?

Log in

txt_me

уж полночь близится, а Герман всё Титов

Sep. 6th, 2016 | 12:19 am
posted by: chingizid in txt_me

Есть игра!

Давайте будем читать друг друга и писать друг другу про тексты. А сюда - впечатления от игры.
Если кто-то захочет написать завершающий итоговый пост, ни в чём себе не отказывайте, это было бы круто :)

Link | Leave a comment {47} | Share

txt_me

Соавторы

Sep. 6th, 2016 | 12:08 am
posted by: garrido_a in txt_me

Слоны все идут, перебирая паучьими конечностями по текучей глади барханов. Передние давно скрылись за облаками, но им на смену выступают все новые и новые, а тот, с которого на песок волнами осыпается звон золотой трубы, все время бредет в самой середине каравана, прямо перед Доком. Труба кричит все громче и звонче, все яростнее, и Док наконец не выдерживает и…
Проснулся. Обнаружил, что снова не один.
Молли хохотала, болтала в воздухе ногами, кресло-качалка едва не опрокидывалась от ее бешеного восторга.
- Какие вы одинаковые! Какие вы две перчатки с одной распялки, ну разве так бывает? – выпалила она, увидев, что Док уже сидит и смотрит на нее, моргая по-совиному.
- Мальчики глупые. Один другого глупее. И кому только в голову пришло тебя к литературному творчеству приставить? Чей же это лаптоп? Ах, какие розочки, с ума сойти, кто же это у нас такой пафосный? Конечно, это наша готичная старушка Зигги…
Док выдернул лаптоп из ее рук:
- Тебя не учили, что лезть в чужие лаптопы нельзя?
- Он не твой.
- А файл мой.
- А я не знала.
- А к Зигмунде в файлы лезть можно?
- А я ей не скажу.
Док торопливо проглядывал текст: он уже почти не помнил, что там наворотил перед тем, как заснуть. Бояться было поздно - но хотя бы знать, что попалось на глаза сумасшедшей Рыжей, чем она будет теперь его подначивать и дразнить.
- О, черт, - сказал он. - Ты не только читаешь чужие файлы, ты еще и пишешь в них! Это уж слишком.
Молли фыркнула.
- Я? Никогда. Ни словечка.
- Пишешь-пишешь. Вот тут…
- Если у тебя память отказывает и вообще с когнитивными способностями все плохо, то нечего на меня валить. Это ты свою жизнь сочиняешь, а не твоя жизнь тебя. А я...
- Но я этого не писал. Точно.
- И я не писала.
- Ну, смотри, вот.
- Да что мне смотреть, я даже не прикасалась к клавиатуре.
- Может, Зигмунда здесь была?
- Да нет, я к ней заходила – она в доме, спит. И уж тем более она тебя при жизни сочинять не станет. Только постфактум.
- Да не меня, смотри. Это же про Клемса. Про Клемса ей можно сочинять?
- Ты писал – зачем на Зигги валить?
- Да в том и дело! Я это не писал. Вот в конце, про трубу и про лучших палачей. Это не я. Про время, про девяносто девять попыток. Не я! – Док показал руками, насколько это не его слова и мысли. – Сама подумай, после всего, что было – стал бы я Клемса туда? Хоть бы и в тексте, хоть бы и вымыслом.
- А, - сказала Молли. – Хорошую книгу ты начал, раз она сама себя пишет. Хотя, может быть, ее начал и не ты.
- Хватит уже мистики с эзотерикой. Я по горло сыт.
- Кто ж тебе виноват? Ты сам нас придумал! Да я не в таком смысле. Я в обычном. Что не ты ее начал.
- А кто?
- Ну, одно из двух. Или ты… Или… Раз книга про Клемса…
- Но он же... Стоп, - отрезал Док. – Ты мне крышу не сноси. У меня и так прореха на прорехе. Я точно знаю: я такого не написал бы. Не стал бы Клемсу придумывать тайгерм, нет.
- Ну, - цинично ухмыльнулась Рыжая. – Как его раздирает от твоей смерти, ты очень бодренько сочинил. А тайгерм, оказывается, это уж слишком. Ну-ну.
- Стоп еще раз, - повторил Док. – Да, тайгерм – это уж слишком. Потому что бессмысленно. И я это знаю. Уже проходил. Поэтому и говорю, что я такого не написал бы. Да я и не писал.

Неделю спустя текст оставался в тех же пределах. Док, будто интернет-зависимый, то и дело заглядывал в лаптоп: не прибавилось ли строчек, не появилась ли весточка, хоть короткая, после отчаянного «держись-я-иду». Вспоминал свой путь, сверялся со сроками, прикидывал, что и как сейчас делает человек по ту сторону текста. То и дело гасил порыв выстучать на клавишах, как Клемс передумывает, как находит утешение в беседах с Гайюсом, собрать неловкие слова в банальную и жизнеутверждающую историю о том, как прошло еще немного времени, и вот уже Клемс ловит чей-то заинтересованный взгляд – и отвечает на него…
- Ты его и в постель уложишь? – поинтересовалась Мадлен, вернувшись с очередного рейда в окрестности архитектурного бюро.
- Он еще и подглядывать будет, с него станется, - ответила ей Рыжая под щелестящий перезвон спиц. – Пиши-пиши, Док, потом нам почитаешь.
Док в очередной раз захлопнул лаптоп, сердито глянул на Рыжую.
Она так и сидела в качалке, Доку казалось, вообще не вылезала из нее. Как ни посмотришь – все сидит, свернувшись в уютный клубок, только кисти рук шевелятся, только спицы поблескивают. Голубая нитка тянется откуда-то из-под кресла, но клубка не видно. Что вяжешь? – спросил как-то Док. Ползунки, - ухмыльнулась Рыжая и ускорилась. Кому? - Себе! – рявкнула она с неожиданной яростью, спицы замелькали с нечеловеческой резвостью, что она там навяжет, подумал Док. Но очередная пара кукольного размера штанин выходила ровной и симметричной, и не было никаких причин для беспокойства.
- Что ты бесишься, - укорила ее Мадлен, необычайно кроткая. – Думаешь, ему легче?
- Легче! – Молли и впрямь точно взбесилась. – И тебе легче. И ей, - мотнула головой в сторону алтаря. – Это у вас там любовники, а у меня – отец!
Мадлен картинно прикрыла лицо рукой.
- Вы тут от скуки с ума посходили, - Зигмунда Фрейда появилась, как всегда, неожиданно. – Как пауки в банке.
- Как узники в пирамиде Смерти, - парировала Рыжая. - Но я занята делом. А эти нет. Док пытается победить в себе графоманию, а Магдалина наша опять ничего не разузнала.
- Рассказывай, - Зигмунда Фрейда повернулась к Мадлен.
Та кивнула, уселась на край стола, сдвинув засохшие розы и наполовину сгоревшие свечи.
- Наши там ничего себе, в порядке. Никто их не мучает. Зря Рыжая бесится. Если бы мучили – я бы…
- Конечно. Енца слышала? Как он?
-Сказала же – в порядке. Их только держат отдельно и домой не пускают. И спрашивают, куда мог деться Док. Всяко спрашивают, разными способами. Но они не знают, и я им не говорю, чтобы они не знали, потому что если будут знать…
- А что с фестивалем?
- Бобби клянется, что все будет вовремя и в нужном месте. Так что осталось всего три дня подождать. Что у Дока?
- Пока ничего, - пожал плечами Док. - А что должно быть?
- Ну, что-нибудь новое от Клемса.
- Почему ты думаешь, что это Клемс?
- А кто еще? – изумилась Мадлен. – Думаешь, кто-то из нас писал в твоем файле? Или само Мироздание тебе знаки подает?
- Это было бы как-то… понятнее, - покачал головой Док.
- А никто не обещал, что будет понятно, - вмешалась Зигмунда Фрейда. – Никто не обещал. Все ведь понимают, почему от Клемса ни словечка?
- Что тут понимать, - буркнула Рыжая, не останавливая спиц. – Не до того ему. Тайгерм.
- А я думаю, он просто не хочет, чтобы Док его там… видел. Чтобы Док знал, каково ему приходится, - вставила Мадлен.
- Как будто Док не знает, угу, - мрачно кивнула Рыжая.
- Ладно, девочки, - вздохнула Зигмунда, - мы-то пойдем его вытаскивать, или сам справится?
- Как он справится без нас? – Мадлен болтала в воздухе короткими толстыми, почти уже кукольными ножками.
- Ну, - сказала Рыжая, - тогда подождите пару минут – я тут пяточку вывязываю, не хочу со счета сбиваться, потом ведь не вспомню.
Они ушли, а Док не смог пойти с ними вместе: ты уже был, сказали они, тебя мы уже два раза вытаскивали. Три, поправила одна из них. А я думала – десять, задумчиво обронила другая.
- Но мне-то что делать? – тоскливо возмутился Док.
- Пиши, - коротко велела Зигмунда. – Начни со слонов.
- Я уже начинал, - не понял Док.
- Начни еще раз.
И Док остался один – только свечи и алтарь, стеллаж с детскими книжками и кресло качалка, шаль черного кружева и расписанный розами и черепами лаптоп. Док долго смотрел им вслед, в пустоту и тьму, и не решался оторвать взгляд от пустоты и тьмы, как будто в любое мгновение оттуда могли появиться они – и Клемс. Но мгновения шли мимо, тяжкие и неустойчивые, как огромные поднебесные слоны на паучьих лапках, и ни одно из них не было тем самым мгновением, в которое запела бы золотая труба.
Тогда Док засмеялся и поднял крышку лаптопа. Я пойду с вами, девочки, смеялся он, я просто пойду с вами. Я найду простой и надежный способ вытащить вас всех оттуда. Я расскажу, как все было, и все так и будет.
Но тут же он увидел, что кто-то другой уже рассказал это за него: избыточно и неопределенно, словами неловкими, небрежно составленными в шаткие фразы, в рваные абзацы. Док читал и морщился от неловкости, досадовал на небрежность, все порывался исправить опечатки и расставить запятые. Пока не понял, что это и есть долгожданная весть, телеграмма с той стороны. Пока не осознал, что страх и боль, о которых идет речь в тексте, и есть те самые страх и боль, которые он сам знал – по запаху, на слух и на вкус. Пока не взглянул в облупленные лица трех старых потрепанных кукол, пока не взглянул в их фарфоровые и стеклянные глаза – на этот раз глазами Клемса.
-Ладно, - сказал тогда Док. – Давай сделаем это вместе. Никто не обещал, что будет понятно. Но мы расскажем, как все было, и все так и будет. Я просто напишу здесь: боль пройдет. И боль пройдет. Я просто добавлю к словам об одиночестве: я буду с тобой всегда.

____________
Это "Эй, погоди, я же только начал!" от varjanis и "ещё немножко голубой нитки" от kattrend

Link | Leave a comment {5} | Share

txt_me

Пробка

Sep. 6th, 2016 | 12:05 am
posted by: mareicheva in txt_me

По хорошему, она уже должна была быть дома. Обычно в такое время машин на дороге было немного, она все расчитала, еще час тому назад пора было въехать в город и катить по вечерним улицам к ванне, кровати, чаю, пижаме, любимому сериалу. Было до чертиков обидно, что ничего этого не предвидится еще часа два. Потом Инга вспомнила, что никакой ванны в съемной квартире нет, только душевая кабина, и расстроилась окончательно.
Что случилось, она так и не поняла. Навигатор о пробке не предупредил, соседи по несчастью тоже ничего не знали. Дядька из соседней машины, с которым она пыталась поговорить, только руками развел. Разговаривать он, впрочем, не отказывался — напротив, резво спросил: «А зовут вас как? Издалека едете?». Инга закрыла окно.
В термосе был кофе, в рюкзаке — купленные на заправке пирожки. От картонной елочки, болтавшейся под зеркалом, тянуло хвоей. Инга включила музыку погромче, скинула обувь и укрыла ноги флисовым пледом. Машины уже совсем не двигались, вдоль пробки метался полицейский, по стеклу ползли ленивые капли дождя, который все собирался вылиться, но за всю дорогу так и не расщедрился больше чем на несколько небрежных брызг. Иди она пешком, зонт открывать постеснялась бы.
Хорошо еще что сна ни в одном глазу. И кофе есть. Все лучше, чем ничего.

Когда она проснулась, уже стояла глубокая ночь.
Чтобы понять, где находишься, влезть в спортивные тапочки и выругаться, глотая совсем остывший кофе: «Черт подери… заснула! На дороге заснула!» у нее ушло минуты три.
Было холодно, мотор молчал — заглох, или она сама заглушила? Завести машину не удалось, но если бы и получилось, никакого толка из этого бы не вышло, впереди по-прежнему маячил все тот же «ауди», который встал прямо перед ней несколько часов тому назад.
Пробка не сдвинулась ни на милиметр. Телефон — а она сразу за него схватилась, - не работал. Разрядился и заряжаться не хотел. Инга попыталась вглядеться в окно соседней машины, но ничего не разглядела — там было слишком темно. Не горели ни фары, ни габариты, фонари над дорогой хотя и не погасли, но светили тускло. Приглядевшись, она разглядела впереди какое-то рыжее мерцание: огни на довольно большой высоте. Больше никакого света не было — небо затянули тучи, да и все равно луна была ущербной.
Она еще раздумывала какое-то время, что лучше: оставаться в машине, среди этого замершего потока и гадать, куда же девались люди, или выйти наружу. В конце концов она решилась и открыла дверцу.
Люди никуда не пропали, они были тут же, в машинах. Показалось было, что они мертвы, Инга была готова закричать в голос, но тут давешний приставала всхрапнул — окно в его машине осталось открытым и храп был слышен, - пробормотал что-то и засопел уже тише.
Спали две женщины — одна постарше, другая помладше, верно, мать и дочь. В другой машине за рулем уснул молодой человек с взъерошенными волосами и смешной бородкой. В третьей на передних сидениях уснули родители, а на заднем свернулась комочком девочка. В четвертой Инга увидела спящую собаку. На обочине спали полицейские в своем фургоне.
- Эй! - постучала она в окно то одним, то другим путешественникам, - что делать будем?
Разбудить никого не удалось. Даже полицию.
Стало совсем страшно, она хотела уже вернуться в машину и опять запереться, но подумалось, что там будет еще страшнее. Рыжие огни впереди разгорелись ярче. По крайней мере, там был свет, а значит — и люди.
И может быть они даже не спят.

Идти по обочине было неуютно — и даже не столько из-за машин со спящими (к этому она быстро привыкла), сколько из-за того, что с другой стороны расстилалось черное поле, а за ним деревья втыкались в тучи кронами, а что за деревьями — и думать-то не хотелось. Потом поля кончились, деревья подступили к самой дороге, то ли защищая ее от полей, то ли, наоборот, приближая то, что пряталось за стволами.
Она прошла уже довольно далеко, когда послышалось негромкое «цок-цок-цок». Инга вскинулась, оглянулась, но ничто не изменилось и никто не появился. Все же она ускорила шаг, хотя цоканье и затихло.
Может и не копыта были? Птица какая-нибудь — разве мы, горожане, знаем их по голосам? Птица, конечно, птица.
Или ветер деревяшкой стучит. Или вода… где-нибудь тут может вода капать?
Наконец, перед ней выросла табличка с именем города, которую ставят на въезде. Дальше — она знала, - начинался лес, который в городе был гуще, чем за его границей, но все же это уже был город. И граница, которая отделяла его от мира полей и лесов, была четкой.
Перед Ингой выросла стена. А огни, на которые она шла, оказались факелами.

Когда-то в детстве, читая книжки про средние века, она думала: каково было бы жить в городе, в котором на ночь закрывают ворота?
И каково приходилось тем, кто хотел в этот город попасть. Не успел — все, ночуй под стенами. В фургонах, телегах, или просто на земле. Ну, или в машинах.
Стены были некрасивые, бетонные. На них красовалась реклама, а кое-где уже поработали любители граффити. Построили эту преграду явно не сегодня. Ворота были решетчатыми, на них помигивала лампочка. На той стороне — на обочине, - дрых мужчина в униформе. Не полицейской.
- И что делать дальше? - спросила она вслух.
Инга покричала. Нащупала камешек и бросила в охранника. Он не проснулся.
- Да чтоб всех вас…
Оставалось развернуться и идти назад, в машине можно было бы хотя бы заснуть. Вообще не надо было никуда идти — проснулась? Спи дальше. Инга уже почти собралась возвращаться, как вдруг снова раздалось цоканье, на сей раз — нестерпимо звонкое, близко-близко. Перепутать его с каплями или стуком деревяшки уже не удавалось, как ни старайся.
И еще рядом послышался шорох, а затем и голос:
- Бежим!
Парень — откуда он тут только взялся? - схватил ее за руку и поволок прочь с дороги. Не в лес и не к полям, а вдоль стены. Свет от фонарей сюда почти не доходил а от факелов толку было мало. Инга боялась споткнуться, разбить голову или подвернуть ногу. Она порывалась остановиться, потребовать объяснений, но парнишка крикнул почти умоляюще: «да скорей же!», и она, почему-то ему поверив, припустила со всех сил.
- Тут! - сказал парень, - за кустом. Пролезай первая.
Спросить «куда» она не успела, за кустом оказался потайной лаз, или просто дыра. Пролезть в нее оказалось не так-то просто, но протиснулась. Даже рюкзак протащила.
- Отлично! - сказал парень. Он тоже перебрался на другую сторону. Тут было светлее — фонари горели ярче. И факелов было больше, они горели не только наверху, но и ниже, по всей стене. Стена тоже изменилась, она оказалась сложенной из светлого кирпича, довольно красивой и чистой.
И улицы были другими. Вообще-то тут еще не было улиц, это Инга знала прекрасно. Но она стояла на одной из них — неширокой, мощеной, застроенной симпатичными домами, похожими на те, что стоят в старом городе.
- Это… где? - спросила она, надеясь на объяснения, но парень, казалось, был ошарашен ничуть не меньше.
- Понятия не имею, - сознался он.
- Ты меня так тащил, - фыркнула Инга, - как будто знал куда…
- Я знал откуда, - мрачно отозвался нежданный товарищ, - ты это слышишь?
Он кивнул в сторону ворот.
Парень был прав — цоканье не прекратилось. Оно нарастало, копыта — или что это было? - били уже возле самых ворот. И вот оно ударило в ворота.
Грохот был невероятный, пришлось даже зажать уши. Парнишка опять куда-то ее тянул — на сей раз просто за угол, спрятаться. Лезть уже никуда не было нужно. Последовал второй удар, потом третий. Ворота чуть не гнулись, но выдержали.
На секунду наступила тишина, а потом над стеной и воротами поднялось что-то черное, огромное, кажется, четырехногое. Оно — Инга так и не поняла, что это, - со смехом перемахнуло через ворота и понеслось дальше, уже по городской улице.
Второе существо пролетело ближе к факелу и его удалось разглядеть. Это был всадник. Или всадница, поняла Инна. Конечно, это женщина! Высокая, замотанная в черное покрывало, она сидела верхом на… козле! Козел, надо сказать, был ростом со здоровенного коня.
Следом прыгнула третья, потом четвертая, пятая. Всего их оказалось тринадцать.
По булыжникам козлиные копыта стучали куда громче чем по асфальту, или крышам машин — по чему они там скакали? Но ведьмы не собирались останавливаться, они неслись вдаль и вскоре шум затих где-то на дальних улицах.
Стражник так и не проснулся. Ни от стука, ни от топота, ни от хохота.

Никого не было рядом. Спящие не в счет. Пустынная улица, ночь, огни. И двое невесть как и куда попавших путников.
- Похоже, добра от них ждать не приходится, - сказал, наконец, парень.
- А от вас? - раздался голос совсем рядом, - вы-то кто?
И не успели они глазом моргнуть, как их уже вели, тащили, подгоняли по улицам незнакомого города, невесть откуда выросшего в ночи.
Совсем незнакомым город все же не был, это Инга поняла уже в карете. Их везли все дальше и дальше от ворот и в причудливом лабиринте незнакомых переулков иногда угадывались очертания того, потерянного, города, куда ей не удалось вчера вернуться.
А когда они выехали в центр и в конце широкой улицы блестнул крест на главном соборе, все стало как раньше. И колокольня на площади, и крепость на горе, и холмы, покрытые лесом.
Вот только почему-то пахло морем. А еще было тепло. Будто лето еще не ушло.

Иногда, когда делать было совсем нечего, Инга мечтала о том, чтоб можно было пожить в мире старинных карт. Тех, на которых Иерусалим в центре, внизу — огромный южный континент, вместо крохотной Австралии и ледяной антарктической пустыни, а где-нибудь сбоку таинственные края, где водятся драконы.
И чтоб мир был плоский. А небо — твердым. И за ним чтобы не пустая холодная бесконечность, а семь сфер, как и положено.
И блаженные острова в океане.
А в глубинах — чудовища. Как же без чудовищ?
Или просто там, где плащи, шпаги, менестрели и рыцари.
Ну вот и угодила. С чем себя можно и поздравить.
Она ждала чего угодно, но привезли их в довольно симпатичный кабак и даже предложили еды и пива. Из чего Инга заключила, что ничего плохого делать с ними не будут.
- День рождения у вас, - начал хозяин кабака, - первого ноября?
- Тридцать первого октября! - отозвалась Инга.
- Первого! - одновременно с ней сказал Владислав. Имя своего спасителя она узнала только в карете.
- Вот потому вы и не заснули, - буркнул кабатчик.
- Причем тут это? - удивился Владислав.
- Мы тут все такие, - обвел он рукой собравшихся возле стойки: симпатичного толстяка, девушку в средневековом платье с висячими рукавами, двух мрачных здоровяков, седого священника, насмешливого верзилу с пронзительно черными глазами, рыжую женщину средних лет. Всего там собралось около десятка горожан… хотя, черноглазый был в джинсах. А остальные — словно с карнавала. Может он тоже в той пробке стоял?
- Все попали сюда… как мы?
- Да при чем тут это…
- Говори яснее, - поморщился черноглазый, - не напускай туман!
- Велинес, - объяснил кабатчик, - знаете что это?
- Разумеется, знаем! - обиделась Инга. Владислав только ухмыльнулся, хотя, может, просто виду не подал, - мне есть к кому на кладбище ходить!
- Родившиеся в Велинес видят духов, - влезла рыжая женщина, - это если коротко, а длинно он до утра рассуждать будет!
- Дануте!
- Да ну тебя! - сострила рыжая по-русски, и только тут Инга вдруг поняла, что не может определить, на каком именно языке они все говорят.
- Вы не заснули именно поэтому, - продолжала Дануте, - как и мы. Город спит. А эти… она брезгливо поморщилась, - они уже здесь, в городе. И если им не помешать…
- Этим мы и собираемся заняться, - пояснил черноглазый, - и именно вас, похоже, не хватало.
- И что надо делать? - спросил Владислав. В отличие от Инги он не отказался от пива. Страх перед тварями на козлах у него совсем улетучился. А может просто покрасоваться хотел. Инга заметила, что средневековая девушка поглядывает на него с нескрываемым интересом и с удивлением поняла, что это ее немного злит.
- Что делать? - удивился хозяин, - драться, что же еще!
- Вот так просто?
Инга пожала плечами.
- Честно говоря, - сказала она, - последний раз я дралась в школе.
- А я и там не дралась, - вздохнула Дануте, - очень послушная была.
- Я могу, - лихо вызвался Владислав, - у меня по фехтованию разряд.
- Прекрасно! - хозяин искренне обрадовался, - насколько я помню сказки, саблей ведьму зарубить можно.
- А рапирой? - подала голосок средневековая, - я только на рапирах умею.
«Точно драться пойду! - решила Инга, - не ведьму пришибу, так тебе наваляю!»
Но вслух спросила:
- А что они такого делают? Нет, я не боюсь, - бросила она убийственный взгляд в сторону девушки, - просто… за что их бить-то?
- Бить… - вздохнул хозяин, - как бы нас они не побили-то.
- Вы хорошо въехали в город? - спросила Дануте, - нормально?
- Въехали? - удивилась Инга, - мы в дырку в стене влезли! Мы ж говорили!
- Ну да, в дырку… А стена вокруг города давно появилась?
- Сроду ее не было.
- Сроду, положим, была, но не там. Она давно не нужна. Город открыт, он дышит. Он свободный, понимаете… Мы тоже свободные. Сюда не все могут попасть, да, но ходы всегда открыты.
- И остались открытыми, - сказал черноглазый, - им не удалось сделать стену сплошной.
- Это пока. Они еще не провели ритуал.
- Мы все прохлопали! - повинился хозяин, - не успели ничего сделать вовремя. Стена росла, а мы не замечали. А потом все заснули и нас осталось около десятка всего-то…
- Двенадцать! - зазвенел голосок средневековой девочки.
- Теперь тринадцать! - кивнул хозяин Владиславу, - Или?..
И все уставились на Ингу.
- Я же говорю, что согласна, - буркнула она и вспомнила, что ничего такого не говорила, - просто… а, ладно. Кстати, я неплохо стреляю.
- Это хорошо, - кивнул черноглазый, - беда в том, что здесь не действует огнестрел.
- Ну, тогда и не знаю что делать…
Инга вдруг застеснялась своего вида. Когда они лезли под стену, то здорово перепачкались. Владику, похоже, было наплевать, а она расстраивалась.
Потом заметила, что у черноглазого кольцо на пальце, и тоже решила не париться.

Карету бросили на полпути и до площади шли пешком.
- Почему там? - шепнула Инга в ухо Дануте.
- Там сердце города, - отозвалась та.
...Языческое капище, которое сменилось храмом. Дворец — разрушенный и построенный вновь. Менялись гербы и флаги, город переходил из рук в руки, корчился, почти погибал, но возрождался, как Феникс. Снова билось его сердце, рвалась в небо серебряная колокольня…
И где-то там суетились и хохотали сейчас твари, скакали на своих козлах, творили что-то непотребное: чертили круги серой, варили какую-то дрянь… что там еще ведьмы делают? Сердце вырывают?
- А креста им недостаточно? - спросила Инга священника. Тот вздохнул.
- Тут всюду кресты.
- Но… я думала: святая вода, молитвы… оно ведь должно помочь?
- Оно поможет, - заверил отец Антанас, - в этом не сомневайтесь.
Инга грустно улыбнулась — кроме молитвенника священник взял крепкую трость.
- Вы боитесь, - не спросил, а утвердил он. Инга не стала таиться.
- Боюсь, - призналась она, - это было страшно… когда они скакали. Вообще там на дороге страшно было. И сейчас тоже.
- Мне кажется, - мягко сказал священник, - вы думаете, что идете на войну.
- А разве нет?
- Это другая война, деточка! - рассмеялся он, - сабля — это хорошо, действенно. Но неужели вы думаете, что эти… существа прошли курс молодого бойца?
- То есть?..
- Вряд ли они дерутся лучше вас. Физически, я имею в виду.
- Хм… все тут при оружии!
- Так увереннее себя чувствуешь. Сильнее. Вам сабля силы не придаст. А что ее даст?..
- Не знаю…
- Что-то должно помочь, - сказал отец Антанас, - вы ведь сильная. До города вы дошли.
«И при этом отчаянно трусила», - мысленно прибавила Инга.
Тем временем, они дошли до площади.

Инга ожидала, команды, плана наступления, разработки операции — она не знала, как это правильно назвать. Какого-то порядка.
Но они просто напали. Разом, без предупреждения. И это было не просто правильно — единственно возможно.
Потому что видеть тварей, кружащих возле колокольни было невыносимо.
Потому что отсюда, из самого сердца — и она это видела так же явно, как небо, дома и холмы, - изливалась в город кошмарная дрянь. Та, что заставляет его умирать, заволакивает целые кварталы, приводит их в запустение, гонит прочь жителей — тех, кто хочет жить полнокровной, не отравленной жизнью.
Ведьма была ростом чуть пониже Инги, но крепче и шире в плечах. Дралась она плохо, но зло, но и Инга рассвирипела не меньше. Они сцепились, потом упали, покатились по мостовой. Инга словно со стороны услышала свой голос: «Вон отсюда, дрянь! Это не твой город!» . Сдаваться противница не собиралась, но тут кто-то подоспел на помощь, ведьма вдруг дернулась, заверещала и отползла в сторону.
- Ты в порядке? - спросила средневековая девочка.
В ее руке блестела рапира.
Со второй ведьмой они справились тоже вдвоем. Не такая уж противная девчонка оказалась.
И когда победа казалась уже совсем близкой, раздалось громкое «ме-е-е!»
Про козлов они совсем забыли!

Козлы надвигались стадом. Ведьмы — порядком потрепанные и почти раздавленные, - приободрились и захихикали.
Полагалось испугаться, а то и оцепенеть от ужаса, но ничего кроме досады Инга не ощущала. Это несправедливо, черт возьми! Выиграть первую битву — и погибнуть так по-идиотски! Попасть козлу на рога! Или под копыта, черт их, козлов, разберет!
- Все, кто не вооружен, становись за нами! - скомандовал черноглазый. Два хмурых громилы вышли вперед, поигрывая дубинами. Если бы стадо было чуть поменьше, Инга бы, может, не поставила на козлов.
Беда в том, что силы были неравны.
Или нет.
С дальнего холма донесся вой.
Выли волки. Тысяча, не меньше. На самом деле он был всего один. Зато — железный.
Одним прыжком он оказался на площади.
Козлы — да полно, козлы ли? Пахло от них не козлами, а, похоже, серой, - продолжая блеять, сбились в круг, выставили рога, но первый же, который попробовал проскрежетать рогами по железу заорал пронзительно и страшно. Волк схватил его за горло и тряс, бил о мостовую, потом отшвырнул в сторону и прыгнул на следующего…
Визжали ведьмы, козлы ревели, волк глухо рычал и рвал нечисть. Будь это настоящие козлы, из крови и плоти, Ингу бы стошнило. Но от них летели только клочья черного тумана, которые таяли на мостовой не оставляя следов.
Звуки битвы постепенно затихали, а где-то за городом уже разгоралась бледная пока полоска рассвета.

Пел будильник. Заткнулся было, но через десять минут заголосил снова.
- Утоплю в ведре, - хмуро сказала Инга и проснулась.
И подскочила, словно ужаленная. Она была дома.
Как она сюда попала, Инга не помнила.
Вчера была пробка… Да, похоже, она ухитрилась в ней уснуть. Невсерьез, вполглаза, конечно. Так зайцы спят. По крайней мере, в младших классах Инга об этом читала.
Потом с места, конечно, сдвинулись. Что там было? Авария, что ли… Обычно в это время в город въезжаешь спокойно.
Как добралась, как легла спать, она не помнила.
Зато хорошо запомнилось, как шла по обочине, уговаривая себя не бояться. Как трепетали впереди оранжевые факелы, а сзади слышалось мерзкое «цок-цок». И она не знала еще, что это значит, но прибавляла шаг.
И город у моря.
И…
Инга замотала головой. Ну и сон!
Она приняла душ, сварила кофе. Не спеша — времени еще было достаточно, - оделась. И уже в прихожей споткнулась и замерла.
Возле порога валялись новенькие — раза три надевала, - спортивные тапочки, в которых она была вчера. Вернее, это вчера они были новенькими. Сегодня они вполне годились для помойки.
«Это лаз! - подумала Инга, - там ручеек был. Грязища...»
Господи, какой лаз! Это же сон!
А если нет?
Она кинулась к окну. Если верить тому, что приснилось, машина осталась где-то на въезде в город.
Синенький опель послушно стоял у крыльца. Как всегда. Значит, все же, сон?
Но телефон протестующе пискнул в кармане и вытащив его Инга выдохнула и улыбнулась.
Это была всего лишь смс-ка от Владислава. Всего два слова: «Как ты?».
А до этой ночи ни одного знакомого по имени Владислав у нее не было. Уж в этом Инга уверена была.

Тема "Тайный подземный обряд в самом центре столицы" от Кэти, но под землю мне их загнать не удалось

Link | Leave a comment {8} | Share

txt_me

Уж полночь близится, а Германа всё Гессе

Sep. 6th, 2016 | 12:00 am
posted by: chingizid in txt_me

В смысле, Оля Мареичева написала, что задержится на полчаса. А от Аше пока ни слуху, ни духу.
Ладно, ждём :)

Link | Leave a comment {2} | Share

txt_me

Sep. 5th, 2016 | 11:28 pm
posted by: asia_datnova in txt_me

Нижнюю деревню по весне затапливало, туда так и не провели ни газа, ни воды, до магазина было далеко, и все перестали там жить, оставили дома, уходя, отравили колодцы. Дома растащили, крыши провалились, стояли глиняные стены с окнами в небо, бывшие сады и огороды занял хмель, поднимавшийся колоннами и арками крученых стеблей. В палисадниках выжила только сирень, ее синие, белые фонтаны били недолго, пару недель. В самых крепких домах стали селиться лисы. В верхней же деревне, человеческой, пустые дома были овечьи, овцы лежали в тени стен, выпрыгивали из окон, вечерами стояли на крыльце, задумчиво глядя на дорогу.

Внизу оставалась жить только наша упрямая тетя Аня. Под самой горою, справа, крайний был ее дом по дороге к Олюшкину болоту. Там было озеро, потом стало затягиваться ряской, рогозом, а теперь так, ямка в поле. Почему оно было Олюшкино, никто не помнит, наверное, Олюшка любила там гулять, а скорее всего, в нем и утонула.

Тетю Аню укусила лиса, вышедшая с реки. Об этом узнали рыбаки, шедшие на болото за карасями. Тетю Аню насильно забрали в больницу. По селу ездила ветслужба - прививала от бешенства коров, и собак, и котов, каких удалось поймать. Мы думали, что тетя умрет, но ее скоро отпустили.

Она тогда позвала сперва нас и говорила, что есть таинственная жизнь в разных скрытых, темных и маленьких местах - в зарослях куги у самой воды, между тенями стеблей. В подводном буреломе, от которого над водой торчат только выбеленные кости. Среди корней. В дуплах. Потом она закрывала глаза, нюхала, и говорила, что река везде пахнет по-разному - огурцом, арбузом, вдруг теплой топью, потом кислым затоном, сыростью подлеска, табаком, дымом, рыбой. А потом вдруг сказала, что теперь хочет ночевать у нас, наверху, сегодня же: соскучилась по человеческому общению. И мы сами помогли ей подняться в деревню.

Это уже давно было. Теперь и река другая, мелководье затянуто донным илом, в нем мягко отдыхать. В других местностях, говорят, не так желтые листья на черной воде встречают, другой обычай. Мы же накрываем стол, на столе обязательно есть крысиный глаз, жабья икра, все чтобы по-людски, не стыдно, ведь в гости придут жуки-плавунцы, ящерицы и прочие друзья нашей дорогой, незабвенной Анны Аркадьевны.


----


chingizid Чудовища, которыми мы уже были
benadamina "жуки, ящерицы и прочие друзья нашей дорогой Анны Аркадьевны"
sap "Крысиный глаз, жабья икра и другие бесценные вещи"

Link | Leave a comment {6} | Share

txt_me

Это делается так

Sep. 5th, 2016 | 11:24 pm
posted by: chingizid in txt_me

Шли по бульвару, нашли на снегу верёвку, ты потянул, мне пришлось помогать. Вместе тянули, руки содрали в кровь, но не сдавались. Вытащили в итоге три прошлогодних дня, хороших, но очень дождливых, чей-то забытый сон, два обещания, рваный крылатый сапог, старую черепаху с вмятинами на панцире, такими глубокими, словно по ней топтались слоны.
Мартинас перечитал написанное, остался смутно недоволен: чего-то явно не хватает. Понять бы ещё, чего.
Захотел пить, потянулся за лимонадом; откупоривая бутылку, был неловок, оцарапался острым краем металлической пробки. Поморщился, но тут же просиял – ну да! Отодвинул бутылку в сторону, дописал: Ладонь и сейчас саднит.
Аккуратно вырвал страницу из блокнота, сложил её вчетверо, сунул в карман, а потом долго пил кислый ревеневый лимонад, смотрел сквозь толстое бутылочное стекло на низкое предвечернее солнце, безуспешно пытался сфотографировать это зрелище телефоном, радовался каждому слабому порыву тёплого ветра, лениво раздумывал, что бы такого интересного устроить на выходных, словом, честно исполнял летний долг всякого горожанина – быть почти, непременно с какой-нибудь незначительной оговоркой счастливым, временно праздным, немного чересчур мечтательным и внимательным к бессмысленным мелочам.
Наконец поднялся и пошёл домой. Долгим кружным путём, иначе зачем вообще нужно лето. Сперва по проспекту Гедиминаса до Кафедры, пересёк площадь, хотел было свернуть на Пилес, но в последний момент передумал, прошёл ещё немного и нырнул в узкий переулок Шилтадаржё, давно там не ходил. В переулке было безлюдно, то есть вообще никого, ни одной живой души. Ну и отлично, почему бы не здесь. Зачем ждать ночи.
Достал из кармана сложенный вчетверо листок, из другого зажигалку, замешкался, вспоминая написанное: точно годится? Но перечитывать не стал, чиркнул, поджёг, тонкая бумага вспыхнула и буквально за секунду сгорела, вконец обленившийся летний ветер по такому случаю приободрился, подхватил обугленные клочки, закружил их, унёс.
Хорошо.

***

- В этом доме, - говорит Люси, - жил художник по имени Пауль Петке. Вроде бы, его родители были эстонцы с немецкими корнями; впрочем, это совершенно неважно. Сам Пауль Петке родился в Вильнюсе и прожил здесь всю жизнь.
- Известный художник? – смущённым дуэтом спрашивают экскурсанты. Им немного неловко за собственное невежество, но всё равно спрашивают, молодцы.
- Нет, - улыбается Люси. – На самом деле, почти никому неизвестный, только горстке любителей вроде меня. Пауль Петке всю жизнь проработал инженером на «Эльфе» , а когда вышел на пенсию, внезапно стал рисовать. В основном, городские пейзажи. Ни выставлять, ни продавать свои картины он даже не пытался, зато охотно дарил их друзьям, знакомым и вообще всем желающим. В частности, детям, случайно заглянувшим в его окна на первом этаже. А там было на что посмотреть. Такие фантастически яркие краски! На его картинах Вильнюс выглядел роскошным южным приморским городом, в подворотнях расцветали магнолии и акации, бульвары пестрели полосатыми тентами летних кафе, где праздно нежились загорелые дамы и кавалеры, но главное – небо. Наше скромное северное небо у Пауля Петке всегда становилось ярко-синим. Или угольно-чёрным, когда он рисовал ночь.
- Но оно именно такое и есть! Вот прямо сейчас ярко-синее, - говорит Марина, задрав голову вверх. – А вчера ночью было чернющее, как над причерноморской степью. И россыпи ярких звёзд. С нашим, питерским, вообще не сравнить.
- И кстати, ваш Вильнюс действительно похож на южный город, - добавляет её муж, кажется, Михаил. Или Николай. Люси почему-то с трудом запоминает имена. Что для обеих её профессий крайне неудобно: и к студентам, и к экскурсантам порой приходится обращаться по имени. Она даже шпаргалки иногда пишет и тайком подглядывает, кого как звать. Но сегодня как раз не написала.
- Просто Италия какая-то тут у вас, - говорит тем временем Николай-Михаил. – Летних кафе в центре больше, чем жилых домов, и все до отказа забиты загорелой расслабленной публикой. И морем пахнет, причём не нашим, Балтийским, а тёплым, южным, всё время кажется, что за ближайшим поворотом наконец найдётся дорога на пляж. И белых акаций, кстати, полно. Некоторые ещё доцветают.
- Ну да. А приехали бы вы весной, увидели бы, что у нас и магнолии в садах цветут, - кивает Люси. И после паузы добавляет: - Теперь-то, конечно, всё есть!
- Теперь? – переспрашивает Марина. – А раньше, что ли, не было?
- Можно и так сказать, - меланхолично соглашается Люси. И, вопреки своему обыкновению, умолкает. Не всё можно объяснить. Да и надо ли.
- Что касается художника Пауля Петке, - наконец говорит она, - с ним связана одна малоизвестная, но чрезвычайно любопытная городская легенда. Рассказывают, что в ту ночь, когда он умер, то есть, лет восемь назад – или уже девять? Боже, как же время летит! – все его картины исчезли. То есть, рамы-то остались на месте, но в них – чистые холсты. Хочется сказать, белоснежные, однако врать не стану, изрядно посеревшие от времени. Но ещё вполне пригодные для работы. Лично я на своём нарисовала натюрморт... что-то вроде условного натюрморта. Художник я, прямо скажем, хуже, чем просто никакой. Но этот внезапно опустевший холст меня чрезвычайно нервировал. А выбросить рука не поднималась. Пришлось явить миру стихийный абстрактный экспрессионизм. Мир, к счастью, как-то пережил это тяжёлое потрясение.
Парочка экскурсантов встревоженно переглядывается.
- То есть, у вас была картина этого художника? – наконец спрашивает Михаил-Николай.
- И она действительно исчезла? – подхватывает его жена.
- Совершенно верно, была, исчезла, - невозмутимо кивает Люси. – Необъяснимый и чрезвычайно досадный факт! Счастье, что я получила её в подарок, а не купила на аукционе Сотбис за сто миллионов, вот тогда было бы совсем обидно! Беда с этими художниками, вечно не знаешь, чего от них ждать.
Её подопечные с явным облегчением смеются, оценив шутку. Надо же, - будут говорить они друг другу вечером, - так заслушались, что почти ей поверили! А ведь нам с самого начала рекомендовали эту милую, чудесную Люсю именно как кладезь завиральных городских легенд. И не обманули, отличная вышла экскурсия, будет теперь о чём вспоминать.

***

- Кто-то должен это делать, - говорит Лорета, пряча в сумку почти опустевший баллончик с краской.
- Писать на стенах всякие глупости? – ухмыляется Томас.
- Не всякие, а именно такие.
- Зачем?
- С одной стороны, просто чтобы было. А с другой... Скажем так, я знаю кучу народу, самых разных людей, которые однажды вышли на улицу в отвратительном настроении, в полной уверенности, что жизнь не имеет смысла и уже почти закончена; ничего особенного, на всех иногда находит, но от этого не легче, когда нашло именно на тебя. Наступило железной пятой и уже почти раздавило. И тут вдруг на стене дурацкая надпись огромными буквами, чтобы никто не проскочил, не заметив: «Я тебя люблю». Теоретически, ничего для тебя не изменилось, мало ли, кто там чего написал. Но на практике почему-то всегда оказывается, что изменилось. Кардинально, принципиально, навсе... нет, конечно, не навсегда. А например, на ближайшую неделю.
- Да ладно тебе – на неделю!
- Ну хотя бы до вечера. Тоже дело. А там, глядишь, ещё что-нибудь хорошее случится. И постепенно выяснится, что вполне можно жить. Мои знакомые... Ай, ладно, что там знакомые, я сама несколько раз натыкалась на подобные надписи в, скажем так, не самые лучшие минуты своей жизни. И это всегда отлично работало: заметила, невольно улыбнулась, встряхнулась, пошла дальше, вопреки здравому смыслу свернула в кофейню, выгребла из кошелька последнюю мелочь, взяла двойной чёрный, встретила там старого приятеля, тут же получила комплимент или предложение заработать, никаких гарантий, конечно, но обычно получалось как-нибудь так. А туристы – о-о-о, это отдельная песня! Только приехали в город, толком не осмотрелись, ещё не поняли, нравится им тут или нет, и вдруг с ближайшей стены тебе беспардонно заявляют: «Я тебя люблю!» Явно же город в любви признаётся, как не ответить? И потом вспоминают поездку как лучший отпуск в своей жизни, хотя, казалось бы, что такого здесь с ними случилось? Да ничего.
- Однажды тебя поймают и оштрафуют за хулиганство, - улыбается брат. – И меня с тобой за компанию. С удовольствием послушаю, как ты будешь объясняться с полицией.
- Да так и буду, - пожимает плечами Лорета. - Скажу им чистую правду: раньше эти чудесные надписи на всех языках напрыгивали на меня буквально повсюду, дня не проходило без очередного признания в любви. А потом они как-то постепенно исчезли, старые закрасили, новые перестали появляться. Я сперва грустила, думала: пришли плохие времена. И вдруг сообразила, всё в порядке с нынешними временами, просто пришла моя очередь писать на стенах. Кроме меня больше некому, получается так... А ну-ка постой. Здесь отличная стенка, такая ободранная, что лишняя надпись ей уже точно не повредит. Это последняя на сегодня, честное слово! И чем делать вид, будто ты не одобряешь моё хулиганство, лучше напомни, как правильно пишется по-немецки, а то граждане из Германии у нас пока обделены вниманием, ещё никто никогда не писал специально для них на виленских стенах: «Ich liebe dich».

***

Фирменные сурдины для кларнета снижают громкость примерно вполовину. Йошкина самодельная гораздо эффективней, если вставить её и играть, не услышат даже в соседней комнате. Но Йошка всё равно спускается в подвал, так надёжней. Иногда очень важно, чтобы никто тебя не услышал, и не потому, что боишься потревожить соседей, Йошка вообще ни черта не боится, да и соседи до сих пор никогда на него не жаловались, просто порой музыка хочет звучать как молчание, но при этом оставаться музыкой. Чёрт его знает, зачем ей это надо, но оно так.
Йошка всегда точно знает, чего от него хочет музыка – не вообще, а прямо сейчас. Он хороший музыкант.
В подвале пусто и очень чисто. Несколько лет назад, когда Йошка вернулся в старый родительский дом, в подвал не то что войти, через замочную скважину заглянуть было страшно. Йошка в гробу видел все эти швабры и тряпки, но в помещении, где регулярно играешь, должно быть чисто, пришлось выбрасывать хлам и отмывать.
Йошка садится в кресло. Раньше довольствовался деревянным ящиком, но потом нашёл на улице отличное старое кресло, истёртое, конечно, до дыр, зато очень удобное и величественное, как королевский трон. Как протащил его через низкую, узкую подвальную дверь, загадка на грани мистики, однако не зря старался, играть, сидя в этом кресле – совершенно особое удовольствие, чувствуешь себя натурально императором, владыкой мира, хотя, конечно, владыка мира не ты, а музыка, рождённая твоим дыханием, а значит, - насмешливо думает Йошка, - я тоже важная персона, вроде как королева-мать.
- Королева, мать твою за ногу, - говорит он вслух, устраиваясь поудобней, а потом подносит кларнет к губам и сладко содрогается от самого первого почти неразличимого звука. Он всегда начинает свои импровизации с Мессиановской «Бездны птиц», как мёдом ему эта бездна намазана, но когда хочешь как следует разыграться, чтобы звёзды с неба посыпались, проверено, лучше начинать с неё.

***

- По-моему, это самое лучшее твоё кольцо, - восхищённо вздыхает Анна.
- Ты всегда так говоришь.
- Ну что ж я могу поделать, если они у тебя с каждым разом всё круче и круче! Ещё зимой я просто радовалась, что у тебя получается – ну, в смысле, ровненько, аккуратно, отлично для начинающей. Но слушай, теперь уже в голову не придёт присматриваться, ровненько, или не очень. Потому что сразу видно, что тут поработал крутой ювелир. И я теперь даже не могу вспомнить, когда это изменилось. Но точно не вчера. А всё равно это кольцо лучше всех.
- На этот раз правда ничего так вышло, - кивает Рута. – Это кольцо я бы сама с радостью носила.
- Ну так и я бы носила! - с энтузиазмом соглашается Анна. – Совсем дурой надо быть, чтобы такую красоту не носить.
- Ой, слушай. Ты бы носила? Об этом я как-то не подумала. Это не очень ужасно, что я его тебе не подарю?
- Совершенно ужасно! - безмятежно улыбается Анна. – Но я переживу. Дело есть дело. Клад в сто раз важней. Ну и размерчик, мягко говоря, не мой.
- Да, я делала на крупную мужскую руку.
Рута кладёт новенькое, буквально только что законченное кольцо с гелиодором – он же жёлтый берилл – в специальную коробочку для колец, коробочку – в пластиковый пакет, пакет – в крошечный сундучок, целую партию которых по счастливой случайности купила прошлой весной на блошином рынке. Анна суёт в сумку садовую лопатку, и они идут обуваться.
До Барбакана от Рутиного дома совсем недалеко, буквально десять минут быстрым шагом, а они почти бегут, подгоняемые ночным ветром, дующим в спину и собственным нетерпением. Зато потом долго-долго ходят вдоль подновлённой крепостной стены, вроде бы, выбирают место и проверяют, нет ли в ближайших кустах каких-нибудь ненужных свидетелей, но на самом деле, просто растягивают удовольствие. Выкопать яму садовой лопаткой – минутное дело, опустить в неё сундучок, засыпать и аккуратно прикрыть дёрном – тоже минутное. Раз – и всё. И можно по домам. Давно пора спать.
- Это был девятнадцатый, - говорит Рута,
- Ого! А по моим подсчётам, тринадцатый. То есть, шесть кладов ты зарыла без меня?
- Ну да. Мне казалось, это слишком безумная идея: делать драгоценные кольца и зарывать их в землю, потому что под городом обязательно должны быть тайные клады, без них – не то. Не решалась тебе рассказать. И не рассказала бы, если бы ты однажды не упомянула своего приятеля, который пишет стихи... ну или не стихи, а какие-то странные тексты, как бы письма не то городу, не то охраняющим его духам, и сразу сжигает, чтобы никто кроме адресата никогда их не прочитал. Я подумала, если ты его одобряешь, то и меня наверное поймёшь.
- Везучая я, - улыбается Анна. – Круто быть хранителем таких тайн.

***

- Сколько лет сюда к тебе приезжаю, не перестаю удивляться, - говорит Беатриса, и Мартинас вопросительно поднимает бровь – ты о чём?
- Всё-таки очень странный у вас город, - объясняет Беатриса. – Я тебе, по-моему, всегда это говорю. Потому что каждый раз заново не понимаю, в чём тут штука. Вроде бы, город как город, красивый, зелёный, в меру большой, удобный для жизни, но таких на самом деле много, чуть ли не пол-Европы. И большинство постарше вашего, побогаче и, чего уж там, красивей. Но нигде больше нет этого удивительного ощущения, будто вот-вот начнётся какая-то невообразимая мистерия, или даже уже началась, и пока мы ходим по улицам, глазеем по сторонам, пробуем кофе, выбираем место для ужина, слушаем уличных музыкантов, разглядываем нелепые граффити на стенах заброшенных зданий, с нами происходит нечто неописуемое, но безусловно важное, словно у нас, ты только не смейся, в это время растёт душа. Стремительно, метр в сутки, как японский бамбук.
- Если так, она уже к вечеру второго дня перестанет помещаться в теле, - улыбается Мартинас.
- Да, это бы многое объяснило. И ведь толком не сформулируешь, что именно кажется мне здесь удивительным. Ничего конкретного, сразу всё! Как будто у каждого человека, предмета и действия здесь появляется дополнительный смысл, а земля под ногами только кажется твёрдой, на самом деле там такая зыбкая тёмная глубина, что лучше о ней не думать, а просто дышать в её ритме, и тогда... Нет, конечно, ничего особенного не случится. Но придёт уверенность, что случилось. Вот откуда оно берётся, это неуловимое, но явственное ощущение чего-то совершенно невозможного? Явно же не во мне самой дело. Я довольно много путешествую, и не припоминаю ничего похожего – ни дома, ни в других городах.
- Ну, согласно общеизвестной легенде, Вильнюс результат пророческого сна, - говорит Мартинас. – Может быть именно поэтому ему присущи особая зыбкость и глубина. Или только иллюзия глубины. Но какая разница.
Он всегда в подобных случаях ссылается на удобную легенду. А что ещё говорить.
Но Беатриса смотрит на него так серьёзно, словно и правда ждёт какого-то разумного объяснения, которое немедленно, кто бы сомневался, расставит всё по своим местам.
- На самом деле я наверное понимаю, о чём ты спрашиваешь, - говорит Мартинас. – И конечно не знаю ответа. Но подозреваю, это делается как-нибудь так.
Он достаёт из кармана вчетверо сложенный бумажный листок, очередную любовную записку зыбкой глубине, о которой пытается рассказать ему Беатриса, чиркает зажигалкой, чуть не обжегшись, кидает вспыхнувшую бумажку в пустую металлическую пепельницу, и потом оба зачарованно смотрят, как она там горит.

__________________

Это, конечно, Лорина тема "Прекрасно, прекрасно, просто восхитительно. Жаль, никто не увидит". Спасибо тебе за неё, дорогой друг, мне давно хотелось об этом поговорить, да как-то слова не находились. Теперь хоть какие-то нашлись.
(И еще сыграла Кэтина тема "тайный подземный обряд в самом центре столицы", благодаря ей девочки закапывают клад.)

Это мой второй текст за эту игру (на самом деле, полуторный), за что спасибо всем участникам. Не всегда удаётся так разогнаться.

Link | Leave a comment {11} | Share

txt_me

мой сосед сеньор Перейра

Sep. 5th, 2016 | 09:16 pm
posted by: test_na_trzvst in txt_me

...то ли дело – мой сосед сеньор Перейра, встает он рано, я слышу по утрам его будильник, пи-пи-пи-пи, пи-пи-пи-пи, прямо в мою стенку, но я ничего, я все равно еще не сплю, а сеньор Перейра вскакивает, я слышу, как шлепают о пол его босые ноги, потом он прямо у кровати делает зарядку, это я тоже слышу, потому что доски пола поскрипывают ритмически, и ещё сеньор Перейра командует себе раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, негромко командует, мне не мешает, я как-то даже привыкла и считаю вместе с ним, потом сеньор Перейра идет в ванную, это я тоже слышу, в ванной он долго откашливается, отплевывается, потом встает под душ и поет ля-ля-ля, это, наверное, уже зря, все же, раннее утро, я знаю, что в доме есть кто возражает, чтобы так рано пели в душе, но лично я не против, голос у сеньора Перейры приятный, мягкий, а потом я засыпаю и вижу во сне, как сеньор Перейра выходит из душа босиком и в полосатом купальном халате, включает кофеварку, кладет в тостер два кусочка хлеба, зажигает меньшую из четырех конфорок, наливает воду в маленькую кастрюльку, кладет туда яйцо, ставит кастрюльку на огонь. я вижу, как сеньор Перейра утаптывает молотый кофе в рожке кофеварки специальной ложкой, как наливает в чашку капельку молока из пакета с оторванным уголком, как достает из холодильника маргарин со вкусом масла, кривится, засовывает маргарин поглубже в холодильник и мажет тосты настоящим восьмидесятивосьмипроцентным маслом с азорских островов. потом я вижу, как он наливает кофе в чашку с молоком, снимает с огня кастрюльку, ставит ее под холодную воду, чтобы охладить яйцо, вынимает из холодильника горшочек мармелада, достает с полки поднос, ставит на поднос чашку, тарелку с тостами, фарфоровую рюмочку с вареным яйцом, мармелад, кладет три разные ложечки, для мармелада, яйца и кофе, сахара в кофе сеньор Перейра уже давно не кладет, а от привычки мешать кофе ложечкой отказаться не может, потом я вижу, как сеньор Перейра поднимает поднос, делает шаг и роняет поднос на пол, трах! бах! как в замедленной съёмке разлетаются по полу осколки чашки, тарелки, горшочка и рюмочки, все три ложки, брызги кофе и желтка. я вздрагиваю и просыпаюсь и слышу, как сеньор Перейра поет в душе ля-ля-ля...

***********
это был "список рекомендованных снов" от mareicheva, только у нас который день несовместимая с жизнью жара за сорок, поэтому я прочитала "нерекомендованных" - с этим знаком оно и воплотилось.

Link | Leave a comment {6} | Share

txt_me

Дежа вю

Sep. 6th, 2016 | 05:54 am
posted by: tosainu in txt_me

Прошу прощения за явное, конкретное и бессовестноватое автобио - само получилось, я подумала, что - пусть.
_________________________



Я умерла в феврале 2004 года: санный след, идущий вокруг горы и дальше вниз; наст; рабочая упряжка из двух оленей; ненецкий каюр Вадик; полная луна и тундра, блестевшая в лунном свете как южное ночное море в штиль. Нетривиальная смерть для наших низких широт, мне понравилась: вы не слышали, что произошло с Белоиван? Что? Да умерла же! Как? Ой, такой ужас, замерзла в тундре, да вы что, дадада, еще в феврале, а что она там делала? – да кто же теперь знает, но, говорят, не хотела ехать, очень не хотела.


Это не правда. Я хотела.  

Я стремилась туда, как будто было мне там великое счастье обещано; я и от бабушки ушла, и от дедушки ушла, и от пограничников ушла, и была счастлива всё моё ямальское время, и не планировала умирать; само получилось. Ну а раз само, то и ладно. Хорошо.

Хорошо было лежать под луной и уже ничего не бояться - ни упасть с нарт (done), ни замерзнуть (done_done_ done), ни того, что придёт росомаха и укусит за бочок (мёртвому ли жалеть свой бочок для росомахи). Мой труп ничего не хотел, ничего не чувствовал и никаких претензий мирозданию не предъявлял; единственное, что его беспокоило, это свет луны, от которого хотелось умереть еще глубже - луна, как фельдшер "скорой помощи", оттягивала мои верхние веки и тыкала в глаза лучом, будто что-то понимала в реакциях зрачка. Чтобы обмануть фельдшера с его ярким скальпелем, я перестала закрывать глаза, и они замёрзли открытыми. Сквозь них, разбив лёд изнутри, вышла моя душа.

Я слышала треск льда в глазу, а потом увидела себя сверху. В этом смысле всё было как у всех - и вылупливание души, и покидание ею тела, и краткий обзор окрестностей (вид сверху, вид сверху-справа, вид сверху-слева, вид на собственный труп в контексте окружающей действительности). Труп произвел на меня странное впечатление: я его не узнала. Поверх наста была аккуратно сложена – руки вдоль туловища, ноги параллельно друг другу - ритуальная ростовая кукла в национальной ненецкой одежде, на голове зеленый платок поверх шапки, на ногах валенки, на руках не помню что, должны были быть какие-то рукавицы, но я не увидела - мне быстро наскучило себя рассматривать, и я улетела.


Конечно, если бы я надела в тот выезд не женскую ягушку из летнего камуса, а свой комбинезон («Таркосаленефтегаз» было написано на груди и на спине – тётин муж дал мне его: «в этом тебе тепло будет») или хотя бы мужскую малицу из зимнего оленьего меха, то ничего бы со мной не случилось, но мужчины – я увязалась с ними заворачивать стадо – сказали, что за час обернёмся, и я малицу решила не надевать: тяжелая, 12 кг. А надеть комбинезон мне не разрешили, потому что меня в нем боялись олени. Женщины дали мне ягушку, нашли подходящую по размеру: «на час-полтора не замерзнешь». Вместо полутора часов мы проездили двенадцать, потому что стадо в три тысячи голов пропало; сначала пришлось долго распутывать следы по сплошь вытоптанной на многие километры тундре, а затем часами нагонять убежавших оленей, часами разворачивать их обратно и перегонять на место. Примерно в середине я уже не чувствовала никакого холода (тепло ли тебе, девица? – сойдёт, дедушка), а потом, одеревенев, упала с нарт Вадима, когда упряжка неслась домой в стойбище по длинному спуску вокруг горы.

Среди мест, которые быстро, взахлёб, я кинулась посещать, запомнилось два. Первое – берег тропического озера и шалаш, в котором я жила на правах владелицы. Кроме шалаша, у меня была лодка, и я ловила рыбу, стоя в ней на коленях. Снимая рыб с крючка, я морщилась точно так же, как морщусь, нечаянно видя, как кто-нибудь снимает рыб с крючка. Я заглянула в шалаш: в нем лежали какие-то вещи в пластиковых пакетах. Видимо, что-то из этих вещей было постелью, а остальное, может быть, одеждой. Я знала, что смогу узнать суть этих вещей, если сделаю усилие для возникновения желания узнать, но мне не было интересно даже то, сколько мне лет.

Второе место я запомнила лучше и во всех подробностях, но понять его смысл и назначение мне не позволили; просто при попытках проникнуть туда меня отбрасывало высоко в небо, и место оттуда становилось почти неразличимым. Это был берег моря: широкий галечный пляж, по всей длине которого валялся выбеленный плавник; кое-где виднелись ржавые бочки из-под ГСМ, непринятые морем. Я шла по пляжу, глядя себе под ноги, и время от времени наклонялась за желтыми и красноватыми полупрозрачными камешками. Это янтарь, думала я, значит, море – Балтика (и  меня выкидывало в небо). В какой-то момент, увлекшись камешками, я перестала думать про море, а когда подняла взгляд, увидела в стороне удивительное сооружение: как ни странно, это тоже был шалаш, но не жилой, а какой-то -...- (в небо).

Собственно, речь шла о полутора десятках бревен плавника, выстроенных шалашом вокруг ржавой бочки. Я стала приближаться к сооружению и увидела, что на оконечности одной из палок надета кукольная голова. Вопросов было так много, что меня вышвырнуло в небо уже окончательно: я просто больше не смогла найти дорогу к этому пляжу.

А потом приехал Вадик, обнаруживший моё отсутствие позади себя, и стал поднимать мой труп на нарты. Поскольку с Вадиком, да и вообще со всей семьей Айваседо у меня были хорошие отношения, то я стала помогать ему уложить меня так, чтобы я больше не падала с нарт; потом я увидела, как он расстроен всей этой ситуацией, мне стало неловко перед ним и я вернулась в тело. Помню, что еще несколько дней мне было противно в нем находиться, но я терпела,  а потом привыкла. И глаз (левый; душа порвала мне левый глаз) зажил: мне его мазали чем-то вонючим, от чего меня тошнило, но глаз переставал болеть, поэтому я и это вытерпела, что тоже пошло мне на пользу.

Шалаш в тропиках я почти не вспоминаю, но иногда он снится мне, участвуя в совершенно разных снах, и дорога к нему у меня тоже всегда разная, хотя я начинаю узнавать её загодя. А вот псевдошалаш на галечном, преисполненном янтарем пляже наведывался в мою память едва ли не все эти годы и во всех подробностях. Назначение явно ритуальной постройки не давало мне покоя; я задавалась этим вопросом тысячи раз и даже – в температурном бреду – получала какие-то ответы, которые забывала, начиная выздоравливать.

А потом вдруг забыла и не вспоминала целых полтора или два года. Совсем.

Наша маленькая фотоэкспедиция на северо-восток Таймыра высадилась на галечный пляж после суточного перехода вдоль побережья моря Лаптевых. Нам предстояло провести здесь несколько часов – нужно было дать драйверу возможность отдохнуть и выспаться. Первым нашел сердолик Макс: прозрачный оранжевый камешек источал мед на его ладони, и я кинулась к береговой полосе поискать себе таких же. Складывая сердолики в карман, я чувствовала, как накатывает на меня волна дежа вю - ни вдохнуть, ни продохнуть.

Оказалось, волной можно управлять: наклонишься за камешком – волна вырастает до неба, кладешь камешек в карман – волна накрывает тебя с головой – нечем дышать - но, схынув, оставляет невыразимое облегчение. О шалаше я вспомнила сразу, как только узнала пляж, но дежа вю никогда не проходит быстро, а предпочитает задержаться и как следует поиграть на нервах пациента.


Вдоль всей береговой полосы белел плавник, в тенетах которого запутались мертвые бочки из-под ГСМ. Я долго не решалась поднять взгляд, но в конце концов этого было не миновать: в какой-то момент посмотрела вперед-вправо и увидела то самое сооружение – бревна плавника, выстроенные шалашиком вокруг ржавой железной бочки. На конце одного из бревен было нацеплено что-то шарообразное.

Я поменяла траекторию и пошла к шалашу.

Кукольная голова из моего посмертного путешествия смотрела мне в глаза. Ее волосы трепал ветер, в них запутался обрывок синей капроновой веревки. Я осторожно выпутала его из кукольных волос и сунула под плавник. Внутри меня на какое-то время стало пусто и тихо. Я обошла вокруг шалаша. Никаких признаков ритуальности он не имел.

Никаких признаков ритуальности он не имел, зато являлся единственным на весь огромный пляж укрытием от глаз сотоварищей. Я нашла за шалашом такую точку, из которой мне не было видно их, а им, соответственно, не было видно меня.


Сооружение оказалось незаменимым и самым что ни на есть наиудобнейшим.

Потом туда ходили все.    
  

 "Дорога вокруг горы" от kostik "Это была просто карта моих бесплатных парковок. Что, говорите, вы там нашли?" от chingizid


  


 

   

          

Link | Leave a comment {18} | Share

txt_me

Военно-полевое фэнтези в окружении озер и рек.

Sep. 5th, 2016 | 09:41 pm
posted by: sap in txt_me

Королем Эдди-Рыжий Черноватый был захудалым. 50 кораблей. 2 пророка. 1 колдун, да и тот тупой и старый, давно уже не встает, лежит себе, дышит на ладан. А тупой, потому что так и не воспитал преемника. И когда этот старый и тупой колдун умрет, магическая поддержка королевства Эдди-Рыжего Черноватого превратится в дырявое решето. И умрет он со дня на день. Хотя, может и дотянет до весны, но надежды особой нет.
И тогда его подданные могут позвать на царство другого какого-нибудь короля. Да пусть даже и Шропа-Утырка, плевать, что он жестокий, ленивый и бездарный и ни одной войны за свою жизнь не выиграл. Зато у него, при тех же пятидесяти кораблях, 5 пророков и 5 колдунов. И даже слепая сказительница. А значит дела народа под предводительством такого короля не только не канут в лету, а, напротив, так прославятся в веках, что правды от лжи уже точно никогда не отличишь.
Или могут позвать Костлявую-Бабку-Эльзу, кораблей у Эльзы и того меньше. Но у нее, кроме 3 колдунов, еще и 4 ведьмы. Ну и пророков 5 или 6. Раньше было точно 6, но сейчас то ли умер один, то ли предсказал свою скорую кончину, с этими пророками всегда все так запутано.
И не помешает его подданным даже то, что кровавые ванны она даже официально принимает два раза в год, а неофициально и того чаще. И что лет ей никто уже и не знает сколько. И что хотя она и выигрывает изредка войны, но толку простому народу от этого мало. Сначала, говорят, она сжирает большую часть пленников, а только потом простому народу на поживу достается немного, да и то уже сплошная некондиция.
Места, где правит Эдди-Рыжий Черноватый – суровые, северные. Пленникам здесь тяжело, никто им особых условий не создает. Те, кто поумнее, чуть лето настанет, бегут куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. Ну а остальные мрут как мухи, мало кто и два года протянуть здесь может.
На царство Эдди-Рыжего Черноватого позвали 20 лет назад, а до того он правил сильно южнее. Править на юге – позорно, хотя и приятно. Нормальные короли на юге не правят. И потому Эдди-Рыжий Черноватый долго не раздумывал, даже не стал выяснять, почему именно его зовут. Свободных королей всегда хватает. Не успеешь принять приглашение, конкуренты мигом его перехватят.
Так он и пришел сюда со своими пятьюдесятью кораблями.
И быстро понял, что на юге хотя и было не только приятнее, но и как-то попроще, но вот настоящей удачи он там и не знал.
Его королевство имело явную границу с двумя другими и размытую, болотную, еще с двумя.
Одно королевство на другой стороне большого озера, и там правит Вогыру-Мерзавец со ста кораблями, десятками пророков, друидов, ведьм и колдунов. Вот с ним-то Эдди-Рыжему Черноватому и повезло. Эдди привез с юга рецепт крепчайшего южного вина. И так это вино во время приветственной попойки понравилось Вогыру-Мерзавцу, что в тот же день он подписал с соседом договор о взаимной поддержке: Эдди-Рыжий Черноватый поставлял Вогыру-Мерзавцу ежегодно сто бочонков этого вина, Вогыру-Мерзавец за это поставлял Эдди-Рыжему Черноватому сто бизоньих туш и сто бочек клюквы. Не то, чтобы Эдди-Рыжему Черноватому нужны были бизоньи туши и клюква, но не подписывать же договор, по которому Вогыру-Мерзавец ничего не поставляет? Понятно, что поддержка больше нужна Эдди-Рыжему Черноватому. Земли у него много, людей много, а кораблей, пророков и колдунов – мало.
Другое королевство за широкой рекой, которая вытекает из большого озера и течет в сторону моря. Там правит мертвая королева Руяда-Вертлявая. Кораблей у нее больше сотни, пятнадцать пророков, три колдуна. Правит она по праву мертвых королей уже почти пять лет, с тех пор, как умерла.
Право мертвых королей – это право заблаговременно издать последовательность указов на несколько лет вперед, опираясь на пророчества. Руяда-Вертлявая оставила указов на шесть лет. Через год народ будет призывать нового короля. Им станет Безбородый Форхард. Ему достанутся все корабли, пророки и колдуны мертвой Руяды. Сам он бесконечно беден и крайне амбициозен. И значит очень опасен. Руяда-Вертлявая с Эдди-Рыжим Черноватым почти не пересекалась. Сначала они друг другом заинтересовались, но потом как-то охладели, а там и Руяда слегла. Так что, жили они мирно.
Есть еще два заболотных короля: Питге-по-пояс-Деревянный, у него 30 кораблей, по 3 пророка и колдуна, и Влашем-Тимфольм-Безмозглый-Веселый, у которого 80 кораблей, 12 пророков и 7 колдунов. Напрямую, через болота, добраться до земель Эдди-Рыжего Черноватого они могли только зимой, когда уважающие себя люди не воюют, а летом они могли пройти только озером или рекой. Но ни тот ни тот путь не годился. На озере надо было договариваться с Вогыру-Мерзавцем, а сделать это можно было только заменив 100 бочек крепкого вина на что-то столь же ему интересное. Поэтому озеро отпадало. Путь по реке был гораздо дальше, но при жизни Руяда враждовать с Эдди-Рыжим Черноватым не хотела. А после смерти она указов о том, чтобы вступать с кем-то в союз и воевать против соседа, судя по всему, не оставила.
Если бы не умирающий волшебник, то расклад Эдди-Рыжего Черноватого более, чем устраивал. Амбиций у него особых не было. Царствовалось ему хорошо, даже весело. В отношениях с соседями сложилось очень устойчивое равновесие. Даже появление Безбородого Форхарда вряд ли было способно существенно его нарушить. Первые несколько лет он все равно будет привыкать к власти, перестраивать под себя войско. А за это время можно и найти, как соседа успокоить, чем сдерживать и куда направить его амбиции.
Правда, не так давно пришла Эдди-Рыжему Черноватому в голову одна идея. Не то, чтобы хорошая, но чего не сделаешь, когда твой колдун тупой. И не то чтобы вот прямо Эдди-Рыжему Черноватому, а один из его пророков намекнул. Но чего-чего, а предприимчивости Эдди-Рыжему Черноватому не занимать. Почему бы и не попробовать.
А идея такая. Пророки Руяды были чудо как хороши. Иначе вряд ли она решилась бы на реализацию права мертвых королей. Надо быть очень уверенной в своих пророках, чтобы на такое решиться. А значит они уже предсказали то, что Эдди в отчаянии пойдет на царство Руяды войной, и да, у него, конечно, всего пятьдесят кораблей, но он жив, полон решимости и вообще ему некуда деваться. Так что надо только одержать несколько побед, продемонстрировать готовность драться до конца, а потом согласиться на мирный договор с выплатой какой-нибудь пустяшной компенсации, ну и с передачей Эдди одного из трех руядиных колдунов.
И план, разумеется, сработал. Но только совсем не так, как ожидал Эдди-Рыжий Черноватый. Только он сел писать официальную ноту объявления войны, как к борту его корабля подошла золотистая лодка под флагом королевства мертвой Руяды-Вертлявой.
Руядин посланник поспешно взошел на борт и, после приветствия в полной уважительной форме, озвучил послание Руяды: «Дабы тебе, сердешный мой Эдди-Рыжий Черноватый, лишней крови не проливать и позорным среди моих людей свое имя не делать, предлагаю на шестом году и втором месяце после моей смерти сделку. Бери себе в друзья Вогыру-Мерзавца, да отодвинь границу между моим королевством и королевством Питге-по-пояс-Деревянного за три реки от нынешней. Бери себе в обучение Безбородого Форхарда, по примирению Питге-по-пояс-Деревянный предложит вам двух из трех своих колдунов. Забирай сам, только с Вогыру-Мерзавцем договорись, они ему даром не нужны, но и тебе приятное сделать ему меньше всего хочется. Согласия твоего не спрашиваю, знаю, что согласен. ПС: Не накосячь, порывистый.»
Прекрасное предложение, на первый взгляд. А на второй – та еще западня. Что и как сказать Вогыру-Мерзавцу, положим, Эдди знает, но вот почему Руяда решила, что Влашем-Тимфольм-Безмозглый-Веселый останется в стороне от этой заварушки – совсем непонятно.
С одной стороны, можно позвать и его на свою сторону, тогда все ясно, ему достается остаток царства Питге-по-пояс-Деревянного вместе с третьим колдуном. Но это значит, что Безбородому Форхарду достается длинная водная граница с Влашемом-Тимфольмом-Безмозглым-Веселым, соразмерная армия и полное отсутствие уверенности в завтрашнем дне. А значит, неизбежна война. И в этой войне Безбородый Форхард либо предложит объединить усилия Эдди, либо Вогыру-Мерзавцу. И в том и в другом случае воевать они будут все втроем против Влашема-Тимфольма-Безмозглого-Веселого, либо втроем, но уже в союзе с Влашемом-Тимфольмом-Безмозглым-Веселым. Последнее логичнее, потому что тогда можно не останавливаться на достигнутом и просто продолжить компанию против Питге-по-пояс-Деревянного, просто развернув после его поражения войска уже против Безбородого Форхарда.
Вариант абсолютно очевидный и поэтому совершенно невероятный. Если бы такой вариант был возможен, то Руяда ничего предлагать Эдди-Рыжему Черноватому не стала бы.
Следовательно, в случае реализации этого варианта, все объединятся против самого Эдди, самым очевидным и позорным образом – просто не отдадут ему колдуна, а его собственный как раз в этот момент и отдаст концы. Конечно, уговор дороже денег, но попробуй отбери.
И, получается, предложенный Руядой хитроумный план – обычная коварная ловушка.
Не успел Эдди-Рыжий Черноватый об этом подумать, как очередная золотистая лодка под флагом Руяды-Вертлявой подошла к его борту.
На этот раз посланник быстро произнес приветствие в краткой уважительной форме и после прочитал очередное послание мертвой королевы: «Хорошо, друг мой, другой вариант. Бери под свое командование Безбородого Форхарда и иди с ним на Влашема-Тимфольма-Безмозглого-Веселого. Можешь взять в союзники Питге-по-пояс-Деревянного. Сам знаешь, как его уговорить. Себе заберешь колдунов и 20 кораблей, все остальное и земли Влашема-Тимфольма-Безмозглого-Веселого отдай Питге-по-пояс-Деревянному. А Безбородый Форхард пусть получит земли Питге-по-пояс-Деревянного до третьей реки.»
Питге-по-пояс-Деревянному терять нечего. Наверно, уговорить его удастся. Но вот организовать такую компанию, не привлекая Вогыру-Мерзавца, если и получится, то следуюшим будет удар Вогыру-Мерзавца прямо в открытый тыл Эдди-Рыжего Черноватого. И тогда собратья по оружию завершат послевоенный раздел ко всеобщему удовольствию: Питге-по-пояс-Деревянному никуда перемещаться уже не будет нужно. Он просто заберет себе земли Влашема-Тимфольма-Безмозглого-Веселого, а Безбородый Форхард поделит землю и корабли Эдди-Рыжего Черноватого с Вогыру-Мерзавцем.
Простая какая-то комбинация.
И не успел Эдди-Рыжий Черноватый это подумать, как к его кораблю в очередной раз пристала золотистая лодка. Посланник стремительно выпалил кратчайшую форму уважительного приветствия и без промедления перешел к посланию мертвой Руяды-Вертлявой: «Согласна. Есть вариант и получше: Бери под свое командование Безбородого Форхарда, уговори Питге-по-пояс-Деревянного, это проще простого, сам помнишь. Имея такие силы, ты легко уговоришь и Влашема-Тимфольма-Безмозглого-Веселого. Кого бить будешь – сам понимаешь.»
У Эдди-Рыжего Черноватого поспешность, с которой гонцы Руяды-Вертлявой появлялись и одно за другим читали послания, уже начала вызывать некоторые подозрения. Да и сам план выглядел каким-то нелепым нагромождением нелогичных ходов. Похоже, у него не было выбора. Все-таки надо идти на Руяду.
Под кораблем стояла золотистая лодка, а на ней находились все двадцать три колдуна, одиннадцать ведьм и шестнадцать друидов, ранее принадлежавших четырем соседним королям. Впрочем, по одному колдуну каждый себе оставил, иначе ведь никак.

Темы: Сделал тайник в кофемолке, забыл и случайно нажал на кнопку от varjanis
Гуманитарная помощь хулиганскими действиями от chingizid

Link | Leave a comment {8} | Share

txt_me

вязание вперёд и назад

Sep. 5th, 2016 | 09:23 pm
posted by: kattrend in txt_me

В сущности, вязание так похоже на жизнь. Поэтому только крючок, только свобода, никаких спиц! В жизни не бывает этой вот монотонности и этих вот подсчётов. Жизнь разнообразна, то столбик без накида, то аж с двумя, то воздушная петля, а еще можно поднырнуть на два ряда ниже, в прошлое, и на твоём вязании появится стрелка, указывающая вниз. А если сделать так несколько раз, то целая дорожка, вроде той, что индейцы вышивают на своих мокасинах. А еще можно в любой момент сменить нитку - вот только что всё было гладко и жестко - и вот оно уже мягкое и пушистое, только слегка путается. Надоест пушистое - берёшь следующий клубок, с блёстками, теперь каждый столбик отчётливо виден, и сияет немножко искусственно, как будто вкрутил белую люминисцентную лампочку.

И тут как раз гаснет свет.

***

На лестнице глаз выколи, только невнятно маячит чья-то тёмная фигурка. Совсем маленькая. Арсений Петрович, не обращая на неё внимания, ощупью тащит стремянку к щитку; на лбу у фигурки вспыхивает сияющий глаз фонаря. Теперь окончательно невозможно рассмотреть, кто это - ну, судя по размерам, наверное, девочка. Зато очень хорошо видно щиток, и там всё в порядке. Все рычажки, и свои, и соседские, смотрят вверх. А света тем не менее нету. И очень тихо. Стучавшие с шести утра до самой темноты ремонтники внезапно затихли.

- Это не пробки, - говорит тёмная фигурка с сиянием во лбу, и Арсений Петрович понимает, что это всё-таки не девочка. Постарше. Похоже, новая съёмщица двадцать седьмой квартиры. - Это, похоже, крышеделы перерубили какой-нибудь кабель. Теперь придётся в темноте сидеть, пока не починят.

- Ну ты починишь уже этот чёртов свет, как нормальный мужик, или я так и буду тут в темноте торчать? - раздаётся из недр квартиры вопль жены.

- Дура! - кричит в ответ Арсений Петрович, - это не пробки! Это строители кабель оборвали!

- А с кем ты там разговариваешь?

- Соседка новая, - кричит Арсений Петрович, "Вера", подсказывает соседка, - Вера! У неё тоже света нет!

- Ну-ка, иди сюда, что там ещё за соседка? - Арсений Петрович пожимает плечами, подхватывает стремянку и исчезает в темноте квартиры, невнятно бубня под нос что-то матерное.

Вера пожимает плечами и поднимается к чердаку, но новые железные двери закрыты, и за ними кто-то матерится по-русски и на незнакомом каком-то тюркском языке. Ну и сами дураки. Не поставили бы новую дверь - посветила бы им своим фонарём, а теперь придётся им так сидеть, без помощи.

Хотя, конечно, бывает разного уровня помощь. Посветить фонариком любой дурак может.

Вера идёт вниз, и на пятом этаже слышит, как продолжают орать за дверью сосед и соседка. Из-под двери не пробивается ни лучика света, похоже, увлечённые скандалом, они так и не нашли ни фонаря, ни свечи.

Вера возвращается в свежеснятую двушку, кроме кухни, еще не обжитую - но на кухне уже висит керосиновая лампа и стоят несколько сувенирных свечек. Вера зажигает их все и гасит налобный фонарик. Становится уютно. Хорошо, что плита газовая. На медленном огне, в большой миске, там уже совершенно растопилось сливочное масло, сметана и мука приготовлены на столе, яблочная начинка посыпана сахаром и корицей и ждёт своей очереди. Оказывается, месить тесто в тишине при свете свечей - весело. И сёстры скоро придут, как раз когда пирог будет готов.

Обычно, ожидая пирога, Вера лезет в интернет и играет там в камушки или читает что-нибудь душеспасительное, но света всё еще нет; и в руках Веры появляется мешок клубков и заветный мамонтовый крючок.

Вот странно, когда вокруг всё жужжит, мурлычет холодильник, гудят зарядники, где-то стучит перфоратор, вязать без сопровождения какого-нибудь кино скучно. А сейчас, в тишине и почти темноте - вовсе нет. Наполнено. Осмысленно. Вера прислушивается. Оказывается, с кухни слышно всех. И таджиков на крыше. И соседей сверху. Вера подхватывает таджикские голоса и вплетает их в начатый кружочек. Тёмно-тёмно синий. А вот тут можно бросить синюю нитку, и вывязать светло-жёлтое кольцо, как электрический свет, который они, конечно же, найдут. А дальше будет вот этот жемчужно-серый хлопок. Он похож на жесть, которую они там обстукивают. Пусть уж хорошо её обстучат, а то, рассказывают, после прошлого ремонта пришлось бегать на чердак с тазиками и клеёнками, а сейчас не побегаешь, там новая дверь, и ключа не дали. Ключ, наверное, только Арсению Петровичу дадут, его квартира последняя на лестнице, и вообще он тут всегда живёт, а не снимает.

Бедный, бедный Арсений Петрович. Как вот они так живут каждый день? И ведь, говорят, давно уже живут. И всё время вот так орут. Вера подхватывает багровый след доносящегося сверху скандала и вяжет багровую полоску. А где-то ведь было что-то подходящее. Вера снова включает налобный фонарь и идёт в маленькую комнату, куда сложила две большие сумки с рукоделием, да так и не распаковала пока. Ну да, вот же. Мешок с разноцветным акрилом, вот красный, оранжевый, желтый... Да, хороший выход из ситуации, по радуге. И за багровым следует алый, за алым - оранжевый, потом желтый, зелёный. Вязание уже выглядит как мешочек. Удобный приятный мешочек чуть пошире руки, в таком можно хранить стеклянные шарики или носить с собой клубок или крючок. Нет, зелёного недостаточно, а вот голубой - вот в этом, первом мешке. Да, голубой - это отлично. И здесь опять светло-жёлтый. Соседям тоже пойдёт на пользу электричество.

Вера прислушивается. По лестнице шаги. Домофон не работает, лифт тоже, так что издалека слышны эти шаги - тяжёлые, медленные, и лёгкие, звонкие. Сёстры поднимаются. Вера незаметно для себя вывязывает два ряда перемежающихся чёрных и белых квадратиков. В дверь стучат, Вера идёт открывать, держа мешочек в руке, и в этот момент вспыхивает свет.

Все трое, привыкшие к темноте, морщатся.

- Знаете что, - говорит Вера, - я, пожалуй, его обратно погашу. Так хорошо было при свечах.

- С новосельем, - говорит старшая.

- А что это ты вяжешь? - спрашивает младшая, за въедливость получившая прозвище "Агент Скалли". Вера, вздохнув, показывает.

- Ну ты опять! - восклицает Скалли, скидывая кеды, - не успеешь оглянуться, как все привязала. Ну куда без меня?

Вера с готовностью протягивает ей вязаный мешочек и мешок с пряжей.

- Сначала пирог, - строго говорит старшая, - устоять невозможно, всё же им пропахло.

- Пирог! - восклицает Вера и бежит к плите. Пирог в самом соку, ни капли и не пригорел. На столе оказывается чайник, сахарница и благоухающий румяный красавец.

Все трое перемазываются горячей сладкой начинкой, обсуждение нового жилища кипит, но не слишком членораздельно. Потому что вкусно же.

Вязание валяется на табуретке.

***

Жена Арсения Петровича вдруг замолкает и смотрит в окно. Виноград, обвивший дом на другой стороне двора, выглядит в темноте, как незнакомое чудовище, а над домом половинка луны освещает продолговатые облака.

- Смотри, - задумчиво говорит жена, - там словно зверь воет на луну.

- Точно, - говорит Арсений Петрович, - как волчья морда.

- А я бы и не заметила, если бы свет не погасили. Красотища.

Арсений Петрович обнимает жену сзади, и она послушно прижимается плечами к его груди.

- Слушай, Сенечка, мы же не выкинули тот бабушкин чайник? - спрашивает жена.

- Я его на антресоль убрал, - признаётся муж.

- Вот молодец. Давай, доставай, чайку попьём. Как хорошо, что хоть плита у нас газовая.

Когда зажигается свет, чай уже заварен, и разлит, а на столе появилась дарёная пациентами коробка конфет, до сего дня припрятанная женой на случай праздника.

***

- Вязание! - вспоминает Скалли, - давай-ка его сюда. - Старшая сестра задумчиво раскачивается с чашкой в кресле-качалке и не интересуется вязанием, а младшая, напротив, страстно хватается за крючок и быстро-быстро вывязывает из зелёной полосы какие-то отростки, не то тентакли, не то веточки.

- Что это за ужас? - возмущается Вера, - такой был аккуратненький мешочек, и на тебе.

- Это не ужас, - возражает младшая, - это ветви. Мешочек твой бы завтра закончился, и все бы заново началось, а с ветвями всё продолжится правильно.

Вера вздыхает и берёт еще кусок пирога. Вообще-то, уже наелась, но будущее и впрямь прерогатива младшенькой. В кармане есть еще один крючок, металлический, Вера ощупью достаёт первые попавшиеся нитки и вяжет яблочный пирог, чай и тихий вечер.

***

Вера почти засыпает на кухонном диванчике - и вдруг оказывается, что вяжет уже старшая. Из тёмно-синего дна мешочка вырастают вниз коричневые, потом красноватые, цвета здешней двери, корешки. А ветви младшенькой покрылись листочками и мелкими оранжевыми финтифлюшками - яблоками, что ли? Веру неудержимо тянет в сон, и старшая усмехается: "Да иди уже поспи по-человечески, Верданди, твоя работа сделана уже дважды".

Вера идёт в свою уютную спальню, обжитую, изголовье кровати завалено книжками, оба стула - шмотками, со светильника свисает вязаный крючком ловец снов, под стеллажом с рукоделием валяются выпавшие оттуда разноцветные клубки. Вера падает на кровать и моментально засыпает.

***
Арсений Петрович принюхивается. О, эта верина выпечка! Полгода назад, на новый год, Вера принесла им пирог, так с тех пор всё время хочется ещё. А жена так не умеет, но зато умеет шарлотку.

- Леночка! А ты не хотела бы, например, шарлотку испечь?

- У нас яблок нет, - оживляется жена, и оказывается, что у неё всё еще ямочки на щеках, - но, если сходишь, я с удовольствием. У меня тоже от вериных запахов голова кругом. Но не набиваться же на угощение, у неё и так гости.

Арсений Петрович возвращается с мешком яблок, и, только отдавая ей мешок, чувствует мимолётное беспокойство, словно ожидая каких-то неприятностей, но каких? Показалось, что Ленка сейчас начнёт на него орать, что не те яблоки принёс - да ну, с чего бы, примерещится же. Конечно, Ленка улыбается, и на кухне уже пахнет ванилью и корицей.

***
- Вот хитрая сестрица! - смеётся младшая, тыкая в почти спрятавшуюся в ветвях мешочка, практически превратившегося в дерево, черно-белую шахматную полоску, - привязала нас к этому дому.

- Ну так мы же ей и отомстили, - улыбается старшая, поднимая вверх свои корешки, - теперь она здесь всегда жила, не отвертится. - Девочки, живущие сегодняшним днём, обязательно во что-нибудь вляпаются, закон природы такой. А ты-то хороша: ну откуда у тебя на Иггдрасиле яблочки?

- Это заявка на будущее, - вздёргивает нос младшая, - всем известно: Вера всегда тут живёт и печёт яблочные пироги. - Она отбирает у сестры мешочек-Иггдрасиль и вывязывает чёрную ветку сестры, клонящуюся вниз, и свою белую ветку, устремлённую вверх. А между ними вяжет из цветного ириса разнообразную, изменчивую, сиюминутную ветку Верданди.

Старшая смотрит на результат и удовлетворённо кивает. Ведомы были миры, связанные недотёпой, себя провязать забывшей, быть вотще переставшей. В мире, лишенном вязальщиц, быть полотну асфальтом. Как хорошо, что мы ошибки не совершали.

Темы от sap: "Так из этого и вяжи" и "Вот и она, пушистая, мягкая, шелковая"

Link | Leave a comment {13} | Share