целительны, это он понял ещё в юности, когда приехал сюда учиться и, можно сказать, влюбился в его узкие улицы, заброшенные храмы и заросшие мальвами проходные дворы; впрочем, «влюбился» неточное определение, скорее был потрясён, обнаружив, каким красивым оказывается может быть почти полное отсутствие каких бы то ни было признаков красоты. Так до сих пор толком и не понял, чем его подкупил этот старый, но вовсе не древний, небрежно спланированный, неухоженный город, однако точно знал: от соприкосновения ног со здешними мостовыми любая душевная боль не то чтобы вовсе проходит, но становится вполне выносимой. Ну или просто пока слоняешься по улицам без толку и цели, успеваешь привыкнуть, что теперь всегда будет так.

Шляпа натурально свалилась ему на голову. Но не с небес, а с балкона на третьем этаже высокого старого дома. Расстояние вполне приличное, сам бы ни за что не сумел так ловко попасть оттуда шляпой в прохожего – так, чтобы она не просто упала в руки или стукнула по башке, а села на неё, как влитая.
Там, на балконе, вовсю веселилась не то компания временно падших ангелов-туристов, не то стая перелётных айтишников, сорвавшихся с цепи по случаю начала выходных; во всяком случае языков, вот так сразу, на слух, насчитал, как минимум, три – при том, что они вообще почти ничего не говорили, только хохотали, радуясь меткому попаданию. Наконец один из весельчаков крикнул на таком типичном интернациональном английском, понятном всем на свете, кроме самих носителей языка: «Оставьте пока себе! Утром вернёте!»
Дурацкая шутка. «Утром вернёте»! Ага, уже побежал. Но когда стоишь на балконе весёлый и пьяный от запахов летней ночи больше, чем от вина, в компании таких же беззаботных балбесов, любая дурацкая шутка кажется самой удачной в жизни, это он ещё помнил. Когда-то сам так умел.
Ответил: «Ладно, договорились», - развернулся и пошёл дальше, неторопливо, чтобы дать этим падшим-перелётным весельчакам возможность потребовать свою шляпу назад, но они только хохотали ему вслед и громко желали удачи. Звучало, как издевательство, но ясно, что это они не со зла.

Свернув за угол, увидел своё отражение в зеркальной витрине, освещённой ярким фонарём, и обнаружил, что шляпа, во-первых, зелёная. А во-вторых, очень ему идёт. Мягкая мясистая ряха внезапно стала вполне выразительным лицом, нос обрёл не свойственную ему прежде чёткость, а подбородок словно бы выдвинулся вперёд. Ну и взгляд больше не казался затравленным; впрочем, он вообще никаким не казался, потому что глаза скрылись в тени шляпных полей. Неожиданное открытие. Никогда раньше не носил шляпы; получается, зря.
Стыдно признаться, но настроение после этого заметно поднялось. Хотя казалось бы, что изменится от того, что ты стал чуть-чуть лучше выглядеть? Не настолько лучше, чтобы внезапно начать нравиться всем женщинам подряд, а ровно настолько, чтобы было не так противно, как раньше замечать себя в зеркалах. Правильный ответ: ничего не изменится. Даже Эмма не вернётся; впрочем, вряд ли я ей теперь обрадуюсь, к чёрту Эмму, ушла, значит ушла. И всё остальное к чёрту.
Но сердце всё равно ликовало. Ничего удивительного, оно просто мышца, не наделённая даже подобием разума, ни одной чайной ложки мозга дотошные учёные там до сих пор не нашли, в этом вопросе им можно доверять.
Несколько кварталов прошёл в состоянии идиотического довольства собой и даже, страшно сказать, жизнью в целом – иногда, оказывается, свалившаяся на голову шляпа действует не хуже стакана водки. Просто удивительно, что такой сильный наркотик ещё не запрещён какой-нибудь Европейской комиссией по безопасности всех от всего. Однако обнаружив, что его снова мучает жажда, с досадой поморщился: возвращаться к яркой иллюминации, музыке и радостным голосам даже в шляпе совсем не хотелось. Подумал: мне бы сейчас просто воды, без всего остального, что к ней прилагается, то есть, без праздника, шума и смеха. И вообще без людей.
И тут же споткнулся, вернее, врезался в стоящую прямо на тротуаре упаковку питьевой воды: шесть полуторалитровых бутылок, запечатанных в пластик, с прорезанной ручкой, чтобы было удобно нести. Больно ушиб лодыжку, но ладно, по крайней мере, не упал.
Стоял над этой упаковкой, растерянно оглядывался по сторонам в поисках её владельца. Но на улице было пусто, и окна в домах тёмные, и единственные обнаруженные поблизости ворота во двор заперты на замок. И ни одного кафе или бара, даже закрытого. И никаких автомобилей, благо парковка в переулке запрещена.
Наконец решился – какого чёрта?! Невелика кража, вода стоит копейки, а я очень хочу пить. Вскрыл упаковку, вынул одну бутылку, остальные переставил поближе к стене, чтобы больше никто не споткнулся. Отвинтил крышку, пил так жадно, словно выбрался из пустыни. Выпил добрую половину бутылки, отдышался и только после этого наконец удивился: надо же, не успел подумать, что хочу воды, и она сразу же появилась – просто так, посреди улицы, без каких-либо очевидных причин. Удивительное происшествие, кто бы сказал, не поверил бы, но как не поверить, если вода – вот она.
Вода вдохновила его даже больше, чем привлекательность собственного отражения. Господи боже, как же всё-таки мало надо человеку, чтобы воспрянуть духом: дурацкая шляпа, сброшенная с балкона, упаковка воды посреди тротуара, и вот мир уже кажется удивительным добрым местом, как в детстве, мало ли что моя жизнь рухнула буквально сегодня утром, сразу по всем фронтам.
Подумал: а может и хорошо, что она наконец-то рухнула. Сам бы ни за что не решился её развалить, а ведь, если начистоту, дурацкое было здание. Ничего удивительного, сам её выстроил, а архитектор я и правда довольно хреновый, никакого воображения, пора бы это уже признать. Ладно, зато живой и даже не очень старый. И совершенно точно не умру этой ночью от жажды. От всего остального – вполне возможно, но не от жажды, нет.
Рассмеялся вслух, не стесняясь гипотетических случайных свидетелей его помрачения; впрочем, на улице по-прежнему было пусто, а в окнах темно.

Воду допил неподалёку от улицы Бокшто; он довольно часто ходил через этот квартал и всегда огорчался состоянию нескольких старых домов. Не благородная ветхость, присущая большинству закоулков Старого города, а настоящая мерзость запустения – полусгнившие пороги, ржавые куски железа вместо дверей, окна, кое-как заколоченные фанерой, сквозь щели сочится вонь стихийно возникшего внутри общественного сортира; нельзя так обращаться со старыми домами, вообще ни с чем и ни с кем так нельзя.
Проходя мимо, всегда невольно прикидывал, как здорово можно было бы это отремонтировать: аккуратно и бережно, без ярких пряничных красок, без блеска и лака, без вот этой истошно оранжевой новенькой черепицы. Так, чтобы казалось, будто ремонт был сделан примерно сто лет назад, просто потом время чудесным образом прекратило свою разрушительную деятельность, и всё осталось как было, не стёрлось и не потрескалось; в общем, долго объяснять, проще сделать, да кто же мне даст, у зданий есть собственники, а у собственников, похоже, нет денег даже на самый примитивный ремонт, так что и говорить тут не о чем, только мечтать.
И на этот раз привычно подумал: «Вот бы...» - и далее по тексту, эти его мечты о ремонте квартала были как давным-давно выученная наизусть поэма: произнесёшь первую строчку, а дальше по накатанной, само. И только добравшись до обычного финального: «И чтобы без этой карамельной имитации якобы черепицы...» - осознал наконец, что уже какое-то время стоит возле светло-серой свежеоштукатуренной стены и растерянно гладит её, как внезапно обретённую первую юношескую любовь, которую, с одной стороны, счастлив встретить и заключить в объятия, а с другой, совершенно непонятно, что теперь делать с таким подарком судьбы.
Ничего не сделал, конечно. Какое-то время молча разглядывал неожиданно похорошевший в точном соответствии с его идеальным планом квартал, а потом развернулся и пошёл прочь. Ошарашенный и почему-то совершенно, без оговорок счастливый, хотя не далее как сегодня окончательно договорился с собой, что никакого счастья вообще не бывает, испытывать его – нелепый, недостойный мало-мальски мыслящего существа самообман. Впрочем, последовательность никогда не была его сильным местом, и это к лучшему, факт.

Шёл, не разбирая дороги, чуть не упал, спускаясь с холма не по лестнице, как обычно, а по какой-то, прости господи, козьей тропе, но устоял на ногах, вышел к реке, сел на берегу, прямо в мокрую от росы траву. Отдышался, но в себя так и не пришёл. Пожалел, что бросил курить. Отличный был способ быстро взять себя в руки; впрочем, говорят, всё дело не то в сосательных движениях, возвращающих человека в золотой век раннего младенчества, не то просто в глубоких размеренных вдохах. Сорвал какой-то колосок, некоторое время сосал его, потом немного погрыз. Лёгкая травяная горечь и никакого душевного равновесия; впрочем, этого следовало ожидать.
Сидел, думал: что это вообще было? Там же... Нет, ну правда, я совершенно трезвый, даже пока не сонный и могу поклясться: сперва всё выглядело обычно, то есть, как всегда. Говорят, человек часто видит не то, что на самом деле показывают, а то, что заранее ожидает увидеть, мозг так устроен, сейчас много об этом пишут, вон даже до меня донеслось, хотя я не особенно интересуюсь всеми этими популярными открытиями в области устройства сознания. Но ладно, всё-таки предположим: я привык, что там руины, и увидел руины, договорились, согласен. Но запах? Как быть с запахом? Сперва я его чувствовал, там довольно сильно воняло, что, в общем, понятно, в такую-то жару. А потом, когда я бродил, как дурак, от здания к зданию, мацая новенькую штукатурку, пахло только цветущей акацией, травами и речной водой, это я точно помню. Нос есть нос, глупо ему не верить, он никогда меня не подводил.
Подумал: а ведь перед этим была ещё и вода. Целая упаковка, внезапно, посреди улицы, в тот самый момент, когда я захотел пить, это всё-таки удивительно. Хотя, теоретически, наверное, объяснимо. Было бы желание объяснять.
Голова кружилась от возбуждения, попробовал было прилечь, но оказалось очень уж мокро. И неудобно, потому что на голове... Ну ёлки, конечно. Дурацкая зелёная шляпа. Свалилась мне на голову, и сразу как понеслось... Неужели всё дело в ней? Да ну, не может такого быть.
Не может? Тем лучше.
Волшебная шляпа, исполняющая желания – именно то, что надо, чтобы быстро, безболезненно и даже не без некоторого удовольствия сойти с ума и забыть о своих настоящих проблемах, самое время, когда, если не сейчас. А всё-таки надо проверить эту гипотезу, благо никто не видит и не слышит, как взрослый, практически пожилой человек сидит на берегу реки и твердит вслух, на всякий случай обратив взор к светлому предрассветному небу: «Я хочу бургер. Нет, лучше бутылку вина. И красотку, готовую полюбить меня с первого взгляда. И, предположим, яхту... такую специальную яхту, способную плавать по нашим рекам, чего мелочиться, чудо, так чудо, пусть будет, хочу».
Но ничего, конечно, не произошло. Яхта не плюхнулась в бурые воды Вильняле с каких-нибудь обетованных небес, красотка не вылезла с треском из прибрежных кустов, и даже гамбургер не свалился в протянутую руку. И бокал не материализовался в другой. Обидно, но на самом деле, не слишком: есть он совсем не хотел, а при мысли о вине почему-то слегка тошнило. И от влюблённой красотки не знал бы куда смыться, только её не хватало сейчас. И яхту потребовал просто для смеху, на самом деле, никогда ими не интересовался, даже теоретически. Хорошо, что не получилось. Ну её в пень.
Подумал: а всё-таки жалко. Отличная была версия про волшебную шляпу. Милое, безобидное безумие и избыточные материальные блага в качестве побочного осложнения, мне бы вполне подошло.
Подумал: с другой стороны, настоящая волшебная шляпа, по идее, должна исполнять только искренние желания. Её не обманешь. Пить-то я хотел по-настоящему. И квартал этот дурацкий хорошо отремонтировать – тоже. Он же каждый раз душу из меня вынимал своим жалким видом. А больше я сейчас, как назло, ничего не хочу.
Подумал, невесело усмехнувшись: а желаний при этом наверняка может быть только три. Таковы сказочные законы, мы все знаем их с детства. Два я уже израсходовал. Интересно – нет, правда же интересно – что ещё можно ей заказать? Чтобы Эмма передумала и вернулась? Хорошая идея, только искренне захотеть, пожалуй, уже не получится. Что я буду с ней делать после всего, что услышал утром? Нет уж, вопрос закрыт. И с заказом вопрос тоже закрыт. Даже непонятно теперь, почему я так из-за него убивался. Всех денег не заработаешь, а мне давно пора взять передышку, я очень устал.
Подумал: а вот кот... И поспешно, как будто и правда верил в силу волшебной шляпы, добавил: только не воскрешать его, как у Кинга в «Кладбище домашних животных», не надо мне жизнерадостных трупов в переулке. Лучше просто всё отменить, как будто ничего не случилось, как будто водитель успел свернуть на пустой тротуар и долго потом бранился, чуть не плача от облегчения, кричал шмыгнувшему в кусты коту: «Ах ты тупой засранец!» - а потом поехал дальше, взвинченный, но ужасно довольный собой. Я сам в таких случаях всегда был до смешного счастлив, потому что – ну всё-таки жизнь. Что бы я сам о ней ни думал, а, как ни крути, драгоценность. Большая удача, если удаётся её сохранить.
Вот бы и тогда удалось.

Когда осознал, что сидит на берегу реки, обливаясь слезами, то есть, натурально рыдает, как в детстве, навзрыд, с такими жалобными тоненькими подвываниями, и одновременно улыбается до ушей, и глаз дёргается в нервном тике, понял, что дела совсем плохи. Гораздо хуже, чем ожидал. Видимо это и называется «нервный срыв»; ладно, ничего, с кем не бывает, просто не выдержал напряжения. На самом деле, ещё хорошо, что дело ограничилось вполне безобидной одинокой истерикой на рассвете, могло быть гораздо хуже, особенно если бы начал вечер, к примеру, с пива, а закончил... ну, как пойдёт. В общем, молодец, что не напился. А теперь, пожалуйста, возьми себя в руки. И спокойно дойди до дома, очень тебя прошу.
И дошёл, как миленький, запер дверь, выключил свет в прихожей, рухнул, не раздеваясь, на неудобный диван в гостиной; это и к лучшему, в спальне ещё было полно Эмминых вещей, она обещала забрать их не позже понедельника.

Спал до трёх, проснулся почти спокойным. И со зверским аппетитом, что совершенно неудивительно: в последний раз ел больше суток назад. Даже щекастое зеркальное отражение успело изрядно осунуться, в сочетании с лёгкой небритостью выглядело неожиданно свежо, даже отчасти брутально. Подумал: так бы и надо оставить. Только для этого, вероятно, придётся есть не чаще, чем раз в двое суток и старательно, с полной самоотдачей рыдать на рассвете – хороший, но трудноосуществимый план. Не жрать ещё ладно бы, а регулярно рыдать всё-таки вряд ли получится. С чего бы? Теперь вчерашние проблемы казались ему не то чтобы высосанными из пальца, но недостаточно серьёзными для ещё одного нервного срыва. Даже удивительно, что так расклеился. А, ну да. Из-за кота. Глупо, но на самом деле очень понятно. Жалко его, дурака дурацкого. Даже сейчас.
О шляпе вспомнил уже позавтракав, и только потому, что решил проверить, действительно ли она настолько ему к лицу, как вчера показалось. Искал её по всему дому, включая спальню, в коридоре, на крыльце и даже в палисаднике у входа, но не нашёл. Вероятно, осталась валяться в траве у реки; ничего удивительного, спасибо, что как-то доставил домой себя с телефоном, ключами и даже бумажником. Настоящий герой.

Ближе к вечеру выгнал себя в магазин за продуктами; не то чтобы было позарез надо, просто пройти лишнюю пару-тройку километров никогда не повредит. К тому же, прогулки по этому городу действительно здорово утешают и успокаивают, это не фантазии, а вывод, сделанный на основании житейского опыта и не раз проверенный на практике, мало ли, что вышло вчера.
Специально сделал крюк, чтобы пройти по свежеотремонтированному кварталу, проверить, что там творится. Вчера в темноте толком не разглядел. Не зря пошёл, дома и правда были отремонтированы на славу, и это здорово подняло ему настроение. Как будто, смешно сказать, и правда имел к этому какое-то отношение, проектировал, консультировал или просто помогал собирать деньги. Хотя, конечно, пальцем о палец не ударил, только мечтал.
По холлу торгового центра расхаживала девушка-стажёрка из зоомагазина, раздавала рекламные образцы сухого кошачьего корма на пробу, на возражения: «У меня нет кошки», - привычно отмахивалась: «Наверняка есть у кого-нибудь из ваших друзей, вот и угостите». Милая барышня, с чудесной, совсем не рекламной улыбкой, такую не хочется огорчать отказом. И, тем более, печальной историей о сбитом машиной уличном коте. Поблагодарил, взял пакетик, сунул в карман, развернулся и вышел из магазина, так и не купив хлеба, молока и оливок, ради которых, собственно, приходил.
Когда маленький тощий кот, белый с серыми пятнами выбежал ему навстречу из переулка Балтасис и, как ни в чём не бывало, панибратски потёрся о штанину, он не почувствовал ни удивления, ни даже радости, только что-то вроде облегчения. Достал пакетик с кормом, разорвал, высыпал содержимое на асфальт. Кот ел, урча от восторга, а он сидел рядом на корточках, осторожно, одним пальцем, чтобы не напугать, гладил пятнистую шкурку, думал: все-таки дело в зелёной шляпе. Получается, именно в ней.

____________________

Темы:
Новые ботинки, подарок Великого Духа от Кэти (а что вместо ботинок шляпа - ну, извинити),
вот этот подарок ты мне, пожалуйста, отдай через десять лет от a_str (и не беда, что десять лет ужались до одной ночи)
и
нет, это его естественное состояние от silver_mew

Link | Leave a comment {27} | Share