?

Log in

txt_me

Закрываем двадцатый внезапный блиц

Nov. 29th, 2016 | 02:13 pm
posted by: sap in txt_me

После фантастических шедевров предыдущих наших немного чопорных классицистких пятнашек душа честно требовала хулиганства. Поэтому первый вывод очевиден: хулиганство удалось!
Второй: первый текст ох как задал общую тему. До сих пор чувствую пробирающий даже не до самых печенок, а до каждой маленькой клеточки этих печенок, хохот бездны, заявленный в первом тексте и многократно усиленный последующими.
Третий: хулиганство несовместимо с техникой безопасности, у нас какое-то удивительное количество мелких бытовых происшествий вокруг.
Четвертый: открою страшную тайну, ведущий может не-есть-не-пить-не-спать, столько от нашего сообщества энергии прет.
Самый главный вывод: вы (мы) все заварили такую занятную (и очень кайфовую) метафизическую кашу, но реально почувствовать ее можно только побывав и ведущим тоже. Очень рекомендую.
Каждый текст отдельно разбирать не буду, повторю только свой комментарий: отдавая дань тому, что все тексты - отличные и действительно увлекательные, неожиданно обратил внимание на некоторую сумбурность даже у самых логичных авторов: нестреляющие ружья, появляющиеся просто так и так же исчезающие персонажи, ну и прочие мои стандартные личные ляпы. Ведущий действительно заметно меняет общую картину.
И интересная идея: подумать, чьих характерных черт не хватает в собственных текстах, а потом звать этого автора провести блиц или пятнашки. Мне бы вот ощущения духов воздуха отbenadamina и звенящего спокойствия судьбы от _raido, межгалактического раздолбайства от chenikh, гирлянд из слов от vinah, глубокой психологической мощи от garrido_a, тайной магии простых вещей от kattrend и еще много чего ото всех нас.
Фантастическая игра, спасибо всем, кто участвовал, комментировал и читал.
И да, у нас не тринадцать текстов, а пятнадцать - два отменных бонуса от vinah и от tosainu притаились в комментариях к предыдущему посту.
пс: сорри, строчка потерялась при копировании, хулиганство удалось совсем.

Link | Leave a comment {21} | Share

txt_me

Йууху! Есть игра!

Nov. 29th, 2016 | 01:25 am
posted by: sap in txt_me

Отлично сыграли! Завтра в быстром аллегро напишу закрывающий пост, а пока можно делиться своими впечатлениями от игры.

Link | Leave a comment {49} | Share

txt_me

НАСЛЕДСТВО

Nov. 29th, 2016 | 08:17 am
posted by: tosainu in txt_me

Вещи переносили уже в темноте.  Мощный фонарь над соседскими воротами освещал  чуть ли не полдеревни,  но скорее мешал, чем помогал:  возвращаясь к грузовику за коробками, приходилось щуриться или закрываться козырьком из ладоней. Усиленный отражателем луч хлестал по глазам, и еще несколько секунд  нужно было приучать зрение к темноте крохотного, с блюдце размером, двора, в который едва удалось втиснуть Максов «Лансер»:  капот машины нависал над тропинкой, ведущей к крыльцу,  а свет из кухонного окошка   стекал  под колёса.   Во двор выходили и два окна большой комнаты,  но в ней не смогли включить лампочку: то ли перегорела, то ли выключатель поломался.  Коробки ставили одна на другую прямо в коридоре,  организовав там четыре башни.   Работали очень быстро, очень  четко,  очень аккуратно и - почему-то - на цыпочках.  Наверное, так работают воры:  неслышно ступая, стараясь не разговаривать или перебрасываясь лишь короткими, сугубо по делу, фразами.  Придержи. Здесь. Вот так. Сюда ставь. Когда все четыре башни стали одинакового роста, оказалось, что в кузове больше ничего нет.

Макс сразу сказал, что в город не поедет: останется ночевать в доме.
- Это ж теперь мой дом, так что, - сказал он.
Тоха и Серый разубеждать его не стали: не маленький.  На его месте они бы тоже предпочти спать на коробках, но не ехать на ночевку к семейным корешам или, тем более, возвращаться в съемную квартиру, откуда уже вывез башни.
- Ну, звони.
- Ага, - кивнул Макс, - шашлык за мной.
- Ну еще бы.
- Давайте, до созвона.
- До созвона.

Макс стоя в проёме калитки и какое-то время наблюдал, как Тохин грузовик, разворачиваясь, ненадолго схлестнулся лучами фар с лучом соседского фонаря – сабли автомобильного света были острыми и тонкими, и их было две - они играючи победили фонарь, пронзили, распороли  его толстый неуклюжий луч, но не стали добивать -  бросили подранка, метнулись в сторону, царапнули чей-то забор,  панибратски щекотнули  небо и, посерьезнев,  сосредоточились на дороге, а потом слились с ней. Макс  завязал калитку проволокой и пошел домой.   «Домой, - подумал он, огибая капот Лансера, - надо же как».

В доме было две комнаты:  большая, в которой не горел свет, и дальняя маленькая, в которой, как выяснилось, свет не горел тоже. Но зато она щедро освещалась недобитым лучом соседского  прожектора: хоть книжки читай.  Заоконного освещения вполне хватало, чтобы можно было в деталях рассмотреть весь интерьер комнаты: прямо напротив двери, у окна,  железная  кровать с облезлыми шишками;  слева у стены шкаф-секретер – ублюдок,  дитя  мезальянса между советским сервантом и бюро дворянской фамилии;   справа стол, застеленный клеенкой в горох. Бабка держала на этом столе  ящички с рассадой, а дед хранил в секретере крючки и грузила.  Поди, они до сих пор там  лежат, в двух коробках из-под  леденцов.  Дед умер на этой кровати. Между рассадой и грузилами. Макс был еще маленький, и когда приезжал к бабке на выходные или на каникулы, все время боялся, что она уложит его на дедову кровать, но бабка стелила ему на раскладном кресле в зале. Макс не помнил, куда оно в конце концов делось: было и сплыло. Просто с какой-то поры стал ночевать на раскладушке. Раскладушки, кстати, тоже не видать.

Бабка прожила еще двадцать пять лет. За полгода до смерти стала видеть деда во всех мужчинах от пятнадцати до ста, а потом вдруг выздоровела на два дня, всех узнала, со всеми поздоровалась, расспросила о житье и последних событиях - и умерла в совершенно твердой памяти. Попрощавшись с бабкой, Макс простился и с этим домом: почему-то был уверен, что Господь - или кто там распоряжается душами и их имуществом – прибрав бабку, заодно отнял у него, Макса, право бывать в этом доме хотя бы изредка. Он был изумлен, когда нотариус сообщил ему, что бабка завещала дом именно ему. Не так уж и часто виделись в последние годы.  
   

Макс постоял на пороге в маленькую комнату, потом шагнул было в тёмную большую, но передумал, развернулся и отправился во двор, в машину, спать. Умастившись на отодвинутом и откинутом переднем пассажирском сиденье – ноги в руль - прислушивался к ощущениям:  тоскливо ли? Горько ли? Одиноко? – и слабо удивлялся, что вместо всего этого, ожидаемого, почти запланированного – чувствует  только покой.  И – пока не очень громко - голод.  Но еды ни в одной из четырех башен  не было, в бардачке Лансера могло заваляться какое-нибудь печенье,  но не завалялось  – да и черт с ним, и без печенья сойдёт.

Проснулся внезапно.  Ночь еще не кончилась. Его разбудил голос, сказавший доброжелательно, но твёрдо: «Завтра тоже спи тут».  Было ясно, что голос приснился, так бывает иногда, когда просыпаешься вдруг от сказанной кем-то фразы, и этот кто-то – персонаж из сна, сюжет которого никогда не извлечь оттуда, где он остался.  Несмотря на эту ясность, Макс приподнялся на локте и сквозь стекла машины оглядел двор.  Двор был пуст.  Посмотрел в боковое зеркало – тьма, заросли сорняков  тенью вокруг багажника; никого.  Попытался уснуть опять, но не получалось.  Достал телефон, глянул время: пять утра.  Вот-вот будет светать. Где-то вдали, а потом ближе, прокукарекали петухи.  Можно было выходить на рыбалку.  Если бы Макса хотя бы чуть-чуть интересовала рыбалка, он бы, может быть, на нее бы и вышел сейчас, зевая и ёжась – как в детстве, когда дед поднимал его затемно и тащил с собой на лагуну; дед не спрашивал, нравится ли Максу рыбалка: в его, дедовом, мире все мальчишки должны были умирать от счастья, когда им дарят удочки и берут с собой рыбачить.
Как уснул второй раз, Макс не заметил.

Проснулся от духоты – солнце было уже совсем  высоко, часы на телефоне показывали без четверти девять, хотелось  пить, есть и в туалет – или в обратной последовательности, не важно: главное – быстро.  И как-то уже надо устраиваться с вещами и вообще - лампочки заменить в комнатах, или посмотреть, что там с проводкой.

Весь день прошел в суете. Съездил в продуктовый магазин, привёз сухомятки и упаковку пива; вымыл в доме пол и окна, заменил лампочки, еще раз съездил в магазин – купил матрас, подушку, одеяло и два комплекта постельного белья;  постелил матрас на полу большой комнаты (при бабке жта комната называлась залом), где из мебели был только пустой старый шкаф; в третий раз съездил в магазин – купил удлинитель и настольную лампу;  соорудил возле матраса офис из настольной лампы и ноутбука – посмотрел на уют и решил, что это хорошо.  До ночи еще оставались и время, и некоторые силы – Макс подошел к шкафу, прикинул, имеет ли смысл разбирать и выносить его прямо сейчас или отложить на завтра – и решил отложить.  Поужинал.  Посмотрел какой-то детектив.  Совсем уже было собравшись укладываться спать, вдруг вспомнил:  «завтра тоже спи тут».  И, с сожалением поглядев на расстеленную на полу постель, отправился в машину.

В час, когда кричат петухи, а любители утренней рыбалки  выходят из дому, Макс проснулся от фразы: «А им всё похуй, понимаешь, да?»  Сон не сразу отпустил его: вокруг фразы мгновенно образовался какой-то вполне осмысленный, но еще неплотный сюжет – внутри этого сюжета всё было очень логично,  хотя и досадно от того, что им всё похуй;  Макс кивнул, соглашаясь с собеседником – мол, конечно, понимаю – и проснулся, не успев вытащить  фабулу, которая распалась, растворилась в воздухе от кивка – оставив после себя лишь фразу про каких-то неведомых «их».

В тот день он опять не разобрал и не выбросил старый шкаф, про который почему-то решил, что непременно его разберет и выбросит – хотя  шкаф и не мешал ему и не действовал на нервы: в конце концов, не в шкафу же умер дед, а на кровати в соседней комнате, ну так он, Макс, и не спал на той смертной кровати,  а спал в машине уже две ночи,  несмотря на уютный матрас  на полу, возле ноутбука и настольной лампы, несмотря на одеяло, подушку и пахнущую текстильным принтом  простыню.  Макс строгал  на кухонном столе сыр для ужинных бутербродов и решал, где ему спать сегодня, в машине как бичу или как приличному человеку на матрасе; хотелось спать на матрасе, но голос в предыдущем сне не дал добро на матрас, хотя и не повторил  запрет, а лишь посетовал, что «им» - кому им? – «всё похуй»,  что вроде бы не имело прямого отношения к ночевке ни в машине, ни на матрасе, но Макс почему-то знал, что решение спать на матрасе голос бы не одобрил.  «Да им всё похуй», - сказал Макс  вслух и понёс  тарелку с бутербродами к матрасу.

Он уснул, посмотрев два фильма целиком и не досмотрев третий;  отключился, не захлопнув ноутбук, поэтому фраза, услышанная им во сне этой ночью, вплелась в сюжет с ноутбуком – Максу было сказано, что «в деревне всегда надо закрывать», и он размышлял прямо там, во сне, почему в Овчарове такие порядки и что стало причиной тому, что здесь непременно надо держать неиспользуемый ноутбук в закрытом виде.  В эту ночь голос не разбудил его. Но, что еще больше порадовало Макса, голос не стал ругать его за то, что он, Макс, без разрешения ночевал на матрасе.  Макс, чтобы продемонстрировать голосу миролюбие,  с  готовностью пообещал, что в следующий раз обязательно  сперва закроет ноутбук и только после этого уснёт.

Четвертый день  прошел в заботах по удалению  прочь дедова одра.  Макс занялся этой операцией сразу после завтрака, но провозился весь день, потому что одр заржавел, и все три его составляющие прикипели друг к другу насмерть.  Макс колотил по железякам найденной в сарае кувалдой, ездил в автомагазин за жидкостью, разъедающую ржавчину, опять колотил кувалдой – а потом, кое-как успев убрать ноги из-под обрушившейся железной рамы с панцирной сеткой, долго смотрел на мощную рухлядь, напоминающую обломки авиакатастрофы. А потом выволакивал все это во двор, устанавливал стоймя к глухой стене дома – надо будет опять Тоху с грузовиком просить, чтобы отвезти в металлолом – и всерьез размышлял над тем, как отнесётся дед к тому, что он поломал его кровать. 

В ночь с четвертых на пятые сутки Максу приснился отчетливый и складный производственный сон – про учебную тревогу на судне, где он должен был заводить двигатель на шлюпке по правому борту  - и в этом сне знакомый уже голос  сказал совершенно не приделанную  к сюжету фразу: «тебе бы всё сладкое да сладкое,  а суп кто жрать будет».

Макс вряд ли бы смог объяснить, зачем он стал записывать эти фразы из снов. Вроде бы и ясно: чтобы не забыть. Но в чем необходимость этого запоминания, Макс не думал: просто купил тетрадку и записал: «тебе бы все сладкое да сладкое, а суп кто жрать будет». Фраза казалась ему знакомой, она вполне могла быть адресованной ему в детстве, но бабка бы не сказала слово «жрать», а дед совершенно не касался вопросов детского питания. Да и голос во сне был чужим.

После того, как из маленькой комнаты была изъята дедова кровать, комната оказалась не такой уж и маленькой.

В бытовых хлопотах прошла вся первая неделя. Иногда Максу казалось, что он живет в старом доме гораздо дольше, а иногда – как будто лишь позавчера приехал. До официального вступления в наследство было еще четыре месяца, но Макс, уже обладая домом де-факто, не связывал с предстоящим статусом де-юре никаких дополнительных перемен. Каждый день он возился по хозяйству – что-то мыл, что-то белил, что-то красил, менял старые провода, рассыпающиеся в руках от ветхости – и к вечеру валился от усталости. Усталость его была умиротворенной, сытой, гладкой как кот, она мягкими лапами запрыгивала на него, когда он включал какой-нибудь детектив – и тут же засыпал. В тетрадке для фраз последовательно появились: 5). «Главное, не надо торопиться, все торопыги как торопыги, а ты нет»; 6). «На севере шашлык очень хорошо»; 7). «Когда черепахи придут, не спрашивай их, откуда».

В субботу Макс опять подступился к шкафу и опять не стал разбирать его.

Эти два навязчивых желания – разобрать шкаф и оставить его на месте – сменяли друг друга так часто, что Макс не успевал принять решение. Шкаф – огромный, трехстворчатый, пустой и странно уютный внутри – как будто врос в пол. Макс несколько раз примеривался к его весу: налегал плечом и пытался сдвинуть допотопную мебелину с места, но она ни разу не шелохнулась. В тот день, накануне приезда друзей, Макс все-таки решил разобрать шкаф, чтобы вывезти его на Тохином грузовике - вместе с останками дедова корабля, на котором тот переплыл Стикс. Макс честно подошел к шкафу с отвертками и – на всякий случай – с пассатижами, потянул за ручку дверцы и замер в крайнем изумлении: дверца не открывалась. Ни одна, ни другая, ни третья. Шкаф был заперт.

Макс поочередно провел ладонью по всем трем дверцам, как будто надеялся нащупать замочную скважину, но панели были такими же гладкими на ощупь, как и на взгляд.

Навстречу Антону и Серому он вышел с отвертками в обеих руках, долго не мог сообразить, куда их пристроить, в итоге положил прямо на крыльцо и сообщил друзьям, что шкаф выбрасывать не будет.

Кровать да, а шкаф пока нет.

Без кровати, прислоненной к стене дома, как будто стало легче дышать. Макс обошел свое имение, присматривая место для новенького мангала - такое, чтобы огонь от костра не опалил ветки старых яблонь. Такое место нашлось в десятке метров от задней стены дома. Макс установил мангал, настрогал щепок и мимоходом сообразил, что случайно выполнил рекомендацию голоса из своего сна: костровую площадку он, оказывается, организовал на севере. Что там еще было? Черепахи-торопыги?

Черепахи пришли на свет угасающего костра, заполночь; сперва одна – та была покрупнее, поамбалистее; за нею другая: помельче, пожиже в лапах и с более тонкой шеей. Они вышли из сорных зарослей, амбал остановился и вытянул мощную шею, как будто принюхиваясь к остаточному запаху жареного мяса; жидкая черепаха шла след-в-след и, не сбавляя скорости, ткнулась в хвост товарища. Макс засмеялся и протянул руку, чтобы толкнуть Тоху – мол, посмотри, что это, черепахи откуда-то – но в тот же момент, когда рука его натолкнулась на пустоту, он вспомнил, что друзья уехали еще в сумерки, а сам он вернулся к костру и задремал.

Черепахи, между тем, двинулись в путь. Амбал уверенно пошел в обход костровища, держась кромки травы, а его более слабый друг следовал за ним, никак не проявляя интереса к местности. Макс провожал их взглядом до тех пор, пока они не скрылись за границей света, выкурил две сигареты, затушил костер из старой бабкиной лейки и пошел в дом, почти наверняка зная, что получит нагоняй за позднее возвращение.

Дед и бабка сидели за пустым кухонным столом, как сидели всегда, когда он прибегал домой с опозданием в добрые пару часов.
- Баб, деда, я тут был, за домом, уснул просто нечаянно, - сказал Макс, - а вы от…
- Тссс, - дед приложил палец к губам, - тихо.
- Да, Максик, ты чего шумишь-то, - сказала баба, - ночь ведь на дворе.

Макс остановился в дверях, не решаясь присесть за стол рядом с  с ними, и от этой невозможной возможности вдруг сделалось горячо глазам. Тут же вспомнил про кровать, вывезенную в металлолом.

- Дед, я твою кровать выбросил, - сказал он, - ты прости.
- Ну, выбросил и выбросил, - ответил дед, - ничего.
- А спишь на чем? – спросила баба, - раскладушку-то твои суханским отдали.
- Матрас купил, - сказал Макс и зачем-то уточнил: с пружинами.

Помолчали.

- Ну, мы пойдем пока, - сказал наконец дед и встал с табуретки.

Бабка поднялась следом.

Макс посторонился, чтобы пропустить их в дверь на улицу, но они направились в зал: первым шел дед, за ним семенила бабка. Макс, помедлив всего секунду, тронулся вслед за ними, но отстал непоправимо, безнадежно - когда он вошел в большую комнату, то  едва лишь успел заметить, как закрывается за бабкой крайняя,  левая дверца шкафа. Он в два шага пересек комнату и рванул дверцу на себя: в шкафу было пусто. Как всегда.

Он еще несколько раз встречался - в саду, или на дорожке к дому, или возле калитки - с черепахами, но каждый раз они делали вид, что не узнают его.

А потом настала зима, и Макс юридически вступил в права наследования шкафом. До этого момента прошло примерно две трети тетради, а потом она остановилась. Никаких фраз больше не было. Никаких черепах, никаких приказов, рекомендаций и тонких наблюдений.

Макс очень дорожит этой тетрадью. Он давно выучил ее наизусть, время от времени читая ее перед сном: наугад, с любой страницы, хоть с начала в конец, хоть с конца в начало. И он мог бы поклясться, что одной фразы, написанной вроде бы его рукой, он не писал никогда. Ее вообще не было в той тетради, но, тем не менее, вот она; и можно было попытаться сделать вид, что ее нету, или что в ней нет смысла, или еще что-нибудь – но Макс понимает, что смысла нет в самообмане, а в этой фразе что ни слово, то смысл, и каждый раз, читая эту фразу, он чувствует, как становится горячо глазам.

Слов в ней, собственно, всего-ничего: «не спеши итти в левую дверцу». 

Он, Макс, написал бы: «идти».  
 

Link | Leave a comment {20} | Share

txt_me

Бьют часы двенадцать

Nov. 29th, 2016 | 12:01 am
posted by: sap in txt_me

Но пока нас одиннадцать. Лора борется с авкариумом, предупредила, что задержится на час.

Link | Leave a comment | Share

txt_me

мир железного зайчика

Nov. 28th, 2016 | 03:57 pm
posted by: vinah in txt_me

Мы давно не вспоминали Катьку-железного зайчика, но даже не потому, что забыли о ней, как ее можно забыть, скорей, мы просто давно уже не собирались нашей вечнозеленой, пряной, тугой, как рождественский венок из прутьев и костей, компанией – у Ленки дачу закрыли хозяева на ремонт, у Сашки проблемы с младшим ребенком и не до этого, у Юльки такая работа, что и себя-то саму нигде не собрать, и мы как-то выживали все эти годы без святочных необязательных историй про железного зайчика Катьку. И зря – они повыветривались, как скалы, стали невспоминаемыми в более узких составах, словно Катька стала нам жать в суставах, торча из нашей коллективной рождественской плетеной кости неловким шарниром, неверным побегом, предчувствием ломоты, хромоты, фатального шага не туда. Когда с месяц назад мы с Юлькой встретились в городе на кофе и попробовали – как обычно! – вспомнить что-нибудь о том, как в те грохочущие разрушением и стройкой всего сущего дни Катька-зайчик устроилась работать билетером в какой-то единственный в городе трамвай и регулярно снабжала нас дикими историями о трамвайных изнасилованиях, рельсовой войне и встрече с царем ее снов ровно в то самое мгновение передачи талончика из ее влажных от утреннего мороза пальцев в его грубое перчаточное сжатие – сжалось, сошлось, и вот они вдвоем пылко сходят с трамвая в промзону прямо в снег, и лежат там, как два огромных хвостатых мотылька под увеличительным стеклом господа нашего, беспомощно шевеля мохнатыми крылами. Но воспоминание стопорилось, не шло. Обычно подобные беседы структурировались просто и смешно – как магнитные игрушечные вагончики друг к другу приложить, чтобы получился звонкий легкий поезд памяти – вначале кто-нибудь вспоминал дикую Катькину историю, во всех неправдоподобных ее, алогичных деталях, потом кто-нибудь другой вспоминал, как неловко и случайно выяснилось, что Катька все как всегда наврала – потом третий обязательно вспоминал, как реагировал наш непримиримый железный зайчик на разоблачение, со страстью опытного шпагоглоталеля настаивая на аутентичности и глубине проникновения воображаемого лезвия в свой натруженный, запекшийся от порезов пищевод – дальше кто-нибудь обязательно выступал в роли свидетеля нелепых, железобетонных, неукоснительных – каких еще? – попыток Катьки реорганизовать реальность согласно собственным же рассказам о ней – и пока клокотало и лилось и звенела вилочка о краешек хрустальной бездны, мы все хохотали и над своей юношеской жестокостью, и над Катькиной бессмысленной боевитой напористостью (да, отмечали мы, она фактически тратила лучшие годы жизни на то, чтобы доказывать нам правдивость своих несуразных, ни с чем не сходящихся историй, и как мы сможем ее отблагодарить за это ненужное подношение?). В тот раз у нас не сложилось, Юлька не могла вспомнить, как же Катька оправдала этот гигантский грохочущий трамвай, откуда она его выкопала, как именно он оказался тем утром около нашего общежития? Король ли катькиных снов ее выдал, однажды после третьего ящика вина удивленно округлив глаза: какой талончик, мы на курсах по керамике познакомились! (и все сразу все поняли – та полная неясности и противоречий душераздирающая история с погибшим в автокатастрофе горшечным мальчиком тут же обрела дополнительные очертания и объяснения: вот откуда Катька взяла ту амфору со стихами вдоль и поперек! она специально пошла на курсы, когда мы в очередно раз подловили ее на несовпадении!) Возможно, она специально договорилась с музеем городского транспорта и сняла у них на сутки винтажный трамвай? Но где она взяла деньги? Могла ли она заработать их в ночном клубе? У нее была история о том, как она подменяла подружку, сломавшую ногу, в ночном клубе, впервые в жизни в режиме неподъемного подвига дружбы жалобно извиваясь своим угловатым, мебельным, неловким набором веснушчатых рук и ног вокруг шеста, и вдруг какой-то сердобольный иностранец выдал ей заоблачную, невообразимую сумму денег, из жалости, что ли - половиной Катька оплатила себе учебу, а еще на половину, допустим, арендовала тот трамвай, чтобы в очередной раз посрамить нас и доказать, что мы в очередной раз предали ее, не верили ей совершенно зря. История про подружку со сломанной ногой у нас тоже не клеилась – вроде бы потом Катька специально повела свою школьную подругу Аделину, неловкую пухлую коровоньку, которая даже на велосипеде не умела кататься, на каток, и как-то так все подстроила, чтобы Аделина и правда сломала ногу – не специально, конечно, просто понадеялась, что именно Аделину подведет этот тоненький ледок, беленький снежок, у Катьки была отличная интуиция, и вся эта затея с катком и последующей поездкой в больницу была лишь ради того, чтобы как-то притащить к нам взрезанный будто бензопилой гипсовый корсет Аделины и радостно закричать, что сняли, наконец-то сняли, теперь не придется больше подменять (какой бред! кому была нужна та корова на шесте!). Но могла ли она подстроить это все специально для того, чтобы мы поверили в ту заоблачную сумму, свалившуюся на нее неведомо откуда? Возможно, отправить одинокую, бездетную, но совершенно в Катькином духе упрямую двоюродную тетку Алевтину на бизнес-курсы, а через год устроить ей, уже выигравшей какими-то биржевыми махинациями полвселенной, идеальную катастрофу и черный гроб с завещанием на колесиках было слишком сложным или даже жестоким занятием для оправдания каких-то пяти-восьми тысяч? Ничего не складывалось. После пятого кофе в висках пульсировало. Мы с Юлькой неловко прощались – возраст, память, все нас обмануло-подвело – и разбегались. Точно так же получилось и с Вадиком, с которым мы с год назад сидели в баре «Старый замок» и кто-то из нас сказал – как мы обычно делали, когда привычные темы для разговоров превращались в мелкое, пресноводное безрыбье с просвечивающими сквозь мутную взвесь белыми камушками дна – а помнишь, как Катька сфотографировала НЛО около больницы, и что она тогда устроила, когда мы случайно нашли пленки и поняли, что она тогда с ними на самом деле сделала? Оказалось, что никто из нас толком не помнит, что именно Катька сделала с пленками. Вадик вспоминал, что ей пришлось специально знакомиться с персоналом той больницы, и что она вроде бы даже посидела где-то полночи на снегу, чтобы заработать кровавый цистит, это была вроде бы особенная почечная больница, или именно из нефрологических окон был такой вид. Мне казалось, что все было не так – что Катькины пленки специально испортил какой-то отвергнутый поклонник, который хотел всем доказать, что она постоянно врет, но на пленках и правда было НЛО, и тогда он виртуозно закапал их кислотой из какой-то микро-пипетки, так называемый «эффект подделки», часто используемый в ученом сообществе для того, чтобы довести коллег до суицида. Но когда Вадик вспомнил про цистит, я тут же вспомнила, что тот цистит Катька придумала для того, чтобы мы поверили, что она и правда была девушкой Артемия, и они с ним не спали в привычном нам всем понимании только потому, что у нее все эти три месяца, пока они встречались, был жуткий, невозможный, кровавый цистит, а когда возмущенный до глубины души Артемий сказал нам, как все было на самом деле, не менее возмущенная нашим недоверием Катька подделала этот цистит, провалявшись полночи в снегу, хотя как подделала, по сути, ничего не подделала, мы ее и правда навещали в больнице и, действительно, видели эти бледные шары над болотом за окном, помнишь? Но Вадик ничего такого не помнил, кроме того, что он и надувал те шары, сидя по жопу в ледяной воде: Катька умоляла его об этом так жарко, что он был ради нее готов буквально на все.

Ничего не сходилось. Впрочем, и мы тоже сходились крайне редко. И совсем недавно впервые за много лет мы наконец-то начали снова много и обильно говорить про Катьку – так жарко и насыщенно, как будто это снова наш основной интерес, любимое занятие, магический костер воссоединения, вокруг которого можно, как в лучшие наши годы, расслабленно и спокойно расставить канистры с бензином, аккумуляторы всех сортов и баллончики с краской, ванильным дезодорантом и взбитыми сливками.

Вначале мне позвонила Ленка: оказывается, к ней на работу тоже приходила Катька и просила ее хоть куда-нибудь устроить, потому что все совсем плохо, совсем беда, денег нет, жить практически негде, все плохо.

- Я ее не видела лет десять, - испуганно сказала Ленка. – Ты же вроде с ней раньше где-то пересекалась? Она всегда такая была? Или только последние пару лет? Что у нее происходит?

Я не знала, что ответить. Катька и правда выглядела ужасно – я ее даже не узнала. От нее разило какой-то ветхой неустроенностью, окончательной и безнадежной: одежда ее была чистой, но какой-то чрезмерно, болезненно чистой – я вспомнила, как иногда в благожелательном тоне говорят о каких-нибудь старушках,  «опрятная бабушка». Опрятная, нескрываемая, звенящая чистота бедности, отчаяния, бездны. Катька-зайчик была вестником той реальности, где чистые бледные тряпочки долго-долго полощут в мыльной водичке небытия.

Она пришла к нам ровно-ровно в обеденный перерыв, даже не удивившись тому, что я постаралась всем своим видом продемонстрировать неудивление – села напротив меня ровно в то же мгновение, когда я приподнялась над креслом, чтобы рвануть прочь, в оранжерейный сад и приветливое молчание столовой, и затараторила:

- Олька, привет, слушай, тут совсем беда, может в вашем агентстве какие-нибудь вакансии есть, ты же помнишь, я же раньше креативила много, да ты конечно же помнишь, может, вам копирайтер нужен или еще кто, я много чего могу, ты точно сможешь меня порекомендовать, сможешь же? Тут просто такая ситуация, я даже рассказать не могу, совсем труба, у меня просто слов нету, да и я не хочу тебя грузить, но ты же всегда мне верила, ты мне и сейчас поверишь, поэтому нет смысла даже рассказывать и тратить твое время, ты просто верь и все, очень нужно, вот прямо очень нужна работа, вообще любая, может быть, вам нужна секретарша куда или вот девочка кофе делать, или на ресепшн девочка.

Я сфокусировалась и заставила свою зрительную кору, отказывающуюся обрабатывать визуальный облик Катьки, отрефлексировать происходящее и помочь мне подумать о том, что Катька меньше всего похожа на девочку на ресепшн – на девочку вообще – больше всего она напоминала именно что опрятную суетливую старушку-богомольца, от которой инстинктивно хотелось отодвинуться подальше.

- Ты главное не стесняйся говорить вообще что есть, правда, не бойся меня обидеть, - продолжала Катька, - Если вам уборщица нужна – я согласна тоже. Мне хоть какую работу. Важно работу, просто получить работу, проблемы с документами.

Обеденного перерыва в итоге у меня так и не случилось, я что-то мямлила, Катька тем временем поспешно съела целую коробку офисного печенья, торопливо и будто между делом запуская в нее суховатую, обветренную руку с обкусанными ногтями. Было заметно, что она старается скрыть, что голодна, я же изо всех сил старалась скрыть, что я это заметила, и из неловкости даже взяла из коробки пару печеньиц, потому что и сама почувствовала голод – столовая меня не дождется, поняла я, без шансов.

У Ленки было что-то похожее – из жалости,  сочувствия или даже высокомерия, не очень понятно, она потратила больше часа на собеседование с Катькой, хотя ей было очень страшно, что к ней в кабинет кто-то зайдет и увидит, что у нее сидит такое странное, непрезентабельное существо, как будто кто-то пришел на благотворительность деньги собирать, раковые дети, хоспис отчаяния.

- Ну как ее куда возьмешь? – сказала Ленка, - Она, наверное, уже много лет нигде не работала. Ты видела, у нее лицо старушечки? Как печеная картошечка! Где она живет вообще? Она тебе сказала? Она была замужем вообще? Дети у нее есть? Куда она пропала тогда? Кто с ней последний раз общался в те годы?

Было бы хорошо, если бы Катька, как обычно, начала сыпать нестыкующимися друг с другом фактами вроде «случился выкидыш по моей персональной вине, за это выгнал из дому муж, потом умер дядька Антоний, на чьей даче я жила потом, но потом оказалось, что дача была не его, а его племянника по другой линии, первой его жены линии до моей тети, он даже не родной дядька мне был, а теткин муж, и он, этот побочный племянник, меня тоже выгнал, к тому же у меня было семеро кошек и они портили там все в доме, и теперь я живу у одной знакомой бабки, которой я в награду за диван готовлю и стираю, а одна из моих случайных кошек оказалась абиссинской, породистой, я ее продала в питомник и год как-то с этого жила» - обычная, привычная нам, старая Катька сделала бы потом все возможное, чтобы мы ей поверили: нашла бы себе бабку, начала бы ее прилежно обстирывать, устроилась бы в кошачий питомник подстраивать неликвидный для размножения живой товар, подыскала бы тетке мужа-вдовца, да что угодно, она могла что угодно! Но нет: теперь она суетится, мямлит, сгорает от неловкости – откуда в ней эта неуверенность, шаткость, откуда эти провалы, зияния?

С Вадиком потом списались, оказалось, что и ему звонила и приходила в студию устраиваться дизайнером или хотя бы полы мыть, хоть какая нужна работа, просто чтобы выжить, тяжело выживать, тяжело.

- Она ужасно изменилась, - написал Вадик. – Я слушал ее, конечно, а сам поймал себя на том, что не знаю, как ребятам потом объясню, кто это приходил, и начал тоже продумывать аркады вранья – мол, скажу, что это моя однокурсница, это же правда, вранье лучше городить всегда на какой-то правдивой основе, фундаменте; художница, блаженная, которая много лет жила в монастыре и монастырь потом продали какому-то застройщику, который делает там отель хилтон, а всех разогнали, и она теперь ищет работу. Но было ужасно неловко, когда поймал себя на этой мысли, откуда во мне это высокомерие, надменность, почему я ее стыжусь? Разве я стыдился ее раньше?

Вадик, в отличие от нас, девочек, оказался более искренним – действительно, мы ее стыдились, стыдились нашего железного зайчика, который посвятил всю свою юную, отважную, огненную жизнь тому, чтобы мы ему всегда и безоговорочно верили – и теперь, когда нам нужно было поверить в нее, поверить в то, что ей нужно дать шанс, чтобы она смогла впрыгнуть, вскочить в этот улепетывающий от нее в ужасе поезд общества, в этот общий вагон социальной успешности, чего нам стоило поверить в то, что суетливое, сморщенное, коричневатое старушачье личико разгладится, посветлеет, порозовеет, и напротив нас снова будет сидеть хохочущая, циничная, изобретательная и вечно сердитая на нашу аморфность и недоверчивость Катька! Человек приспосабливается ко всему, и если приспособившаяся к чему-то невыразимо чудовищному, привыкнувшая к тайной своей катастрофе Катька смогла так разительно измениться, то ей – точно по такой же схеме – ничего не будет стоить вернуться в прежнюю форму буквально за месяц работы с молодыми профессионалами, креативным народцем, старыми приятелями. Я изо всех сил пыталась представить Катьку, поедающую это крошащееся, рассыпающееся в ее сведенных артритом узловатых пальцах, офисное печенье, в уютном сером шерстяном пиджачке и блестящей, как крышка рояля, кожаной юбке – но воображение отказывалось дорисовывать разве что ярко-алые «Мартенсы», которые превращали бы мою надежду на преображение Катьки в факт и данность – и картина почему-то рушилась.

Никто из нас не мог взвалить на себя эту обязанность, и всем было чудовищно стыдно. Катька как будто превратилась в прокаженную, навещая нас на рабочих местах все в том же своем гипер-чистеньком застиранном жилетике, будто с чужих ног бежевых брюках из уже неясно какой ткани, может и не ткани вовсе, и надсадно-белой рубашечке, надетой явно из невротичного, панического, искаженного уже соображения о том, что в белой рубашечке скорей возьмут работать в офис, приличный должен быть вид, не должна выглядеть неудачником.

- Я ее подкармливаю иногда, - призналась Сашка, когда мы собрались с ней, Ленкой и Вадиком вместе – в кои-то веки! – чтобы обсудить, что делать с опустившейся, несчастной Катькой, которой объективно нужна помощь, но как ее оказать – непонятно, невероятно, невозможно. – Заметила, что ребенку готовлю, когда ухожу – и всегда две порции – вторую беру Катьке, и точно знаю, что она зайдет в этот день. И заходит. Девочки, мне ужасно стыдно, как же так, она же была такая, такая. Девочки, что мне делать, давайте мы может быть скинемся деньгами, чтобы ей помочь как-то на первое время, а может быть, вы знаете, где нужна какая-то простая работа – уборщицей, почтальоном, с ребенком посидеть?

Мы перебрасывали Катьку друг другу, как пылающую картофелину стыда – никто так и не смог взять на себя ответственность ни за нее, ни за то, что с ней случилось. Хотя о Катастрофе – а мы точно понимали, что случилась какая-то катастрофа – она никому не рассказывала. Отмахивалась, отшучивалась: ай, слушай, лучше не буду тебя грузить, ты все равно не поверишь, ты же никогда мне не верила. Или наоборот: да ты же всему, что я несу, верила, так что и тут что бы я ни рассказала, ты это примешь, поэтому какая разница, что я расскажу, придумай себе там что-нибудь.

И мы придумывали – собирались, как раньше, и придумывали. Решили найти Катькину маму, вроде бы она жила где-то в Новосибирске – но дальше нашей решительности дело не пошло. Потом Юлька, которой было сложнее всего – к ней Катька приходила прямо в редакцию, мрачно, как призрак, проходила по всем коридорам, каким-то сверхъестественным образом минуя охрану (что больше всего потрясло Юльку, так это то, что Катька в своей безразличной, текучей, речной стремительности, прошла мимо Дэвида Бирна, который как раз был тогда у них в редакции на интервью – приезжал с гастролями в город – а ведь когда-то она была фанаткой Talking Heads, буквально наизусть знала каждую их песню! А тут взглянула рассеянно ему в лицо – медленно, отстраненно, будто призрак, или будто он сам был редакционным призраком – и еще до тех пор, пока оцепеневшая от неправдоподобности этой сцены Юлька почувствовала, что происходит что-то непоправимое, что нужно помчать, побежать, уберечь гостя редакции от сумасшедшей полупрозрачной полустарушки-поклонницы!), нашла для Катьки подработку в больнице на ресепшне, ничего сложного, улыбаться, встречать, заполнять карточки, выдавать талоны. Договаривалась, приносила коньяк, шоколадки. И тут новость – Катька устроила скандал, обиделась, возмутилась.

- Стоит вся красная, всю ее трясет, я впервые вообще у нее хоть какие-то эмоции заметила, не потерянный еще человек, видимо, - рассказывала Юлька в фейсбук-чате группы «Как помочь железному зайчику», созданный нашим коллективным неловким чудовищем вины и стыда. – И говорит: как ты можешь, как ты так можешь со мной, я же должна работать тут, в журнале, почему ты не можешь устроить меня в журнал, чего ты боишься, мне нужно к тебе, в журнал, понимаешь?

Потом началась вообще полная неразбериха – но, как мы были вынуждены признать – намного больше в духе Катьки-зайчика, чем это старушачье шоу немощи и поглотившей человеческую живую волю бездны бесприютности и отчаяния.

- У меня нет документов, - мрачно сказала Катька Вадику, когда он согласился принять ее в студию якобы неоплачиваемым интерном, но платить ей из своего кармана какие-то триста в неделю, причем эти триста мы решили собирать сами коллективно. – В том-то и дело. Я умерла в 2011-м и у меня поэтому нет документов. Ни паспорта, ничего. Свидетельство о смерти где-то было, но его кто-то взял, может, кто-то из родственников, но я не знаю, кто. Да и потом, если бы и не взял, ну вот как бы ты меня устроил интерном по свидетельству о смерти, ты вообще думаешь головой?

- Да, я сказала Вадику, что умерла в 2011-м, - сказала мне Катька, когда пришла пожаловаться на Вадика. – А что мне было еще делать, если он не хочет меня брать на работу без документов, а я действительно, допустим, умерла? Что мне ему нести? Да и если бы я сохранила каким-то образом паспорт, все равно не было бы смысла, я уже давно не на учете в налоговой, все эти индивидуальные номера. Лучше бы, блин, подумал, что делать. Можно же как-то восстановить учетные записи, наверное. Хотя я читала когда-то статью о том, как люди, которых ошибочно признали мертвыми в бюрократическом смысле, потом годами остаивали свое право функционировать как живые, система вообще не заточена на то, чтобы возвращать мертвых в общество, даже если они умерли по ошибке. А если не по ошибке? Что тогда?

Катька уже не пожирала это ужасное печенье (наверное, я больше никогда не смогу есть именно это печенье – оно казалось мне теперь каким-то навсегда зараженным), я с неделю назад именно ради нее позаботилась о том, чтобы в офисе всегда были питательные закуски – хумус с крекерами, нарезанные дольками органические яблоки в порционных пакетиках, чипсы из сладкого картофеля, еще какая-то дрянь. Она пила кофе и заедала его моццарелловыми палочками из мешочка на десять палочек – одна, вторая, третья. Видимо, у Катьки была моццарелловая диета или моццарелловая же недостаточность.

- Я узнаю у знакомых, кто может сделать документы, - наигранно-бодрым голосом сказала я и возненавидела себя тут же за эту интонацию. – Наверняка кто-то поможет. Не волнуйся. Я тебе верю.

Я знала, что прежняя Катька – если ей не поверить – может специально убить себя, чтобы мы поняли, что зря, ох зря, мы выкатили ей этот неподъемный, предательский мысленный вотум (она читала подобные вещи по интонации, по взгляду, и паническая мнительность в ней сочеталась с болезненной, безошибочной и безжалостной, как нож, интуицией) Более того, если она особенно упрется, то запросто убьет себя в 2011-м году, она такая.

- Мне не нужно, чтобы другие, - ответила Катька. – Мне нужно, чтобы ты взяла меня на работу, неужели не понятно? Почему вы все такие? Какие-то, сука, беспамятные, ну.

- Катенька, - сказала я. – Я очень плохо помню все наше совместное прошлое, и мне от этого так же больно, как и остальным ребятам, поверь. Наверное, мы стали уже взрослые, старые, разочаровали тебя, ты нас явно не такими представляла. Но давай ты и правда сделаешь документы и мы подумаем, как тебе помочь. И вот, например, хоть я плохо помню – но ты когда-то нам рассказывала про Авдотью – я запомнила именно благодаря имени, редкое имя же – которая работала в паспортном столе и могла подделать из мертвого паспорта любой живой паспорт. Помнишь? Это было тогда, когда у тебя нашлась сестра-близнец в Канаде, а потом оказалось, что просто паспортная ошибка, но потом все же выяснилось, что не ошибка. Авдотья, помнишь?

Катька расплакалась. Видимо, это была последняя капля.

- Как так, как же так! Вы все оказались вообще не такими! – всхлипывала она, закрывая свое пергаментное, желтоватое лицо сведенными кулачками. – Как мне вообще выбраться из этого теперь?

- Катенька, - начала я фразу, которую даже не думала заканчивать.

- Я не вру, понимаешь? Все так и есть, - бормотала она. – Я просто не знаю уже, что  говорить, и подумала, что может быть надо сказать вам, как есть, и тогда сработает. Я умерла в 2011-м, очень нехорошо умерла, и там выяснилось, что ничего не отработано, вообще все плохо, очень много работы осталось, все нужно отработать, я отрабатываю, но не выходит все равно, ты не понимаешь даже, как это тяжело, ты не была в этой ситуации. Если не отработаю – все. А чтобы отработать, обязательно надо на кого-то из вас отработать, понимаешь? Неужели не понимаешь? Иначе все. Все, Олька! Вот вообще – все! Мне еще повезло, что можно отработать, другие в моей ситуации сразу – все – а мне разрешили, разрешили попробовать! Потому что вы – вот вы! Понимаешь – вы все! Потому что ни у кого такого не было, а у меня вот были – вы! И мне говорят: ну попробуй, может быть они помогут, раз они у тебя есть. И теперь вы мне такие – ах, приходи потом, поищем что-нибудь! Вы вообще понимаете?

- Катенька, - снова начала я ту же фразу, но поняла, что никогда ее не закончу. – То есть нет, Катя, зайчик. Я тебе верю, это раз. Два - нам всем ужасно стыдно и страшно, что мы не можем тебе помочь. Просто понимаешь – мы все работаем в таких компаниях – ну, серьезных – то есть нет, не то. К нам очень сложно устроиться с улицы. Может, попробуй других друзей? Помнишь, у тебя еще была какая-то другая компания? Мы, твои дурацкие однокурсники, из-за своей дурацкий взрослости оказались какие-то не те друзья, Катя. Мы плохие друзья, понимаешь? И теперь мы видим это так отчетливо, что, возможно, как минимум из чувства ужаса и стыда ничем не можем тебе помочь – наверное, чтобы вечно помнить о том, как чудовищно мы с тобой поступаем. Но, черт возьми, были же другие друзья, Катя! Ты же рассказывала нам про них постоянно! Неужели ты у них ничего не спрашивала, не интересовалась? Давай подумаем вместе. Я даже помню некоторых из них, хотя многое позабывала. А этих помню. И неудивительно. Аделина. Артемий. Авдотья. Отличная фантазия, правда?

- Ну, - мрачно сказала Катька. – Давай дальше. Давай. Может быть, сообразишь кое-что.

- Еще был какой-то Амфибрахий, но ты его точно придумала, мне кажется.

- Угу, придумала. Еще Апраксия, - напомнила Катька. – А также тетка Алевтина. И одноклассники Афанасий и Аввакум. Ну?

Я молчала.
- Еще? Авессалом? Или хватит? – сквозь слезы закричала Катька. – Эта компания не подходит! Одноклассников я отрабатываю иначе! Они мне рекомендации пишут. Нужны рекомендации от той компании, предыдущей. А вы – именно вы! - должны меня взять на работу! Ты, Олька. Ленка. Сашка. Юлька. Вадик. Понимаешь?

И тут я поняла, что вообще ничего не понимаю.

- Нет, Олька, ты понимаешь. Ты у меня, Олька, директор лучшего креативного агентства в городе. Ты все понимаешь. А Юлька у меня главный редактор местного – местного! - Vice, между прочим! А Вадик – директор и основатель лучшей в городе фотостудии! Сашка владеет собственным издательством, она у меня вообще круче всех. Ленкой тоже можно гордиться, половина всех сериалов, что тут делается, через ее продюсерскую компанию, между прочим, проходят, разве нет? И после этого всего – после всего, какими вы вышли успешными, красивыми, идеальными - вы не можете меня взять хотя бы полы мыть – чтобы я могла это все отработать? Нет, не можете? Конечно, не можете. Лучше бы подумали, почему все так гладенько, почему у вас имена, как в этих советских книжках дурацких: Ленка, Олька, Юлька, Сашка. Так что, бывает в жизни? Вы думали про это вообще хоть раз? Но нет, так далеко мы думать не можем. Мы только можем думать о том, как они все отреагируют, все эти ваши коллеги, подчиненные, все эти важные для вас фигуры, если вы меня в этом моем состоянии возьмете на работу! Хотя думать вам надо было вообще в другую сторону! Важные фигуры, с ума сойти.

Я извинилась перед Катькой и сказала, что у меня важный митинг через пять минут – пришло сообщение вот только что.

- Врешь, - сказала Катька. – Хотя, с другой стороны, как я могу обвинять тебя или кого-либо из вас, дорогие мои, в том, что вы врете. Все, не справилась. Не вышло. Не получилось. Теперь сами меня ищите, когда поймете, что во всем этом не так. Больше я к вам не пойду унижаться, надоело, пусть все оно горит нахрен, не отработаю так не отработаю, есть в мире и более страшные вещи, чем самые страшные в мире вещи. До свидания, Олька-Олька.

И ушла, хлопнув дверью.

Хотя никогда до этого не хлопала дверью.

Почему-то мне показалось очень важным не соврать ей – пусть она бы вряд ли как-либо об этом узнала – и я решила организовать важный митинг, устроив скайп-конференцию с Вадиком и девчонками, чтобы обсудить с ними одну крайне неприятную штуку, которая пришла мне в голову. Или была ловко вложена в мою голову Катькой.

Но когда я собрала их всех в один костяной веночек – Ленку, Юльку, Сашку и Вадика – поняла, что от того, сообщу ли я им эту штуку – ничего не изменится ни в мире, ни в том, что миром считает наша Катька, ни даже в том, что этим миром по какой-то причине до настоящего момента считали мы. По сути, тот факт, что ничего не изменится от моего сообщения, и был той самой информацией, которую я собиралась им сообщить. И если об этом знаю я – видимо, об этом знают и остальные.

Как и о том, что нам всем придется теперь хорошо поработать, чтобы остаться существовать в этом новом, довольно неуютном с учетом всей этой информации, мире железного зайчика.


/главная и тут же наслоившая вокруг себя текст тема понятно какая от sap, а еще подспудно сыграл сборник задач по выходу из отчаяния от Нины. вообще я писала совсем другой текст по другим темам, но он шел медленно и тяжело и застрял на уровне расширенного синопсиса, поэтому я написала этого зайчика буквально за последние три часа, после чего во всем районе заблокировался весь интернет и я отправляю это с айфона девочки, у которой я случайно украла тарелку пельменей/

Link | Leave a comment {24} | Share

txt_me

ферзь в пальто

Nov. 28th, 2016 | 11:56 pm
posted by: kemlivaja in txt_me

сначала мы пытались сбить его лыжной палкой ферзя, но ничего не выходило: оно висело слишком высоко, нам не хватало роста и рук, чтобы дотянуться, даже дылда влодек не смог. тогда мы стали кидать в него камнями, но марина сказала, что так мы себе только лбы расшибем. мы сказали: такая умная, сама и доставай. марина сказала: сами вы дураки, вот и достану, сняла мокрые варежки и быстро полезла вверх, подтягиваясь на острых сучках, а мы стояли внизу — молча (и правда, как дураки) смотрели на то, как она ловко перебирает руками, скрываясь в черных ветвях. потом марина закричала: ложись! и засмеялась. мы привычно бросились на землю, и тут же рядом с нами упало что-то темное и не очень тяжелое — точно легче человека (как куча дерьма, брезгливо сказал санька ферзь, и тогда мы тоже засмеялись). марина спустилась и легко подняла кучу за воротник, отряхивая с нее снег. санька спросил: что это? и ткнул в кучу палкой — это пальто, сказала марина, и мы подошли поближе.

пальто было темно-синим, очень гладким и теплым, от него приятно пахло дымом и мелом. мы передавали его по кругу, ощупывая и рассматривая незнакомую плотную материю, тускло блестящие пуговицы, скользкую ткань подкладки. в карманах ничего, разочарованно сказал влодек, зато на спине дырка. марина быстро сунула в дырку палец и страшным голосом сказала: это пуля! не бреши, сказал санька, сам дурак, сказала марина, хочешь — у моего папы спроси. не надо у папы, сказал санька, папа нам тут совсем ни к чему, и мы охотно закивали — ни к чему было кому-то знать, где мы шлялись, особенно марининому папе. а девать его куда, спросил влодек, кидать жалко, а придется, сказал санька, домой нести точно нельзя, но померить-то можно, решили мы и стали по очереди надевать пальто и корчить важные рожи, но и без зеркала было понятно, что пальто нам велико: даже на дылде влодеке оно понуро висло по плечам. кажется, только санька в нем выглядел не так нелепо, потому что марина вдруг перестала смеяться и задумчиво сказала: красивое, слушай, а тебе идет, и санька тут же стряхнул его с себя, как огромного паука. теплое, с сожалением сказал влодек, я бы малым на одеяло отнес, я тебе отнесу, сказал санька, мы завалили пальто валежником — под деревом, подальше от воды — и пошли домой.

дома было холодно — как во всех домах двора, как во всех дворах города в тот год. мы поели картошки с тонкой стружкой сала, почитали, посмотрели на то, как погасли окна в домах марины, влодека и ферзя, и сами погасили свет: до десяти везде должно быть темно, больше света нам не полагалось. заснуть не получалось долго — стоило закрыть глаза, как появлялась марина в пальто, она хохотала и дула на пальцы, сложенные пистолетом (кажется, под пальто ничего не было).

утром мы еле дождались, пока двор опустеет, и быстро спустились к реке. марина первая подбежала к нашему схрону, раскидала ветки и злобно сказала: влодек, холера, упер-таки? влодек побледнел и сказал: нет, я нет, я не мог, он правда не мог, сказал санька, дуйте сюда, и ткнул куда-то в сторону своей вездесущей палкой. мы подошли и увидели следы, которые вели к реке и обрывались ровно у растрескавшегося льда. короче, нам пора, весело сказал санька — сам дурак, невпопад сказала марина, а влодек стал шмыгать носом. пошел снег. мы зачем-то сложили валежник обратно в кучу, немного посмотрели на то, как снег засыпает следы, и вернулись во двор.
вечером свет погас раньше обычного — почему-то сразу и везде. домой никто до сих пор не вернулся, что было совсем уж странно. в дверь постучали — открывать не хотелось. это мы, сказал ферзь через почтовую щель, выходите. мы открыли дверь — на пороге стояли ферзь с мариной и совсем бледный влодек.
нам хана, сказал санька, влодек притащил домой пуговицу с чертова пальто, и теперь все на ушах, спрашивают, где мы ее взяли, пришлось рассказать, маринин отец всех собрал и повез к реке, а нам сказал сидеть по домам тихо, может, обойдется. пойдем к нам, у нас подвал, сказала марина, и мы пошли.
в подвале было темно и потно пахло мышами, зато над полками нашлась дыра в кладке, через которую раньше залезали коты, пока мать не заложила ее булыжником. мы аккуратно вытолкнули булыжник наружу и увидели, как в дом влодека зашли люди в темно-синих пальто — таких же, как то, что мы вчера зарыли у реки. влодек засветился в темноте от ужаса. марина попятилась назад, села на кучу какого-то тряпья и тихо заплакала. санька задумчиво смотрел в дыру и спросил — марина, из вашего подвала же есть ход? да, сказала марина, как у всех, где-то должен быть, вскочила и принялась раскидывать груду, на которой сидела — давайте, что же вы стоите, закричала марина, я тебе поору, сказал санька, и мы бросились раскапывать тряпки и мешки, кидая их в стороны, ломая ногти, пока влодек не звякнул кольцом крышки, а марина не выпрямилась, с ужасом глядя на темную ткань перед собой, что это, что это, говорила марина, нет, он нет, он не мог, а мы молчали и тупо смотрели на отблески знакомых пуговиц в тусклом свете, сочившемся сквозь дыру в кладке. короче, сидите, подумав, сказал санька, выхватил пальто из деревянных марининых рук, ловко влез в него и юркнул вверх, тихо грюкнув люком, а через минуту уже был снаружи и легко скакал по снегу мрачным пятном — точно, как по клеткам, подобрав полы пальто, со своей палкой под мышкой. мы завороженно смотрели в ему в спину, пока он не рухнул за сугроб, как от выстрела, и принялся ждать.
кто-то зычно крикнул: кто тут, выходи! конь в пальто, лениво заорал санька и выставил палку лапкой вперед, целясь через кольцо куда-то в темноту. и тут рядом упало что-то яркое и тяжелое, точно тяжелее человека, больше человека, больше всего, что мы видели в жизни, и закрыло собой саньку, а мы — закрыли глаза, но успели увидеть, как он летел вверх — огромный, сияющий, прочно застегнутый на все золотые пуговицы,
а мы становились все дальше и дальше, пока не превратились в мелочь и крошки, бесшумно упавшие ему за подкладку.

_______
не помню, когда в последний раз писалось настолько стремительно. спасибо игрокам и ведущему

Особенно жалко тех, кто не успел доесть мороженое от chingizid

какой фартовый парень chenikh

Тайна заброшенного пальто kattrend

Двор, поделенный между четырьмя хозяевами на четыре неравные части varjanis

Link | Leave a comment {23} | Share

txt_me

Сборник задач по выходу из отчаянья

Nov. 28th, 2016 | 11:53 pm
posted by: varjanis in txt_me

       - Из пункта А в пункт, предположим, Ю, - бормочет себе под нос Гвен, хватаясь за следующую перекладину, - вышел караван, гружёный мармеладом, специями и мячиками для пинг-понга.
         Если не смотреть вниз, не увидишь, что под тобой примерно полтора десятка метров сплошной метели, плотной и слегка синеватой в ранних декабрьских сумерках. Если смотреть только вверх и бормотать себе под нос смешные задачки из дедовой тетрадки, вполне можно просто продолжать цепляться за каждую новую перекладину.
         - Навстречу ему двигалась буря, - договорить фразу, не обращая внимания на сбившееся дыхание, подтянуться и вылезти наконец на плоскую крышу. - Уф!
         На всякий случай сразу же отползти как можно дальше от края: ей более чем хватило того времени, что она уже провела сегодня над бездной, пока что достаточно, а то потом ещё назад лезть.
         Гвен не боится высоты, но со временем стала опасаться слишком большого количества пустого пространства вокруг и, что уж там, подозревать, что мышцы всё-таки могут ослабеть, а пальцы – разжаться. Поэтому, залезая сюда, она представляет, что в каморке на крыше одного из зданий давно заброшенного завода её всё ещё ждёт её дед, попыхивая трубкой и выравнивая огонёк горелки под туркой, которую ему нравится «вытаскивать на балкон», чтобы «варить кофе с небом».
         У деда щёгольские усы, как у барона Мюнхгаузена, совершенно белые волосы, морщинистое от улыбок лицо и длинные узловатые пальцы. Когда завод ещё работал, дед был здесь вроде домового – и сторож, и столяр, и дворник, и смотритель голубятни, которую устроили на самой высокой крыше, до сих пор не очень понятно, зачем. Дед приводит маленькую Гвен в свою каморку, когда захочет, какие-то у него там хитрые договорённости с заводским начальством, которое могло бы и должно было бы мигом эти визиты пресечь. Что-то вроде «ну, от ребёнка же не будет вреда», и «помните, вы мне кое-что обещали», и «ну конечно же она будет сидеть тихо, её никто не увидит». И Гвен сидела. Часами могла ютиться в продавленном дедовом кресле, выставленном у дверей каморки, почти у самого края крыши. Мигом взлетала по лестнице, совсем не боялась высоты, не боялась, что кто-нибудь её здесь увидит – некому было: снизу не разглядеть, а впереди, сверху и вокруг их укромного уголка, волшебной башни, самого надёжного места на свете – только город, весь, сколько есть, не особенно высокий и очень, очень красивый. И можно смотреть, как далеко внизу на улицах чуть ли не в соседнем районе ходят туда-сюда люди, и как здесь, совсем близко, дед приходит и снова уходит, варит себе кофе в перерывах между делами, устроившись прямо на пороге каморки, чтобы не выгонять Гвен из кресла. Как его седая голова исчезает и снова появляется у поручней лестницы, ведущей с «предыдущей» крыши, с соседнего здания, построенного впритык, но пониже - на эти вот пятнадцать метров последней лестницы к каморке при голубятне. У него был целый лабиринт из лестниц и крыш, тупиков, закоулков и неприметных дверей, и он был властелин и этого лабиринта, и вообще целого мира, по крайней мере, для своей маленькой рыжей внучки.
         - Навстречу ему двигалась буря, - повторяет уже большая, но всё такая же рыжая Гвен, устраиваясь на прихваченной из дома картонке ровно там, где всегда стояло дедово кресло. Метель гудит, город внизу вторит ей автомобильными сигналами, сиренами скорой помощи и поездами. Гвен долго молчит и смотрит вниз с давно опустевшей волшебной башни.
         - Привет, - шепчет она метели и вытягивает перед собой сложенные лодочкой ладони так, чтобы в них мог слететься снег. - Я за сахаром, дед.

***Collapse )



_______________________________________

Сыграли темы: "Сборник задач по выходу из отчаяния" от benadamina, "Из пункта А в пункт, скажем, Ё вышел караван, груженый мармеладом, специями и мячиками для пинг-понга; навстречу ему двигалась буря" от chenikh, и "Те, кто приходит за сахаром" от ananas_raz.

Link | Leave a comment {15} | Share

txt_me

буква зю

Nov. 28th, 2016 | 11:28 pm
posted by: kattrend in txt_me

- Оказывается, тут тоже бывает зима, - завороженно говорит Лиза.

Когда стоишь по пояс в снегу, трудно такое не заметить. Вытоптано только до камышей, видимо, какие-то дачники утеплили дома и живут в Лисьем Носу зимой; а вот дальше - только сугробы с торчащими из них сухими палками. Казалось, и вовсе пройти не удастся, ни тумана тебе, ни камышей, вся зга видна, вон же залив - но Богдан загородился бубном и торит собой тропу, как бульдозером, остальные идут за ним след в след. И вот окружает уже бирюзовое сияние здешнего неба, и покрытый снегом склон холма, и ели свешивают чёрно-белые лапы.

А вот дальше без лыж не пройти вообще уже никак. Богдан делает шаг вперёд, проваливается и становится видно, что в распадке снега выше его головы, и снег рыхлый, пушистый, нетронутый.

- Не прокопаемся, - печально вздыхает Лиза, и снова говорит это: - Наше время ушло.

Первый раз она это сказала, когда на концерте зрителей было четверо, и те - Лиза, Маша, близнецы и Алёнка. А ведь и афишки в кафешках, и встречку в контакте - ничего не забыли. Ну и что было делать, чтобы совсем не упасть духом? А тут зима.

И ведь прекрасная же зима, если не двигаться с места. Если двинуться, снег оказывается везде. В сапогах, за шиворотом, в шапке.

- Отсюда до Майка - только холм перевалить, - с сомнением говорит Богдан, - а на холме снега должно быть меньше. Может, попробуем? Чай, варенье... банька...

- Ну ты семижильный, - буркает Маша, - как тебе не влом после концерта? Еще хоть лопата бы была, так ведь нет.

- В машине есть, - сообщает Богдан, - стойте здесь, я сейчас. - И уходит, постукивая. Бубен совсем отсырел, вместо звучного думм выдаёт скорбный пыщь. Однако исправно проводит хозяина туда и обратно, с разобранной лопатой подмышкой, отдельно черенок, отдельно широкий совок.

Лопата одна, Богдан копает, все остальные мало чем могут помочь. Мишка достал из рюкзака стеклянную табличку с надписью "Телевизор не включать без присмотра персонала" и пытается копать ею, но площадь таблички невелика, а больше ничего подходящего и нету. Впрочем, оказывается, что снег такой глубокий именно в распадке, а дальше его действительно меньше, где-то чуть выше пояса. Задувает ветер. Лиза высовывается из прокопанной траншеи и видит, что картинка уже совсем не такая идиллическая. Из-за холма наползает чёрная снеговая туча, бирюзовых проблесков неба вовсе не видно, да и ветер какой-то недобрый.

- Сдаётся мне, нам тут не рады, - говорит Лиза.

- Реальная колбаса впереди, - хором подтверждают близнецы.

- Это просто погода, - возражает Маша, - погода везде бывает. Атмосферные потоки там, циклоны.

Лиза пожимает плечами. Если просто ветер в этом мире двигает холмы, то о циклоне думать совсем неприятно. Впрочем, Лизе сейчас неприятно думать решительно обо всём. Наше время ушло.

А Богдан с лопатой и Мишка с табличкой уже, оказывается, на холме. Ну да, та самая полянка, где летом черника, где жгли костёр, откуда увидели усадьбу Майка. Только сейчас никакой усадьбы за холмом не видно. Макс пробивает собой тропку до ближайшей ёлки и взбирается на первый ярус ветвей, чтобы получше рассмотреть. Ну точно, нет там никаких домиков, какое-то заснеженное болото с кривыми деревцами до самого горизонта.

- Ветром их снесло, - печально объявляет Макс, возвращаясь к центру поляны. - Зря прокапывались.

- Ну, хоть пикник устроим, - вздыхает Богдан, хорошенько утаптывает своими тяжелыми башмаками ровную площадку и водружает на неё газовую горелку. Маша достаёт пакетик кофе и бутылку воды, Алёнка - пакет мармелада. Купленную по дороге шаверму по дороге же и съели, но буханка хлеба сохранилась. И всё-таки огонь среди снегов, живой, хоть и синий. Зато у Лизы есть пакет пластиковых стаканчиков. Так что, хоть и не сразу, потому что джезва Богдана ровно на одну порцию, каждый получает свой стаканчик горячего кофе, и даже с кардамоном, пакетик которого обнаружился на дне машиного рюкзака. И мармеладку. Горячий кофе и бутерброд с мармеладом, не так и плохо для заснеженного леса.

Лиза мрачно жуёт и думает: не помогает. Всё тлен и здесь тоже.

И уже через пять минут мысленно бьёт себя по голове: не думай чего попало где попало! Потому что снеговая туча добирается наконец до поляны и разверзается снежный ад.

Снежное непонятно что, на самом деле. Потому что снег теперь везде. И ветер. Алёнка намертво прицепляется к поясу Маши, чтобы не сдуло, все прячутся за снежный бруствер, и над их головами несётся, как поезд, как стадо бизонов, как белая река - горизонтальная стена снега. Тишина оборачивается грохотом.

- А! - кричит Богдан, указывая вниз, в распадок, удивлённо подносит варежку ко рту, и развивает мысль: - еи уа!

- А о... - отвечает Маша и удивлённо замолкает. Речь явно не получается, но общий смысл коммуникации понятен: там, где траншея глубже - безопаснее! И все, пригнувшись, несутся вниз, в распадок, где почти тихо.

- О ео ыо... - пытается сказать Лиза, прислоняясь к снежной стене. В траншее клубятся снежинки, но основной поток наверху, а здесь - почти закрытый снежный коридор. Оказывается, Богдан успел прихватить всё хозяйство разом: горелку, бубен, лопату и даже дурацкую мишкину табличку. Но разводить огонь здесь совсем не хочется, вдоль траншеи дует другой, не сильный, но всё-таки ветер. И потом, Лиза же помнит: глубина началась прямо там, где закончились камыши. То есть, дойти до конца траншеи - и там практически дом. Лиза поднимает руку посмотреть на часы - но вместо этого видит на тёмном рукаве дублёнки буквы. К, Щ, Р и прочие согласные. Белые ледяные буквы. И еще какая-то, похожая на знак "Ом". Показывает Маше, Маша кричит "Ааа!" - и тащит всех, до кого может дотянутся, к лизиному рукаву. На машиной руке форма снежинок не видна, рукав ковровый, узорчатый, снежинки проваливаются в него стоймя и тают.

Богдан некоторое время рассматривает сбрендившие снежинки, потом неожиданно слизывает "ом" и говорит:

- Зю! Я а и а!

"Зю. Я так и знал", - переводит для себя Лиза. Так вот она какая, буква зю.

- Аё, - говорит она и выхватывает из протекающей над головой снежной реки комок снега. И идёт с ним в сторону камышей, облизывая пойманный снежок на ходу.

Все остальные следуют её примеру. Если с буквой зю сработало, может, и с остальными согласными тоже.

А вот с выходом из траншеи не срабатывает. Выход закупорен снежной пробкой, зато поперёк траншеи продута практически тропа, гладкая, идущая куда-то налево вдоль распадка.

- Вот так так, - говорит Лиза, - дорога домой закрыта, зато мы снова разговариваем. А вы как?

- Мы норм! - рапортуют близнецы.

- Копаем? - обречённо вздыхает Богдан, беря лопату наизготовку.

- Погоди, - останавливает его Маша, - может, попробуем туда? Тропинка заворачивает, может, там и выйдем.

Прямо на повороте тропинки поперёк тропы лежит сухая поваленная ель, и снег, выдутый из под её чёрных веток, образует такие сюрреалистичные штуки, что Маша изнемогает от желания подойти поближе. И все идут. Потому что вдохновение художника заразительно, несмотря на то, что Лизе страшно не нравится идти налево, Богдан даже бы и покопал, да и дети, кажется, несколько расстроены, что спасение, бывшее так близко, вдруг куда-то отвернуло.

И вот, когда все уже проходят под угрожающе расставленными ветвями, ветер внезапно заканчивается.

Вся летящая по небу снежная лавина обрушивается со звоном и шелестом. Все зажмуриваются и сбиваются в кучку, потому что что же еще остаётся делать. Когда все открывают глаза, оказывается, что вокруг - что-то вроде снежной палатки. Добрая ёлка приняла на свои ветви большую часть этого белого ужаса, и вся компания в сборе, цела и даже может пошевелиться.

- Тлчн, - говорит Лиза и, слыша себя, начинает смеяться. Смеяться без гласных не очень-то удобно, но уже всё равно. - Вт тпр кпй! - толкает она в бок Богдана, но копать он пока не может, потому что ржёт, валяясь на снегу. Алёнка смотрит на изнемогающих взрослых с ужасом, лезет в мамин рюкзак и достаёт бутыль с остатками воды, открывает, отхлёбывает.

- Вода! - говорит она, - эээй, водааа!

- Как ты догадалась? - спрашивает её Маша, когда вода уже разделена между всеми обитателями снежной палатки.

- Не знаю, - пожимает плечами Алёнка, - гласные похожи на воду. Мне почему-то показалось, ну, я не знаю точно, но получилось же, да?

Богдан между тем сгрёб себе на варежку горсть снега со стены и теперь внимательно его разглядывает.

- А ведь тут любые буквы есть, - говорит он задумчиво, - русские, латинские, иероглифы какие-то. Нажраться снега и снять вавилонское проклятие, а?

- Или нажраться снега и забыть русский, - качает головой Маша, - или потерять пробелы между словами. Или ангиной заболеть. Лучше уж давайте выкопаемся.

Богдан вздыхает, отряхивает варежки и берётся за лопату.

Снег подаётся легко, полость в снегу достаточно просторна, чтобы было куда его отбрасывать, но всё заволакивает взвесь из мелких белых букв. Удаляющаяся спина Богдана виднеется сквозь неё бесформенным темным пятном, все следуют за ним, пока впереди не начинает пробиваться свет, не бирюзовый, а почему-то оранжевый.

- Хрена себе! - восклицает впереди Богдан, и снежная стена обрушивается. Вокруг оказывается сплошная Ординарная улица, скверик, огромный сугроб, который сложили на газоне дворники. Лиза еще помнит, как один такой сугроб долежал до конца мая, но этому не суждено, основательно его разворошили, вылезая. Лиза оглядывается в поисках сыновей, и близнецы вылезают из сугроба последними. В руках у Макса - бутылка, набитая снегом той стороны.

- Отсюда до дома - два шага, - растерянно говорит Лиза, - пошли чай пить?

- А мне коньяка, - хрипло заказывает Маша, - это что же, мы зря в Лисий Нос мотались каждый раз? Могли вот так прямо отсюда - и туда?

- Сугроб - дело сиюминутное, - осаживает её Богдан, - на все переходы сугробов не напасёшься. А мне еще из Лисьего Носа машину забирать.

- Ну не сейчас же, - примирительно хлопает его по плечу Лиза, - три часа ночи. Чай. Ванна. Сухие носки. Чую я, что всё у нас там это есть. - Лиза внезапно чувствует: помогло! Гениальная была идея лечить душевный упадок странствием по мирам. О, спасительный абсурд, ты - приют идиота.

Заснеженная компания движется по ночной улице, освещённой оранжевыми фонарями. Идущие позади близнецы жонглируют белой двухлитровой бутылкой.
У них на неё большие планы.



темы"из пункта А в пункт, скажем, Ё вышел караван, груженый мармеладом, специями и мячиками для пинг-понга; навстречу ему двигалась буря" от chenikh
"сборник задач по выходу из отчаяния" от benadamina

Мои домашние соскучились по художникам Петроградской стороны. А я-то считала книжку законченной. Тридцать три рассказа, как тридцать три буквы. Так что получилась тридцать четвёртая, буква зю, не пришей кобыле хвост.

Link | Leave a comment {8} | Share

txt_me

Manhã de carnaval

Nov. 28th, 2016 | 11:18 pm
posted by: garrido_a in txt_me

Это когда просыпаешься – а он рядом.
Дышит. Это первое, что понимаешь, потому что прикоснуться страшно. Тебе страшно, и ты боишься, отдаешься древней силе, позволяешь ей властвовать, мышцам – окаменеть в этом страхе, коже похолодеть, дыханию прерваться.
Проснуться ночью от ощущения, что в постели теснее, чем обычно, чем ты уже – нет, не привык, но запомнил, выучил. В первом, сонном еще, бессознательном обследовании пространства эта теснота окатывает острым чувством облегчения: ну вот, я знал, что на самом деле так и есть, все было кошмарным сном, вот и проснулся наконец, и наяву все как надо, все как было, все как…
И тут же следом ледяной ужас.
А потом: ну что ты? Ну, все это уже было, ничего страшного. Да, это покойник, но это наш покойник, твой, мирный, неопасный. А потом: боже милостивый, за что это нам? Как будто не сам заварил всю эту кашу – то ли позавчера, то ли год назад, то ли девять…
Что там за ночь сегодня? Время мертвых? Последнее полнолуние перед Йолем? Когда ж еще и обнять своего возлюбленного.
А потом: его не обнять.
И вот в этот момент уже окончательно просыпаешься.
Прикоснуться теперь не страшно, только горько от невозможности. Как будто, будь такая возможность – прикоснулся бы. Ты вообще хочешь знать, каков он на ощупь? Честно?
А потом: уже отводя взгляд от неподвижного тела, занимающего настолько привычную форму пространства, что хоть вой, хоть ладонь прокуси, - замечаешь, как шевельнулись тени от складок на одеяле, как живые, как будто вздохнули.
И понимаешь. И не можешь вместить понимание.
Столько времени – столько раз – приучал себя не доверять сладкой надежде, не поддаваться радости. Защищаешься теперь не на жизнь, а на смерть. А смерть отступает в сторону, щурится, приценивается – и отступает. И нечем больше защищаться. И ты остаешься беззащитным перед возможностью потери, полностью безоружным и бессильным.
Живое – дышит.
А ты – нет. Потому что сначала от страха, а потом от еще большего страха, что это вот сейчас – иллюзия, обман, новый виток гибельного бреда, ты перестал дышать. И надо насильно сжать ребра, чтобы тихо выдохнуть безжизненный воздух. А потом протянуть руку. Прикоснуться. Еще до прикосновения уловить едва слышное тепло в воздухе. Кинуться на него, сгрести, вцепиться, трясти его – и он тебя тоже. И руки, какие же сильные у него руки, как же это так, я знаю, что сплю, я знаю, что это кончится, и будет очень больно, но пусть, пусть. Сейчас – кричать от радости, задыхаться, рыдать, кричать.

- А нам в школе фельдшерица как-то сказала: не совокупляйтесь в троллейбусе головами!
- Что она имела в виду?
Read more...Collapse )

_________
Темы очень затейливо играли
Девочкам полагается свистеть, засунув в рот марципановые пальцы и Обними и забудь от chingizid - стопроцентов, хотя никакого марципана на поверхности не видно и никто никого не забывает. Зато все обнимаются, кроме девочек.
бе-бе-бе, и даже и не старайтесь от chenikh - это точно.
история, которую никто не расскажет от benadamina
Из чего только мы не плели эти корзинки от kattrend превратилось в венки из... не скажу, из чего, потом все расскажу.
Ну и Вечная жизнь замечательных людей от ananas_raz здесь в полный рост, конечно.

Link | Leave a comment {10} | Share

txt_me

Nov. 28th, 2016 | 11:00 pm
posted by: _raido in txt_me

[Знает птичка божия]


Мы завели Эмиля, наверное, для красоты. Так люди заводят амадинов и орхидеи, когда у них достаточно места и нет сквозняков.

Был конец декабря. Я пошёл греть машину; спустился на два лестничных пролёта и увидел, как снизу прямо на меня, вздрагивая и покачиваясь, плывёт большой салатовый комод.
Комод плыл. Под ним торчали две мужские, кажется, ноги, обтянутые узкими джинсами. По бокам его с мучительным усилием охватывали две мужские, кажется, руки. Почти достигнув лестничной клетки, он качнулся слишком сильно и начал медленно заваливаться назад. Но у меня хорошая реакция.
Дальше я волок комод на наш третий этаж, а Эмиль плёлся за мной, растирая пальцы и рассыпаясь в благодарностях. Привлечённые шумом, Галка с Алисой открыли дверь. Я поставил комод на пол, а Эмиль высунулся из-за моей спины и нелепо сказал: «Познакомьтесь, я ваш новый сосед слева. Я не буду стучать и сверлить. Я вообще не умею делать ремонт, если честно».
Мы пожелали ему счастливого новоселья и поехали в Ашан.
Там Алиска — она влюбилась с первого взгляда — купила ему стеклянный подсвечник и пакет цветных леденцов, как я ни убеждал, что лучший подарок новосёлу — пачка чая и батон колбасы.

Не знаю, досталась ли соседская квартира Эмилю в наследство (мы не водили знакомства с прежними жильцами) или была обретена путём сложных разменов и доплат. Одно ясно: раньше в этой квартире жила бабушка. Такая обыкновенная, невзрачная бабушка: сушила бельё на балконе до морозного хруста, варила щи, раз в три года просила алкоголика Колю с четвёртого этажа подновить лак на паркетном полу. Давно не переклеивала обои — было, наверное, уже не под силу, — только пришпиливала булавками к стенам фотографии, газетные вырезки, открытки и цветные картинки из календарей. И весь этот жалостливый эрмитаж кто-то однажды снёс на помойку, чтобы новому жильцу остались пустые голубовато-зелёные прямоугольники на выцветших обоях.
Я помог ему поменять кран в кухне и наладил подтекающий бачок. Окна на зиму он заклеил сам. Но всё равно остался холодноватый бабушкин неуют, вечный сквозняк угловой квартиры; и Новый год Эмиль, конечно, встретил у нас: было бы бессовестно бросить его в одиночестве.Read more...Collapse )

Link | Leave a comment {22} | Share