?

Log in

txt_me

Корпорация «Аксолотль»

Jul. 20th, 2016 | 08:58 am
posted by: kasya in txt_me

Я почти не встречала упоминаний об «Аксолотле» - так, проскочило где-то раз-другой, коротко, скупо, ничего не понятно. Один раз кто-то в блоге написал: «Помогло!», еще через какое-то время – «Шарлатаны!», но без подробностей. Интереса тема не вызвала, ни вопросов не последовало, ни обсуждений. Если не знать, кто и что, – так и не поймешь ничего. Но ведь кто-то же бывал у них, не я же одна?

Хотя я-то как раз попала туда совершенно случайно.

Меня, собственно, туда привел ветер. Ветер и выброшенный полиэтиленовый пакет. Нежно-сиреневый, если это важно.

Я брела вверх по улице Бен-Иегуда в предвечернее время и сосредоточенно думала о Кутике. Так я называю своего старшего брата. Кутик – это его фамилия, переросшая самое себя, поглотившая имя (а так бы он был невыразительным Олегом), ставшая в конечном итоге его вывеской, брендом, судьбой, гербом и полковым знаменем.

У меня-то фамилия другая, потому что у нас разные отцы.

По этой причине я смогла очутиться в Иерусалиме и зажить новой жизнью, а он нет. Закон о возвращении помигал нам своими разноцветными глазами – мне зеленым, ему красным, и вот я тут, а он остался в Киеве и ездил ко мне в гости и я к нему тоже, а потом он там вдруг возьми и сломай глупейшим образом ногу в трех местах (мастер! Горжусь знакомством и родством. Штангу в спортзале уронил прямо на себя, надо же). Лежал теперь в больнице, переломы не срастались, начались какие-то неприятные осложнения, дело затягивалось и приобретало черты опасные, если не безнадежные. Запахло сепсисом, сухоткой, чахоткой, костным туберкулезом, береги руку, Сеня, береги ногу, Кутик, неловкое ты чучело.

И я ничем не могла помочь ему отсюда, из страны развитой хирургии. На лечение тут нужны были большие деньги, и где ж их взять.

Кутик же шутил и был бодр. Затребовал к себе в больницу «Гаргантюа и Пантагрюэля» - того самого, в желтой суперобложке, с иллюстрациями Доре, толстенный любимый наш кирпич. Он намеревался зачитать его до дыр. Похоже, к тому и шло, читать ему не перечитать, на крайней лежа койке у окна.

- Похоже, к тому и идет, - думала я, медленно глядя под ноги, медленно бредя вверх, к перекрестку с улицей Кинг Джордж, на автобус. Или вернуться домой пешком?

Летняя пешеходная Бен-Иегуда голосила и мельтешила, текла и бежала сразу во все стороны. Вот обступили клоуна с сиреневым носом восхищенные дети и никак не захлопнут варежку – у него ходули и литавры и шарики, мама, еще немножко, стой, еще посмотрим; вот орут, как резаные, американские подростки, приехавшие по программе «Таглит»; вот поддельный мексиканец играет шаманские колдовские мелодии своей далекой несуществующей родины, где еще совсем недавно голыми руками рвали сердца у пленников из груди и, ликуя, протягивали добычу богам, - не тогда ли и спустились с небес в ответ эти нечеловеческие звуки? Ох, да он, кажется, настоящий! С таким-то лицом, мечтательным и свирепым, достаточно зафиксировать нужное выражение и потом просто предъявлять себя миру – немножко подыгрывая при этом на флейте.

В углу приткнулся гитарист и тоже что-то наяривает удалое; а вот утром, когда еще было пусто и тихо (а я шла на работу), он играл мелодию из «Ромео и Джульетты», старую, печальную, как если бы они не умерли тогда, а тихо расстались, как-то прожили свои отдельные жизни – и теперь вот встретились и хотели бы обняться, сплести напоследок руки, но не могут, стыдятся прохожих, молча стоят и смотрят куда-то мимо, в окаменевшее горькое лицо своей умершей вместо них любви.

В общем, ничего этого я не видела и не слышала тогда, чужие шум и ликование обтекали меня и мой плотный кокон мыслей о Кутике, и в этом коконе я и двигалась сквозь детей, студентов, туристов, шум и говор столичного центра, такого беспомощного, такого смешного, такого провинциального.

Я думала о Кутике.

Что же делать, думала я, что же делать. Как же спасти мне его.

На углу возле киоска со свежими соками зачем-то повернула направо, в сторону Яффо, уткнулась в непроницаемый монолит японских туристов в красных кепках, потыкалась, не пробилась, повернула назад. Мне никуда и ничего не было нужно, у меня все было, кроме целой ноги моего брата. Чтоб он был мне здоров.

Вернулась на перекресток и двинулась дальше, и тут передо мой появился и заскакал этот пластиковый пакет, гонимый вечерним иерусалимским ветром. В этом месте – как знает любой житель города! – на закате дует всегда особенно сильно, тут какая-то аэродинамическая труба, зимой просто валит с ног. Вот и попал в нее яркий сиреневый выброшенный кем-то шуршащий кусок пластика, вот и решил, что он протуберанец или там, допустим, вакханка молодая, вот и заплясал передо мной.

И я пошла следом. Сначала думала догнать и выбросить, есть у меня в последнее время такая привычка – подбирать под ногами особо вопиющий мусор и транспортировать его до ближайшей помойки, нет же сил смотреть; догнать не получилось, наглый неодухотворенный предмет тихо шелестел и свиристел и уворачивался. Подскакивал в воздух чуть не на метр, описывая сложные пируэты, снова опускался, делал рывок, топтался на месте, поджидая меня.

Свернул на улицу Гиллель, покатился вниз. Упрямый утиль, да ты смеешься надо мной. Ты что, наглый, да? Я двинулась следом. Он перебежал улицу, подлез под выставленную на улицу стойку с одеждой (последняя распродажа! Невероятные цены! Купите, наденьте, начните новую жизнь!), оббежал столики кафе «Гиллель», резко нырнул под арку, уводящую вправо и вниз, в темноту.

Впрочем, мы быстро выскочили опять на свет и оказались в милейшем дворике. Сто раз тут проходила, за газ когда-то платила, а вот не обращала внимания, как же тут хорошо и распрекрасно! Тишина и зелень и ленивые коты на уснувших машинах. Невысокая кирпичная ограда, скорее даже бордюр. Мотоцикл, велосипед, коляска.

Провожатый мой куда-то незаметно делся, как провалился. Заныкался и признаков жизни не подавал.

Я оглянулась.

На стене углового дома висела средних размеров табличка: «Спасение мира». На трех языках - русском, английском и иврите. Ивритская версия несколько отличалась от русской – она гласила «Исправление мира», это известный каббалистический термин. Даже мне известный, а уж я знаю обо всем таком меньше, чем ничего. Английский – уже не помню как там было. Salvation of the World, как-то так.

И стрелка вглубь двора. Я сделала пару шагов. Передо мной была дверь, все происходящее в целом как-то раздражало и тревожило, и пришлось войти.

Спасением мира занимались в небольшой квадратной комнате, залитой теплым рассеянным светом. Два окна выходили в какие-то зеленые заросли; источник света не просматривался. Посреди комнаты стоял стол без малейших признаков офисной оргтехники, за столом сидел юноша и читал толстую книгу.

На юноше была сиреневая майка без рукавов, он был гладко выбрит и имел на голове сложное сооружение из буйных каштановых дредов. Перед столом имелось еще одно посадочное место в виде пошарпанного венского стула - кажется, настоящего. Сбоку на стене располагался развязно исполненный то ли плакат, то ли вывеска: «Корпорация Аксолотль», на трех языках.

Все.

- Здравствуйте, как поживаете? – обратился ко мне этот странный чиновник. Он приятно улыбался и говорил по-русски без всякого акцента, но каким-то образом сразу было понятно, что как минимум еще два языка у него родные, а может оказаться, что и полинезийским владеет свободно и даже сочиняет на нем легкую любовную лирику. Не удивилась бы.

- Драсьте. А вы что тут… вы мир спасаете? – глупо спросила я.

- Никак нет. Отнюдь. Мы не спасаем. Это вы спасаете. Глобально, локально или можно еще фрагментарно. Вы как предпочитаете?

- А. О. Ну. А, вот это. У меня брат, у него нога, хотелось бы починить. Можно?

- Можно.

И он замолчал. Смотрел и улыбался. Я отчего-то вспомнила, как выглядит аксолотль – земноводная личинка, не желающая взрослеть. Вечное дитя, хрупкое, могущее умереть в одночасье, если вдруг кто-то будет настаивать – дескать, пора остепениться, условия изменились, бросай самокат серсо эскимо, поскольку на очереди вино и домино. С аксолотлем так нельзя, он не перенесет нажима, так с самокатом в обнимку и умрет. С покемоном, с воздушным змеем. Знакомьтесь, Питер Пен, тритон. Такой полупрозрачный, с розовыми косичками в разные стороны. Улыбается.

Кстати, «аксолотль» - ацтекское слово, узнали окончание, хвостик? У змея Кетцалькоатля такой же, виноградина, раздавленная языком о верхнее нёбо, тль-тль, хвостом право-влево от удовольствия, потом ныряем обратно – в небо, в воду, домой.

- А что вы… а что надо делать? – я уже плюнула на то, как выгляжу и что можно обо мне подумать, как оценить мой ум, обаяние и блестящие светские манеры. Хотелось только одного – разобраться, что происходит, и по возможности без потерь отвалить.

- А что хотите.

И снова пауза.

Но тут он, кажется, все же решил сжалиться и немножко стал объяснять. Я сумела опуститься на стул, и понимать стало удобнее.

- Вы сами сначала решаете, что должны сделать. Потом вы это делаете. Проверять никто не будет. Гарантировать результат тоже никто не может. только вы сами узнаете, достигнута ли поставленная цель. Ну вот, к примеру, вы можете… Можете решить, что каждый день на рассвете будете стоять на одной ноге пять минут (можно держаться за стенку), а второй рукой тереть себе кончик носа. В течение месяца. Ну это я как пример привожу, чтоб вы поняли, что ничем не ограничены. Можете пойти спеть на площади арию, если хотите. Можете… да что угодно. Придумать новый язык. Изучить какой-нибудь уже существующий. В общем, делайте что хотите. Что? Если не поможет? Ну, можете продлить еще на месяц. Или на год. Нет, сюда приходить уже не надо, все, что нужно, уже сделано. Дальше вы все сами.

Я усердно покивала. Кажется, когнитивные способности мои хоть несколько и притихли, но еще были живы.

- Ладно… ясно. А почему аксолотль?

Тут инструктор по спасению мира поднял свою толстую книгу и развернул ее лицом ко мне. На одной стороне во всю страницу был изображен именно что аксолотль, такой, каким я его помнила по картинкам на сайте National Geografic.

- Видите? Улыбается.

Юноша опять опустил фолиант на столешницу. Тяжелая вещь, однако: я видела, как напряглись его вполне тренированные руки.

Стало понятно, что это все. Как-то я сумела развернуться, произнести небольшие прощальные слова и переступить порог в обратном направлении.

Размышляла я над выбором формата планируемых действий примерно час – пока брела домой, глядя внутрь себя. Решила, что в течение месяца буду делать кое-что (сказать, что именно, не могу, - вы поймете потом, почему). Фантазия тупила и волынила, но я понимала, что это неважно, что это все равно.

И, вернувшись домой, я тут же и приступила. И потом двадцать восемь дней делала это (простенькое) кое-что, а по вечерам в скайпе разговаривала с Кутиком, и у него только и было новостей, что очередная прочитанная в сотый раз глава из Гаргантюа и Пантагрюэля». Способы подтирки, «ну так женитесь – ну так не женитесь», вот это вот все. Что позволяло поддерживать легкий тон и имитировать беззаботность. Но я втайне мрачнела с каждым прошедшим без изменений днем.

Мрачнела, но не отчаивалась.

Не отчаивалась, но боялась, что вот-вот начну.

На двадцать девятый день Кутик сообщил, что ему предложили еще одну операцию и потом курс экспериментального восстановительного препарата (а потом еще, возможно, и применение столь же экспериментального фиксирующего аппарата, но не на данном этапе, позднее). И что он согласился.

- Что за препарат? Хехе. Стандартное укрепляющее, не повредит и ребенку. Приятная смесь из ЛСД, барбитуратов, амфетаминов, транквилизаторов, психоэлеваторов, стимуляторов и других хороших вещей. И самая чуточка мышьяка, чтобы волосы блестели. Помнишь?

Конечно, я помнила. Еще бы я не помнила.

Посмеялись.

Операцию назначили буквально на послезавтра, не хотели тянуть, я вышла на закате посовещаться с самой собой без помех и решила, что продлеваю свое кое-что еще на месяц.

Операция прошла хорошо.

Поправлялся Кутик медленно, но неотвратимо. Я ничего ему, разумеется, не сказала, сама не была ни в чем уверена, но во время очередного сеанса корректировки модуса операнди решила, что продолжу свое кое-что и буду совершать его все время, всегда, всегда, пока шевелюсь. Ну просто чтоб ничего опять не испортилось и не сломалось. А то мало ли. Кто может знать.

Может, климат заодно немного улучшится или там бомба опасная заржавеет, - все польза.

--- Тут можно было бы и закончить, но я решила, что нет, что гештальт не закрыт (а Кутик-то давно поправился уже, рассекал по Крещатику на роликах и велике, ну!). И в этих, значит, неясных целях пошла я проведать Корпорацию, вернувшую мне брата.

Вывески во дворике уже не было – но в Израиле все это быстро происходит: открылись-закрылись, нынче здесь – завтра там, сегодня тут продают кремы Мертвого моря, а завтра постельное белье, а послезавтра шляпки.

Я постучала в дверь, мне открыла тетка в фиолетовом халате, я не удивилась и пошла восвояси, глупо улыбаясь.

С неба мне отвечал тем же золотой закатный аксолотль, пошевеливая розовыми дредами.

*
Тема: chingizid "Самое лучшее лекарство"

Link | Leave a comment {14} | Share

txt_me

дела семейные

Jul. 20th, 2016 | 02:26 am
posted by: krissja in txt_me

Как волновались хозяева замка! Родственники с континента! Как их правильно принять, как их одновременно не напугать и не привлечь чрезмерно, и как вообще себя вести с человеческой роднёй?
Визит родственников в целом прошёл нормально. Правда, кузен Плик иногда, забывшись, начинал квакать, а Мори не согласилась переодеться - и выглядела несколько отстранённо в древнем своём платье, - но тут хозяевам оказалась на руку нынешняя человеческая мода. Маришка, насмотревшись на Мори, аккуратно порвала и распустила чулки, сказав, что теперь тоже будет так ходить, а Грим сфотографировал девушек вместе - и выглядели они сверстницами, несмотря на пятьдесят лет разницы.
Впрочем, по порядку.
Вообще-то семья Гари и семья Бижо не были связаны кровными узами ни в каком из смыслов этого словосочетания. Но однажды дедушка Шу, бродячий дух семьи Гари, влюбился в девушку из семьи Бижо и даже на какое-то время сгустился ради неё в человеческое тело. Любовь их закончилась довольно быстро - что там те восемьдесят лет, - но за это время Гари привыкли хвастаться оригинальностью дедушки Шу и называть Бижо роднёй - сначала в шутку, а потом и нет. Дедушка Шу ещё пару веков время от времени навещал Бижо в память о своей любви, да и вообще от нежности - так что они считали его своим покровителем. Потом большая война, потом ещё одна, Гари почти не выжили, Бижо не выжили вовсе - так думали, пока Грим не получил письмо с континента. Прямой потомок Мари Бижо, прапраправнучки Лили Бижо, той самой красотки, пленившей сердце дедушки Шу, нашёл в семейном архиве преинтереснейшие документы, и решил связаться с Гари.
Удивительно не то, что семейный архив Бижо уцелел в войнах, пожарах и переездах - людям иногда удаётся сохранять и не такие вещи. Удивительно, что Алекс Бижо решился написать Гриму Гари, несмотря на то, что переписка семей велась совершенно открыто и некоторые вычитанные вещи могли любого человека отвратить от желания возобновить общение. Но, возможно, Алекс Бижо не был любым человеком; а, возможно, он думал, что в семействе Гари имена наследуются, и тот Грим, к которому он обращается, совсем не тот же персонаж, с которым так оживлённо переписывалась бабушка его прапрапрабабки.
Получив письмо, Грим задумался. Пока собиралось семейство - кузена Плика высвистывали со дна пруда, куда он ввиду отличной погоды отправился медитировать ещё два дня назад, Мори будили и поднимали наверх, Кари, наоборот, пытались угомонить, а Луку - заинтересовать внешним миром, - Грим молча думал. Бижо ехали в путешествие, и маршрут проложили так, чтобы приехать через неделю и целый день провести в замке. Им хотелось воочию увидеть дальних родственников.
Услышав это, Кари захихикала, и ещё долго не могла успокоиться. Последний раз её видели воочию в день похорон, а после того она пользовалась невидимостью, свойственной призракам, и сгущаться не желала категорически.
Увидеться с внезапно обретёнными родственниками возжелали все. Мори, знавшая семью Бижо только по рассказам старших, хотела собственных впечатлений о настоящей человеческой родне; Крошка Мю жаждала показать детям Бижо - там же есть сейчас дети? а сколько им лет? а как их зовут? - свою коллекцию облаков и ночных кошмаров; Грим с нежностью вспоминал длинные вечерние беседы с потомками Лили Бижо; кузен Плик рассказывал о последней охоте гигантского сома, в которой чуть не погиб Антон Бижо (а сом погиб безвозвратно); однако Гари были уверены, что нынешние Бижо - не совсем те, какие были раньше, ведь люди так недолговечны и так быстро сменяются. Нынешних Бижо не хотелось испугать слишком сразу.
Луку, как всегда, назначили главным информатором - благодаря интернету в частности и своей страсти к письменному слову вообще он либо знал, либо в момент мог узнать о людях всё, что могло потребоваться семейству. Кари решила играть роль "невидимого духа замка" - Гари точно знали, что люди не только верят в привидений, но и немного расстроятся, не обнаружив в таком древнем замке хотя бы парочки. Так что вторым призраком назначили было крошку Мю, недавно пережившую очередную реинкарнацию и ещё не отрастившую себе достаточной телесности; хоть и однозначно видимая, сквозь стены девочка проходила спокойно, а, задумавшись, могла провалиться и сквозь пол - так что время от времени случались неловкости. Но крошка Ми привидением быть отказалась наотрез, пообещав быть внимательнее и при родственниках соблюдать границы. Кузен Плик в целом был вполне похож на человека, волосы - ну а что волосы, сказал Лука, сейчас это модно, вон, люди тоже наматывают на голову и верёвки, и перья, а у Плика чешуя и рыбьи кости, это стиль такой, популярный в некоторых сообществах. Кузена Джошуа сначала расстроили тем, что он никак не сможет познакомиться с новыми Бижу - до перехода в человеческую форму ему оставалось ещё две недели, - но потом он согласился при гостях молчать и сойти за собаку. Ну, почти собаку.
Перед самым приездом Бижо Гари сначала решили было даже украсить замок плакатами и разноцветными надувными шарами - но, поняв, что чувствует по этому поводу дом, отказались от идеи. В конце концов, решили Гари, мы те, кто мы есть; это родственники едут к нам в гости, а не мы к ним, пусть привыкают.
Еду заказали в ближайшей деревне - кузен Джошуа время от времени ужинал в тамошней харчевне, и его аппетит покорил шеф-повара.
В назначенный день все волновались так, что кузена Плика пару раз стошнило, крошка Мю провалилась с чердака в погреба, пролетев дом насквозь - извините извините извините, - а кузен Джошуа ушёл в овчарню - присутствие овец успокаивало его и настраивало на романтический лад. Мори, несмотря на яркое солнце, вылетела встречать гостей - так что о приближении красной машины к замку хозяева знали ещё задолго до того, как "Джуг" въехал в распахнутые ворота.
Гари затаили дыхание. Бижо распахнули двери машины и вышли.
Алекс Бижо - высоченный, почти с Грима ростом, в нелепой гавайской рубашке.
Лиза - наоборот, невысокая, круглолицая, круглоглазая, вся будто составленная из шариков.
Маришка - длинноногий тощий подросток в полосатых чулках, длинной чёрной майке и с такой причёской, рядом с которой даже волосы кузена Плика казались вполне себе обычными.
Реми - мелкий, кругленький, весь в мать.
Напротив них стояли Гари, забывшие дышать.
Грим Гари, высоченный, костлявый, бледный от лунного загара.
Мори, сонная и встрёпанная после полёта, в длинном белом одеянии с прорехами.
Кузен Плик, толстоватый, зеленоволосый, икающий от волнения.
Лука, длинноволосый, круглолобый, в очках с толстенными стёклами - без них он видел слишком много.
Крошка Мю в облике маленькой девочки.
Кузен Джошуа, улыбающийся во всю пасть.
И невидимая Кари.
Они так и стояли бы, глядя друг на друга, если бы Реми не завопил с уверенностью пятилетнего человека, которого никто никогда не обижал:
- Дяааадяааа!
В секунду он повис на шее Грима, и остальные, хохоча, бросились обниматься.
Потом никто не мог вспомнить последовательности событий - вроде бы сначала хозяева показывали гостям сад, и одна только прогулка по угодьям кузена Плика заняла почти час, и, уморившись, все устроились пить лимонад на задней террасе; вроде бы потом гостям грозила прогулка по дому - но девочки (Мори, крошка Мю, Кари и Маришка) ускакали на чердак, откуда долго чем-то грохотали, а кузен Плик увлёк Реми верхом на кузене Джошуа ("хороший пёсик! самый умный пёсик в мире! папа, нам срочно нужен такой же!") осматривать дальние погреба ("а там есть стррррашные вещи? - смотря что ты считаешь страшным, мон анж; вот, например, дядя Лука - он всё про всех знает, и если бы не забывал - был бы самым страшным существом на свете... - нет, Плик, нет, я хочу цепи и решётки и камеру пыток! - нну давай посмотрим, может быть, что и найдём... а просто глубокий тёмный подвал, освещённый чадящими факелами, тебя устроит? - уау! хочу тёмный подвал!"). Вроде бы потом приехал кейтеринг, симпатичный черноусый парень, сын хозяина трактира, - и не успел даже выгрузить еду из машины: коробки, горшочки и большие горшки, полные самой настоящей человеческой еды, по воздуху влетели в дом и чинно проследовали в направлении столовой. Увидев это, Лиза Бижо спросила: "Колдовство?" - получила ответ: "Ну что ты, просто невидимые слуги, очень удобно", - и вздохнула: "Мне бы таких завести". Лука открыл было рот рассказать, что невидимые слуги - часть живого дома, и на континенте никак, никак не удастся завести таких, ведь один только дом прорастал сюда несколько веков, - и смолчал, чтобы не расстраивать кузину.
После ужина - гости отдали должное трапезе, а хозяева отдали дань вежливости, заставив еду исчезнуть со своих тарелок, - Грим Гари и Алекс Бижо удалились на веранду, куда невидимые слуги подали коньяк и кофе. Мужчины сидели в плетёных креслах, закинув ноги на пуфы, курили сигары и созерцали закат. Алекс спросил, действительно ли в последней войне Гари и Бижо сражались на одной стороне, и Грим подтвердил это, "хотя у германцев форма была красивее". Грим спросил, как семье удалось уцелеть - и Алекс рассказал о единственной выжившей, Мари Бижо, о том, как она увозила на континент письма и семейный альбом, и о том, что было после. Грим упрекал себя за то, что не защитил родственников, Алекс отвечал "хорошо, что сами уцелели и дом спасли". Грим молчал о своих утратах - замок в частности и вся семья вообще тяжело пережила гибель близких, - а Алекс ничего не рассказал о том, что кричала по ночам его бабка, просыпаясь от дурного сна.
Когда закат отполыхал, Алекс произнёс:
- Нам пора. Уходить надо тогда, когда хочется побыть ещё немного, - и Грим отметил, что присущая Бижо рассудительность не рассеялась во времени.

Когда замок скрылся за поворотом, Алекс остановил машину и вышел. Пока он снимал гавайку и облачался в привычный сьют, Маришка перебралась на водительское сиденье и придвинула его поближе к рулю.
- Сигару? - спросила Лиза.
- О, спасибо, - выдохнула Маришка.
Мать обернулась к Реми, сын достал из рюкзачка коробку, из неё - одну сигару, провёл пальцем по её кончику - тот отвалился, отрезанный будто лазером. Лиза кивнула "спасибо", взяла брёвнышко у сына, протянула дочери и зажгла маленький язык огня на указательном пальце. Маришка закурила, затянулась, ещё и ещё, набирая в лёгкие дым; мотор завёлся без единого движения ключа, и Реми закричал:
- Папа, давай быстрей, Маришка завелась!
Алекс запрыгнул на заднее сиденье и вытянул ноги.
"Джуг" сорвался с места. Маришка сидела за рулём, высунув в окно левую руку с сигарой, а правой дирижировала в такт мелодии, которую поймал и проигрывал Реми.
- Громче! - распорядилась она, и брат добавил басов, зазвучав, как группа хеви-металла.
К рулю Маришка не прикасалась - ей это было не нужно, "Джуг" слушался взгляда. В принципе, Маришка могла вести машину и с заднего сиденья, ей просто нравилось сидеть впереди - а её отцу комфортнее было там, где можно было вытянуться во весь рост. Вот и сейчас он расслабился - и вытягивался, и вытягивался, пока Лиза не отозвалась с переднего сиденья:
- Дорогой, твои колени у меня подмышкой.
- Прости, дорогая, увлёкся. Тело затекло с отвычки.
- А почему ты не мог расслабиться у дяди Гари? - спросил Реми, не переставая звучать мелодию.
- Они так гордятся своими человеческими родственниками, - улыбнулся Алекс. - Не хотелось их расстраивать. Ничего, будем теперь общаться, мы к ним, они к нам, письма, разговоры - через какое-то время привыкнут.



Темы - Кэтина "выросла среди часов, показывающих пространство, и карт, показывающих время", Varjanis "в нашем дурдоме свои представления о прекрасном", Sap "здесь всегда происходит что-то странное"; а когда увидела _raido "на таможне сказали, что второе сердце и левый мизинец придётся оставить здесь" - поняла, что текст получится :)

Link | Leave a comment {16} | Share

txt_me

Совсем официальное окончательное закрытие семнадцатого блица

Jul. 20th, 2016 | 02:03 am
posted by: chingizid in txt_me

Вот теперь действительно фсё!

Делать даже самый минимальный разбор я на этот раз не буду, вот такое у меня нынче анархическое настроение. И очень хочется, чтобы разбор (всей игры или отдельных текстов) делали и другие игроки, а не только я. Помните, что от дополнительной, необязательной активности у игры отрастает Оттакенный Ресурс.

Ну или хотя бы просто читайте и комментируйте друг друга. И пишите сюда впечатления от игры.

Я же скажу только, что судя по количеству участников и общей интенсивности, мы намутили Нине отличный пирог, даже без моего избыточного цуката здоровенный и нажористый. Всем спасибо до неба, исполняю "Оду к радости" на бис, меня выносят :)

Link | Leave a comment {20} | Share

txt_me

Встреча выпускников

Jul. 20th, 2016 | 01:55 am
posted by: chingizid in txt_me

Когда Юстас вышел на платформу, часы на табло показывали 22:22. Но Юстас не обратил внимания на красивое совпадение, только с лёгкой досадой отметил, что наверняка прибыл раньше всех. Ещё даже темнеть не начало.
«Интересно, - насмешливо подумал он, - откуда я приехал?» Судя по новенькой табличке на ярко-красном вагоне, который он только что покинул, выходило, что из Минска. Ладно, предположим. Пусть так.
Юстас пошёл было к выходу, но сделав несколько шагов, остановился, сообразив, что ему, как и остальным пассажирам предстоит проверка документов. Это было совершенно некстати: с официальными документами у Юстаса не ладилось ещё со студенческих времён. Казалось бы, что может быть проще, чем паспорт? Однако Юстас ухитрялся перепутать не только цвет обложки, но даже размер документа. Не говоря уже о фантасмагорических датах рождения и именах, появлявшихся по его прихоти в соответствующей графе. Гагуумап Быргуран, Ойтоёлки Маняня Трупадируаль, Виндермурмуний Сусипусиански, Клюхтойопи Увертюрингс Дыдымц – эти и другие новаторские находки Юстаса неизменно веселили его друзей, но нервы сотрудников пограничной службы всё-таки следовало поберечь.
Нет уж, ну его к чёрту, - решил Юстас.
Огляделся по сторонам. Народу конечно полно, но все бегом устремились к выходу, чтобы оказаться первыми в очереди на паспортный контроль. Вот и хорошо.
Секунду спустя никакого Юстаса на платформе не было, а порыв тёплого летнего ветра подхватил разноцветный конфетный фантик и понёс его в сторону вокзальной площади, где томились в ожидании клиентов ушлые виленские таксисты.

Бьянка вошла в город пешком, со стороны Утены. Одета она была в алое вечернее платье, состоявшее, в основном, из вырезов и разрезов, однако за спиной у неё болтался большой походный рюкзак, а белокурую голову украшал венок из крупных лиловых чертополохов, сезон цветения которых, строго говоря, ещё не наступил.
Она шла так легко и стремительно, словно была обута в удобные кеды, а не в босоножки на высоченных каблуках. Но факт остаётся фактом: на ногах Бьянки были блестящие ярко-красные босоножки, подходящие скорее для триумфального выступления в стриптиз-клубе, чем для долгих прогулок. Впрочем, приглядевшись, внимательный наблюдатель заметил бы, что идёт она, не касаясь земли.
Однако наблюдателей вокруг не было – ни внимательных, ни рассеянных, вообще никаких. В ночь с воскресенья на понедельник даже центр города почти вымирает, об окраинах нечего и говорить. Очень удачно всё-таки назначили день встречи. Можно не особо тщательно придерживаться правил поведения в населённом пункте и всё равно никого не напугать.

Форнеус вообще никуда не приезжал и не приходил, просто внезапно обнаружил себя в холле какого-то ресторана; так, сходу, и не сообразишь, то ли собрался зайти, то ли наоборот, выйти. Его сомнения разрешил официант, сочувственно сообщивший: «Извините, мы уже закрываемся».
Форнеус равнодушно пожал плечами – дескать, ладно, как скажете. И вышел на улицу, где стояла такая сладкая, тёплая летняя ночь, насквозь пропитанная хмельным ароматом цветущих лип и речных водорослей, что он невольно задался вопросом: почему я так долго сюда не возвращался? Ах, ну да, нам же нельзя.
Ладно, неважно. Главное, что сегодня я здесь.
Покосился на свое отражение в витринном стекле, чуть не расхохотался вслух от неожиданности: ну и вид у меня! Лысый коротышка с оттопыренными ушами, в очках с такими толстыми стёклами, что глаза за ними кажутся бледными кляксами голубого туманного киселя. Настоящий герой-любовник, ничего не скажешь. Умею я всё-таки наряжаться на вечеринки. Как мало кто.

Прежде, чем припарковаться, Сибилла некоторое время внимательно разглядывала синюю табличку с правилами стоянки, наконец сообразила, что изображённые рядом с символическими монетами римские цифры I – VI означают, что по воскресеньям стоянка бесплатная. А сегодня и есть воскресенье. И быть ему воскресеньем ещё примерно полчаса. Не то чтобы это было действительно важно, но Сибилла старалась никогда не нарушать правила по мелочам, тем более, случайно, по недосмотру. Недостойное поведение. Если уж нарушать правила, то осознанно и по крупному. В этом, по крайней мере, есть шик.
Ключ оставила в замке зажигания – если кто-то захочет воспользоваться, на здоровье. Если воришке крупно повезёт, этот роскошный, золотой, как сны Индианы Джонса автомобиль сохранит свою соблазнительную форму аж до рассвета. А во что он превратится потом, - злорадно усмехнулась Сибилла, - даже мне лучше не знать.

Ярко-жёлтый чемодан очень удивился, когда его сняли с транспортёра. Это что вообще творится? Какое наглое похищение! Я не ваш! Я вообще ничей!
Но недоразумение тут же разрешилось, звонкий девичий голос сказал: «Ой! Это не мой. Надо же, я думала, жёлтых больше ни у кого нет».
Но обратно на транспортёр обладательница звонкого голоса чемодан не вернула, просто поставила на пол.
Быть чемоданом, стоящим на полу, оказалось чертовски скучно. Я так не играю! – окончательно обиделась Аглая. Превратилась в полную даму средних лет с двумя увесистыми кошёлками и тяжело, вперевалку пошла к выходу. Конечно, нехорошо проделывать такие фокусы на глазах у посторонних людей. Но, во-первых, им сейчас не до того, пялятся на транспортёры в ожидании своего багажа. А во-вторых, сами виноваты. Не дали мне покататься! – возмущённо думала она.
Кошёлки Аглая бросила прямо у входа в зал прибытия, притворившись, что отошла на минутку, посмотреть автобусное расписание. Удачный элемент выбранного образа, кто бы спорил. Но таскаться с ними по городу – нет уж, увольте! Ещё чего.

Некоторое время Джидду с интересом разглядывал свои руки – большие, как у кузнеца, в чёрных бархатных перчатках. На мизинце левой красовался массивный перстень, роль самоцвета исполняла розовая гранёная пробка от стеклянного графина. Такой отлично выглядел бы на театральной сцене – если, конечно, смотреть откуда-нибудь из ложи, а не из первых рядов.
Впрочем, когда ты пассажир последнего ночного троллейбуса, направляющегося в депо, а одет при этом в атласную пижамную куртку, велосипедные шорты и шляпу пчеловода с сеткой-вуалью, не стоит, наверное, излишне придираться к своим ювелирным украшениям. Как мог, так себя и украсил. Скажите спасибо, что не повесил на шею ожерелье из кроличьих черепов.
Счастье, что троллейбус был совершенно пуст. Или наоборот, досадно? В глубине души Джидду сознавал, что, конечно, второе. Надо же, остался совершенно таким же дураком, каким был в студенческие времена! И вот это как раз почему-то чертовски приятно. Совершенно от себя не ожидал.
Джидду покинул троллейбус на первой же остановке; оглядевшись, понял, что это следовало бы сделать гораздо раньше, отсюда обратно в центр идти и идти. Эх, - вздохнул он, - значит, как всегда, опоздаю. То есть, можно, конечно, стремительно к ним прилететь, но для этого придётся утратить текущий облик, а он уж очень хорош. Обидно, если ребята не увидят мой новый фамильный перстень. Лучше уж опоздать.

***

- Почему Стефан разрешил им устроить вечеринку прямо в кукольном театре, вот чего я никогда не пойму, - сказал Альгирдас.
- Ну а где ещё? – пожала плечами Таня. – В бывшем дворце Огинского отличный подвал , специально оборудованный для развлечения младенцев. Им там самое место.
– Ну тоже правда, - невольно улыбнулся Альгирдас. Но тут же снова нахмурился: - Однако с какой радости присматривать за этой бандой развесёлых наваждений он отправил именно нас? Да ещё и наяву. Вроде бы, ничего ужасного мы с тобой в последнее время не натворили. Наоборот, накрыли шайку отравителей грёз, предотвратили свыше десятка покушений на целостность сознания сновидцев и добились практически стопроцентной эффективности профилактических бесед при транстопографической миграции негативных онейрологических образов , по крайней мере, после Казюкаса ни одного рецидива. А как Большую Весеннюю Охоту провели – до сих пор вспоминать приятно! За такое, по хорошему, внеочередную премию положено выписать, а не дополнительную головную боль.
- Зато потом в отпуск, - мечтательно вздохнула Таня. – Вот прямо завтра, сразу после окончания дежурства – отпуск, прикинь! Крепись, друг. Ты уже придумал, куда поедешь?
- Боюсь, после этого дежурства я уже никуда не поеду. А пойду. Пешком. Сдаваться в психушку.
- Не имеет смысла. Психушка это наша суровая повседневность, в отпуске имеет смысл немного сменить обстановку. Лично у меня три любимые подружки чрезвычайно удачно поселились на трёх разных морях, и я собираюсь навестить всех по очереди. А ты?
- У моего друга дом в Финляндии на берегу озера. А в центре озера остров, на острове ферма, где гонят и продают смородиновое вино. В жизни не пил ничего вкуснее, но важно даже не это, а что выпив бутылку, спишь потом десять часов кряду без единого сновидения. Именно так я и представляю себе настоящий отпуск. Сейчас даже не верится, что послезавтра уже буду там.
- Будешь, куда ты денешься, - пообещала Таня, протягивая напарнику термос с условно горячим кофе. – Да не переживай ты, - добавила она, глядя на его скорбно насупленные брови. – Всё будет нормально, увидишь. Подумаешь, какое великое горе – ежегодная встреча выпускников Граничной Академии Художественных Сновидений. Пережили же мы как-то их выпускной бал.
- Вот именно, «как-то», - язвительно согласился Альгирдас. – А что половина улиц тогда поменялась местами, а потом наотрез отказалась становиться на место, и пришлось спешно перерисовывать все существующие карты города и тайком подменять их везде, включая помойки и рюкзаки уже покинувших город туристов, так это, если тебя послушать, сущие пустяки.
- Да ладно тебе. Не нас же с тобой заставят всё перечерчивать. И подменять, в случае чего, отправят молодёжь.
И помолчав, мечтательно добавила:
- А то я бы, пожалуй, такое нарисовала, что чем исправлять, проще дружно уйти из города, забрав с собой кошек, детей, воробьёв и герани, и больше никогда не вспоминать, что на этом месте когда-то был населённый пункт.
- Иногда, - усмехнулся Альгирдас, - ты рассуждаешь так, словно сама училась в этой чёртовой художественной академии.
- На самом деле, я бы очень хотела, - призналась Таня. – Но начальство говорит, таких, как я туда не принимают. В смысле, настолько людей.

***

- Это сколько же лет мы не виделись с прошлого года? – взволнованно спрашивает Сибилла. Она вообще довольно сентиментальна, хотя глядя на любое из её проявлений, не заподозришь. – Нет, правда, сколько? Я давным-давно сбилась со счёта. Сто? Двадцать восемь? Шесть?
- Мне кажется, семнадцать, - отвечает Юстас, зачем-то поглядев на часы.
- Всего-то четыре года, - пожимает плечами Аглая. - Не о чем говорить.
- То ли семь то ли восемь, - неуверенно хмурится Бьянка.
- Одиннадцать, - говорит лысый коротышка, в которого зачем-то превратился красавчик Форнеус.
- А по моим подсчётам выходит ровно тридцать, день в день, - улыбается Джидду. – Годы - это, конечно, субъективно; лично я всегда жадничал, старался прожить целую весну, а то и две подряд за какую-нибудь неделю, но насчёт того, что день в день, зуб даю. Выпускной тоже был перед самым солнцестоянием, с девятнадцатого на двадцатое, только тогда получилось с пятницы на субботу. И весь город тоже гулял, как будто бы в нашу честь, благо погода удалась не хуже сегодняшней. Я почему, собственно, точно помню: мне так понравилась эта наша последняя вечеринка, что не меньше тысячи раз её проживал. И наверное именно поэтому не особо страдал от невозможности с вами повидаться: мне хватало воскрешённых воспоминаний. Но теперь вижу вас наяву – насколько это вообще возможно - и сразу ясно, как себя ни обманывай, а лицом к лицу несравнимо слаще.
- Ничего себе, тридцать лет за какой-то несчастный год! – восхищённо вздыхает Бьянка. – Да, ты и правда жадина!
- Ну и как, я с тех пор не слишком изменилась? – кокетливо спрашивает Аглая.
- До полной неузнаваемости, - притворно вздыхает Джидду. – За это время у тебя стало на три головы меньше, а той, что осталась, не хватает зазубренных клыков. В них таилось столько очарования!
- Ах ты засранец!.. – хохочет Аглая, грозит ему кулаком, но вместо того, чтобы драться, виснет на его шее. – Как же я всё-таки по тебе соскучилась! – признаётся она.
- А по мне? – возмущённым нестройным хором спрашивают остальные четверо.
- Ну а как вы думаете? – спрашивает Аглая. И становится густым предрассветным туманом, сиреневым от внезапно нахлынувших чувств.
На самом деле, туман – одна из самых удобных форм для дружеской встречи. Благо обнять за один присест он способен сколько угодно народу, даже если каждый из обнимаемых сам по себе вполне бесконечное существо.

***

- Ну вот, пожалуйста, - сварливо сказал Альгирдас. – Полночь едва миновала, то есть, нажраться до утраты рассудка они там вряд ли успели, даже если каждый заливал в сотню глоток сразу, а город уже окутан сиреневым туманом, небо над нами зелёное, стены домов, по крайней мере, здесь, на Арклю стали совершенно прозрачными, а земля у нас под ногами горит. В смысле, под нашими колёсами. Хорошо хоть палёной резиной пока не воняет, но это, боюсь, только вопрос времени. Эти красавцы обожают имитировать полную достоверность, воздействуя на все чувства сразу, у них в Академии это считается особым шиком. А нам с этим шиком жить.
- Да ладно тебе, - улыбнулась Таня. – Земля не горит, а просто временно покраснела, нашим булыжникам это только на пользу, и старые стены тоже любят казаться прозрачными, пусть наслаждаются, дольше потом простоят. А туман так и вовсе в порядке вещей, обычное природное явление.
- Обычное, - кивнул её напарник. – Что может быть обычней сиреневого тумана, который вот прямо сейчас у нас на глазах принимает форму гигантского спрута, чьи щупальца, между прочим, видны не только нам и успевшим крепко уснуть, но и бодрствующим горожанам. По крайней мере, на ближайших улицах. И, кстати, на Ратушной площади. А там всегда кто-нибудь да гуляет, даже в ночь с воскресенья на понедельник. Наверняка.
- Вот бедняги! Значит будут теперь славить пришествие Ктулху, - расхохоталась Таня. – А сколько убедительо мутных фотографий нащёлкают телефонами! Заранее страшно за Инстаграм.
- Тебе бы всё ржать.
- Ты прав, мне бы – да! Такое уж у меня сейчас настроение. И не только у меня, а во всём этом сновидении, общем для Старого города, в центре которого после долгой разлуки встретились весёлые друзья, чтобы вместе владеть этим миром до самого утра, а там хоть трава не расти. Удивительно, кстати, что ты не ощущаешь их радости. Обычно ты даже более чуткий, чем я.
- Да всё я ощущаю, - почти сердито сказал Альгирдас. – Отличное настроение, ты права. Будь у меня сегодня выходной, я бы непременно постарался оказаться где-нибудь поблизости от этой их вечеринки, что ж я, дурак – удовольствие упускать? Но пока мы с тобой на дежурстве, нам не следует подпадать под чужое влияние, даже настолько благотворное. Это, как минимум, непрофессионально. И помешает быстро отреагировать, если ситуация выйдет из-под контроля. А почему, как ты думаешь, я так недоволен, что начальство нас припахало на это дежурство? Вот именно поэтому, да.
- Ой, а ведь ты совершенно прав! Невовремя я расслабилась.
Некоторое время Альгирдас снисходительно взирал на Танины попытки взять себя в руки. В смысле, срочно перестать ощущать себя счастливой и всемогущей, и влюблённой в этот смешной осьминогообразный туман, чьи щупальца ласково обнимают храмовые колокольни, и во всё остальное, и во всех остальных, живых и когда-то живших, настоящих и выдуманных, а особенно, конечно, в виновников торжества.
Наконец он сказал:
- Да ладно тебе, брось, не старайся. Веселись, пока можно. Если что-то пойдёт не так, этим красавцам непременно приснится, что я вылил тебе на голову ведро ледяной воды. Уж на этот трюк моего мастерства всегда худо-бедно хватало.
- Ух какой ты грозный! – восхитилась Таня. - Настоящий мастер ночного кошмара. Вот что значит старая школа!
- Что да, то да.

***

- У меня с собой бутылка шампанского, - говорит Форнеус. – И я не вижу ни одной мало-мальски веской причины не открыть её прямо сейчас. Эй, девчонки, вы что-то совсем разошлись. А ну быстро превращайтесь во что-нибудь плотное. С руками, щупальцами, клешнями, или чем вы там собираетесь держать бокалы. И хоть с каким-нибудь условно ротовым отверстием, чтобы пить.
- Да почему же «условно»? – возмущается Бьянка. – Эй, красавчик, посмотри на меня! Вот эти нежные губы, созданные для поцелуев, ты сейчас назвал «условно ротовым отверстием»? Анафема тебе, стыд и позор!
- Прости дорогая. Но у меня есть смягчающее обстоятельство: всего пять секунд назад ты выглядела, как гигантская сосулька, слегка подтаявшая – надеюсь, от невыносимой любви ко всем присутствующим, а не просто от летней жары.
- Ну, - смущённо потупившись, признаётся Бьянка, - не без того.
И принимает из его рук бокал.
- Сибилла, детка, - строго говорит Форнеус, - ты, конечно, самая прекрасная в мире огненная спираль. Уж сколько я их на своём веку перевидал, а с тобой ни одна не сравнится. Но меня мучает опасение, что в такой форме тебе будет довольно затруднительно сделать хотя бы глоток.
- Кто спираль? Я спираль?! – с деланным возмущением переспрашивает Сибилла. – Ты на меня не наговаривай, я девица порядочная, не какой-нибудь легкомысленный завиток.
И поправляет рыжий завиток у виска таким знакомым жестом, что у Юстаса замирает сердце.
- Объясни мне, Си-Би, как я жил без тебя все эти годы? Весь этот бесконечный год? – говорит он.
- Как? Наотмашь, стремглав, впопыхах, кисло-сладко, впритык, враскоряку, слегка, безответственно, молча, шатаясь, дальше придумывай сам!
Сибилла смеётся, но губы её дрожат от нежности, а глаза подозрительно блестят.
- Все мы как-то друг без друга жили, - вздыхает Аглая. – И не то чтобы лично я не старалась это изменить. Но ничего не вышло. Нам не врали, когда предупреждали: после выпуска получится видеться только на специально назначенных встречах, только в этом городе, только летом, только в самую короткую ночь... вернее, за день до самой короткой ночи, но я бы не сказала, что это существенное послабление. Так зачем-то надо, ничего не поделаешь. Суров закон, но... В общем, он дура. Набитая, как по мне.
- Дура дурой, но больше одного специально обученного созидателя сновидений ни одна территория радиусом меньше тысячи километров долго не выдержит, - напоминает ей Джидду. – Рассыплется, сотрётся из собственной памяти, потеряет себя, и жизнь там станет невыносимой даже для нас самих. Только этот город с нами более-менее справляется, да и то изредка. Раз в человеческий год.
- Ну, справедливости ради, пока мы тут учились, он каждый день превосходно справлялся, - говорит Бьянка. – Как-то не рассыпался, не стирался и не забывал. И наша жизнь становилась невыносимой только накануне экзаменов, да и то не на самом деле, это же просто такая студенческая игра: все делают вид, будто ничего не знают, ужасно волнуются, пишут шпаргалки и не спят ночами, хотя заранее ясно, что все будет отлично, из нашей Академии ещё никто никого никогда не отчислял.
- Однако меня же действительно чуть не выперли, когда я три раза подряд завалил имитацию письменного документа, - вспоминает Юстас. – По крайней мере, вполне убедительно грозили отчислением. Если бы Си-Би меня не натаскала, ни за что бы не сдал. Честно говоря, до сих пор толком не научился. Мой последний шедевр - паспорт республики Коми оранжевого цвета, формата примерно А3. Счастье, что по мгновенному исчезновению у меня стабильно были «десятки»; надеюсь, тот горемычный пограничник просто решил, что ему пора в отпуск, с кем не бывает, переработал, устал.
- Но на кой тебе сдалось переться с паспортом через какую-то там границу? – изумлённо спрашивает Аглая.
- Ну как тебе сказать. Так-то, по идее, действительно никакого смысла. Просто я люблю романтические приключения в духе «совсем как настоящий человек».
- «Настоящий человек» в твоём исполнении - это должно быть незабываемое зрелище, - одобрительно говорит Форнеус. – Я тебя обожаю; впрочем, ты в курсе.
И вручает ему бокал.

***

- Скучаете? – приветливо спросил Стефан. – Вас можно понять, полноценным дебошем происходящее пока не назовёшь.
Не дожидаясь приглашения, распахнул дверь патрульного автомобиля и уселся на заднее сидение.
Ну надо же, совесть у начальства оказывается всё-таки есть, - подумал Альгирдас. – Не бросил нас наедине с огненной лавой, которая теперь считается мостовой, под этим треугольным газированным северным небом, кислым, как жёлтый лимон, на этом мятом колючем льняном ветру, с этим хрустальным смехом, который переполняет тело, с печалью обо всём несбывшемся у всего человечества сразу, со сладким мучительным обещанием неизвестно чего – когда-нибудь, не сейчас.
А вслух проворчал:
- Если это ещё не полноценный дебош, страшно подумать, чего ты от них ожидаешь.
- Они такие милые, - улыбнулась Таня. – Трогательные и забавные. Беззаботные, как дети на ярмарке, где даже небо – огромный, хоть и недосягаемый леденец. Отчаянно нежные и очень счастливые. И соскучились друг без друга так, словно не виделись целую сотню лет. Тоже мне страшные сны.
- Да почему же именно страшные? – удивился Стефан. – Странные – да, согласен. Их работа - удивлять. Зачем бы нашей Академии специально обучать кошмары? Какой от них прок? Со страхами человеческое подсознание обычно само справляется на отлично, запугивает себя так, что добрую половину так называемых спонтанных самостоятельных сновидений лично я предпочёл бы никогда не досматривать до конца. Зато удивить себя хотя бы во сне мало кому по плечу. В этом деле людям нужны помощники. То есть, выпускники нашей Художественной Академии. Их именно этому и учили: выбивать из колеи, смущать, поражать воображение, кружить головы и давать надежду на нечто неизъяснимое, но бесконечно важное, хотя, конечно, вряд ли возможное. С другой стороны, мне ли не знать, иногда невозможное вдруг оказывается единственной реальностью, данной нам в ощущениях. Хорошие специалисты ещё и не до такого цугундера доведут.
- Так-то оно так, - согласился Альгирдас. – А всё-таки их выпускные балы – сущее наказание. Счастье ещё, что случаются только раз в девять лет. Но ежегодные встречи выпускников – это, по моему, перебор. Раньше такого не было. Кто им вообще разрешил?
- Да я и разрешил, кто же ещё. По настоятельной просьбе педагогического коллектива и других заинтересованных лиц. Чрезвычайно, надо сказать, заинтересованных. Чуть предпоследнюю душу из меня не вытрясли, требуя позволить этому выпуску ежегодные встречи. Впрочем, не то чтобы я особо сопротивлялся. Сам понимаю, иначе нельзя. Ребятам и правда необходимо хотя бы изредка встречаться друг с другом. И где, если не у нас.
- А почему именно им? – оживилась Таня. – Что с ними не так?
- Да можно сказать, вообще всё не так. Самый необычный набор за всю историю нашей Художественной Академии, где с момента основания учились эфирные духи, истосковавшиеся по возможности иметь хоть какую-то форму; вымыслы, мечтающие воплотиться; закончившиеся ураганы, не желающие размениваться на сквозняки; неудачные пророчества, фрустрированные невозможностью сбыться; отражения ангелов, застрявшие в зеркалах, но сумевшие выбраться на волю; раскаявшиеся суккубы, внезапно проникшиеся идеей общественной пользы, и прочие существа, для которых морочить людей в сновидениях – вполне естественное дело. Надо только отработать несколько тысяч новых приёмов, ознакомиться с техникой безопасности, накопить побольше разнообразного опыта под присмотром преподавателей и набраться свежих идей.
- А эти? – нетерпеливо спросила Таня.
- Даже не знаю, как сформулировать, чтобы не сбить вас с толку. Скажем так, все они слишком рано осиротевшие вымышленные друзья.
- Чьи?!
- Чьи, это, на самом деле, уже совершенно неважно. Говорю же, ребята рано осиротели. В смысле, выдумавшие их мечтатели умерли – кто в детстве, кто в ранней юности. Дело, конечно, не в этом, многие люди умирают, не достигнув зрелого возраста. И некоторые из них успевают сочинить себе целую кучу друзей, это довольно распространённое хобби. Но мало кто вкладывает в свои фантазии столько силы и страсти, что они становятся почти материальны. И уж точно одухотворены, в этом смысле с ними, честно говоря, трудно сравниться. Эти существа рождены любовью, граничащей с бесконечным отчаянием. Можно сказать, созданы для любви – в данном случае это, как вы понимаете, совсем не метафора. После смерти своих создателей ребята не просто остались в одиночестве, но и лишились единственного смысла своего существования, который состоит в том, чтобы быть самым близким другом, бесконечно любить, отчаянно дорожить.
- Боже, - ахнула Таня, прижав ладони к щекам.
Её напарник отвернулся к окну в надежде, что хотя бы его затылок выглядит более-менее невозмутимо. С лицом-то, ясно, совсем беда.
- Да ладно вам, - сказал Стефан. – Сами видите, всё закончилось хорошо. Но начиналось конечно – хуже не придумаешь. Бедняги совсем свихнулись от горя, одиночества и полной невозможности умереть. И вдруг выяснилось, что это не только их проблема, а наша общая. Их настроение уже тогда, задолго до обучения обладало достаточной силой, чтобы влиять на город. Не то чтобы все виленские обыватели сутками напролёт оплакивали бессмысленность своего существования, но на пару тысяч лютых депрессий эти красавцы нам статистику ухудшили. И тогда мне пришлось выходить на охоту. Теперь-то смешно вспоминать: приготовился к встрече с новым неведомым злом, а когда увидел виновников наших бед, чуть не прослезился. Какое уж там зло, просто самые одинокие дети во Вселенной. Но пока я раздумывал: что с ними теперь делать, куда девать, как облегчить их боль, разрушительную для всего остального мира, они успели найти выход самостоятельно. В смысле, обрести друг друга. Строго говоря, это было вполне неизбежно: камера предварительного заключения для овеществлённых наваждений у нас всего одна. И уже к утру в этой камере сидели не изнывающие от тоски сироты, а компания влюблённых друг в дружку лю... Нет, конечно же, не людей, а явлений природы, не поддающихся точной классификации. Оставалось придумать, как бы приставить их к делу, которое, если повезёт, станет для них новым смыслом. Таким, чтобы мог заполнить и очень короткую, и бесконечную жизнь – никто пока точно не знает, насколько долог век подобных существ. К счастью, руководство Академии Художественных Сновидений загорелось идеей набрать такой... специфический курс. По их словам, отлично получилось, один из лучших выпусков за всю историю; к последнему курсу ребята даже дебоширить научились, а этого от них никто особо не ждал. Но, в отличие от других выпускников, которые, получив дипломы, разлетаются по свету, даже не всплакнув напоследок, эти ребята очень привязаны друг к другу и, конечно, тоскуют в разлуке. Это их уязвимое место. Всё-таки они изначально созданы для любви. Пришлось это учесть и пойти им навстречу: разрешить ежегодные вечеринки. Впрочем, сейчас я понимаю, что это скорее выгодная сделка, чем благотворительность. Городу их любовь и радость только на пользу. Достаточно посмотреть, как всё у нас изменилось за последние десять лет.
- Именно десять? – переспросил Альгирдас.
- Ну да. С начала их учёбы.
- Да, пожалуй, всё сходится.
- Ещё как сходится, - подтвердила Таня.
И они умиротворённо замолчали, наблюдая, как печные трубы тянутся ввысь, принимая форму деревьев, и вот уже над городом шумит листвой, дрожит, трепещет, переливается всеми цветами радуги косой, кривой, словно бы наспех, неумелой детской рукой нарисованный, но, вне всяких сомнений, не какой-нибудь, а именно райский сад.
- Однако рисунку их, похоже, так и не научили, - наконец усмехнулся Альгирдас. – А ведь, по идее, профильный предмет.
- Это в обычной Художественной Академии он профильный, - напомнил ему начальник. – А у наших просто короткий спецкурс; кажется, даже не обязательный к посещению. Возможно, напрасно, ты прав.

***

- Ты лей, я скажу, когда хватит, - хохочет Аглая.
Форнеус уже добрые пять минут льёт шампанское в подставленный ею бокал, щедро, толстой струёй, но несмотря на его старания, бокал по-прежнему пуст, а бутылка полна примерно на четверть. Однако Форнеус, конечно, сохраняет полную невозмутимость, такой ерундой его не проймёшь.
Аглае всегда очень нравился голубоглазый щеголь Форнеус, поэтому она любила его меньше, чем остальных сокурсников, обычное дело, чрезмерное восхищение всегда мешает любви. Но нынче ночью он явился на встречу нелепым лысым коротышкой в очках, форменным олухом царя небесного, и Аглаю наконец отпустило. Любить такого Форнеуса оказалось легко и приятно, и теперь Аглая дразнит и задирает его, стараясь наверстать упущенное, а он совершенно не возражает, наоборот, радуется, что всё наконец встало на место, говорит себе: ясно теперь, для кого я так по-дурацки вырядился на вечеринку, зачем мне этот костюм.

- ...такой крутой чувак оказался, - рассказывает Джидду. – Когда я впервые ему приснился, сразу меня вычислил, хотя я в тот момент был скорее местом действия, чем персонажем, чем-то вроде заброшенного города в джунглях, почему-то выглядевших как степь. Но он тут же сказал: «Ага, наконец-то в моих снах объявился кто-то посторонний». Я так растерялся, что обрадовался уже потом, задним числом, сообразив, что у меня завёлся новый приятель. Это же большая редкость среди сновидцев – люди, способные с нами дружить, или хотя бы просто поддерживать разговор. А я, сами знаете, и до этого жаден безмерно. В смысле, до задушевных разговоров и новых знакомств.
- И до новых романов, - подмигивает ему Сибилла.
- Да, конечно, - легко соглашается тот. – Роман – естественное продолжение приятного знакомства. И довольно веский повод поговорить!

- Этому фанту показать нам своё подлинное лицо, - говорит Бьянка.
Фантом оказывается паспорт Юстаса, полосатый, как тельняшка, узкий и вытянутый, зато толстый, как два тома «Войны и мира». Хорошо, что не стал показывать его пограничникам, а для игры в фанты в самый раз.
Присутствующие растерянно переглядываются. Довольно неудачная шутка. Бьянку иногда заносит, к этому вроде бы все привыкли, но «подлинное лицо» это всё-таки перебор.
Но Юстас разряжает обстановку.
- Подлинное! Ну ты даёшь! - смеётся он. – Если бы оно у меня когда-нибудь было, я бы первым делом постарался его забыть.
- Конечно, ты постарался, - соглашается Бьянка. – И всё у тебя получилось. Извини, что спросила. Просто иногда натурально умираю от любопытства: какой ты на самом деле? Ну, в смысле, каким ты когда-то был? И я, и все остальные.
- Вряд ли это действительно так уж интересно, - примирительно говорит Джидду. – Лично я, докопавшись до самых потаённых глубин своей памяти, ничего увлекательного там не обнаружил. Только боль. Очень много боли. А боль кажется забавным ощущением только первые две секунды. Дальше уже не то.

- С детьми проще всего, - говорит Сибилла.
И все дружно кивают: ещё бы! Одно удовольствие иметь дело с детьми.
- Так вот, - продолжает Сибилла, - я придумала, как поступать со взрослыми. Очень простой лайфхак, но я до сих пор не слышала, чтобы кто-нибудь это делал, поэтому рассказываю, учитесь, пока жива. Если взрослому снится, что он снова ребёнок, он и ведёт себя потом соответственно. Вообще без малейшей фальши, как будто иначе нельзя. Практически из любого взрослого можно сделать идеального компаньона; до сих пор мне встретилось всего два исключения, но оно и понятно: первый с рождения болен, а второй, как выяснилось, вообще не очень-то человек. Но очень умело замаскированный, я до последнего момента не заподозрила подвоха.
- Боже, но кто же тогда? – смеётся Форнеус.
- До сих пор понятия не имею. Мы очень быстро расстались. Сразу после того, как оно поняло, что не ест таких, как я. Это было очень воодушевляющее открытие! До сих пор рада, что пронесло.

- Пока вы, зануды, кудахчете о работе, у меня в кастрюле закипает крепчайший весенний дождь семилетней выдержки, - говорит Джидду. – Ну что вы так смотрите, разве забыли, что мы пили в честь окончания третьего курса? Так вот, этот точно такой же, только шотландский. Тамошние горцы знают толк в пьяных дождях.
Ответом ему становится общий восхищённый вздох. И звон поспешно подставленных кружек.

***

- О. Вот теперь они наконец-то ведут себя, как нормальные люди, а не какая-нибудь прогрессивная мистическая молодёжь, - ухмыльнулся Альгирдас. – Нажрались и песни орут. Хорошо хоть «Оду к радости», а не «Ой, мороз-мороз».
- Страшно даже подумать, к чему бы это могло привести в июне, - подхватила Таня.
- Да ладно вам, - сказал Стефан. – Не настолько мы олухи, чтобы заблаговременно не принять меры безопасности. «Оду к радости» с ними перед выпускным специально разучивали, предварительно подпоив за казённый счёт. Столько раз заставили повторить, что натурально выработали условный рефлекс. Теперь эти красавцы чуть только примут на грудь, сразу заводят: «Всё, что в мире обитает, вечной дружбе присягай!» По-моему, неплохое техническое задание для окружающей реальности. Не то чтобы я особо верил в настолько лёгкий успех, но чем чёрт не шутит, вдруг нас всех однажды проймёт?

___________________

Наряжать эту компанию и украшать окружающий её мир мне помогли:
garrido_a - "В очках и лысый, настоящий герой-любовник", "Черные бархатные перчатки и перстень с огромной стекляшкой", "Венок из чертополоха"
kattrend - "Золотая тачка, золотая тучка, человек со столом на голове" (только пришлось обойтись одной тачкой) и "Нормальная июльская погода: голубое небо, желтое солнце, в небе - чёрный осьминог" (только опять же, погода июньская и осьминог не то чтобы чёрный)
silver_mew - "с изнанки он нежно-сиреневого цвета"

А занять их делом и разговорами:
a_str - "пожалуйста, не пойте все разом"
rezoner - "Мы не виделись тридцать лет. Я изменилась?"
varjanis - "В нашем дурдоме свои представления о прекрасном", "Лей, я скажу, когда хватит"
sap - "А разве от этого может быть плохо?"

Прошу считать этот рассказ цукатом на Нинином именинном пироге. То есть, пусть моим подарком тебе, дорогой друг, будет избыток. Всё остальное нарисуем или игнорируем :)

Link | Leave a comment {15} | Share

txt_me

Буквально пары минут не хватило нам до идеального финиша

Jul. 20th, 2016 | 12:09 am
posted by: chingizid in txt_me

Но все чуть-чуть опоздавшие предупредили меня заранее, так что опоздание не считается. Поэтому - ЕСТЬ ИГРА!

Тем не менее, я сейчас дописываю второй за эту игру текст и, злоупотребляя властью ведущего, разрешаю себе выложить его ещё где-нибудь через час-полтора-два, под тэгом блиц-17, а не "между играми", чтобы Нине досталась ещё одна розочка на пирог :)

Link | Leave a comment {7} | Share

txt_me

Сколько всего мы нашли

Jul. 20th, 2016 | 12:06 am
posted by: varjanis in txt_me

Пока Маркус стажировался, шеф водил его в основном ночами.

- По ночам тихо, ничего не мешает. Почти не шумят машины, трамваи, народу на улицах почти нет. Пьяные разве что орут иногда, но с этим ты, я думаю, справишься - их нетрудно отфильтровать. Только что неприятно, но, слушай, должны же у работы быть хоть какие-то минусы. А то тебе, я смотрю, слишком легко живётся.

Измотанный ночными бдениями Маркус бросал на шефа выразительные взгляды, но молчал: работа ему нравилась, а со сменой режима, тем более временной, он уж как-нибудь уживётся. Потом, после стажировки, работать он будет в основном днём. «А вернее, по обстоятельствам», - лучезарно улыбался шеф, рассказывая, как у них всё устроено. «То есть круглосуточно, - мысленно закончил за него Маркус. - Ай, ладно, там разберёмся».

- Выбирай тихие дворы. Такие, знаешь, уютные, зелёные, с детскими площадками и скамейками. Поближе к центру, в таких встречаются не только местные, но и всякие бродяги-романтики – эти вообще самый лучший улов, даже делать почти ничего не надо, знай себе записывай поточнее.

Шеф садится на низкий заборчик, достаёт из наплечной сумки переносной приёмник и ставит его себе на колени. Втыкает в специальное гнездо провод наушников, вытягивает антенну, выставляет частоту и начинает медленно вертеть колесо настройки. Вспоминает про Маркуса, протягивает ему один из наушников-капелек:

- На, - и продолжает самозабвенно шерстить эфир.


- Первое время он тебе вообще ничего делать не даст, - предупреждала Марина, главный дизайнер конторы, а по совместительству секретарь, психолог и младшая сестра шефа. – Так давно не был на полевой работе, что, пока не наиграется, будет поучать тебя и всё делать сам.

***Collapse )



__________________________

Сыграли темы: "Сколько всего мы нашли на том берегу" от chingizid и "Всё собрано, можно начинать раскладывать" от a_str.

Link | Leave a comment {12} | Share

txt_me

Jul. 20th, 2016 | 12:03 am
posted by: a_str in txt_me

Все не как у людей, как у меня может быть как у людей, я не знаю, как у них там что, даром что вижу их на каждом шагу. Две руки, две ноги, глаза на месте, место постоянно мокрое - вот и все мое сходство.
Знаешь, как я к тебе ехала в первый раз? Не к тебе. Все нормальные люди едут к тебе, так и говорят - еду к морю. В отпуск. Люди говорят удивительные вещи. В отпуск. В отпуск - это чтобы отпустило, чтобы перестало, чтобы хоть на какое-то время больше не болело, как можно к тебе - и в отпуск, у меня все переворачивается, когда я вижу тебя, самый первый промельк, когда спускаешься от перевала, троллейбус ползет два часа или больше, рогатая улитка вползает на склон, долго-долго ползет, в брюхе полно пассажиров с детьми, чемоданами и кукурузными палочками, дети плачут о жары и визжат в предвкушении, прямо в троллейбусе начинают надувать свои матрасы, круги с утиными головами, надувают изо всех сил, брюхо набивается до отказа, распухает, и уже даже головы не повернуть, и сидишь, уткнувшись носом в стекло, и ждешь, и когда улитка начинает ползти с горы вниз, покачивая усами и кружа по серпантину шоссе как по собственному затвердевшему следу, вот тогда все несется навстречу быстрее и быстрее, пока не появляется на повороте первый синий промельк, и вот тогда все внутри скручивается, натягивается и расширяется, как круг с утиной головой, того и гляди - лопнет. А они говорят - в отпуск.
Я не ехала к тебе, я бежала. Был февраль, я только закончила школу, в институт не прошла, приткнулась разом на какие-то курсы и какую-то работу - книги, библиотека, пыльные халаты, сплетни взрослых теток. Выходишь из дому - темно и холодно, возвращаешься домой - темно и холодно. Одно было счастье - корешки на полках, миллионы корешков.
Дурная была история, темная. Так я и не поняла, что у них там тогда случилось - то ли недостача, то ли вандализм, так или иначе, списали на меня, восемнадцати еще нет, что там с этой пигалицей сделают. Мягко журили, как у завуча в кабинете - "ну вы же понимаете, больше некому, как же вы так, деточка, это же невосполнимые фонды", - а я стояла и понимала, что у меня кружится голова, что больше всего на свете мне хочется взорваться, превратиться в жидкий огонь и пожрать их всех вместе с их газетным и журнальным фондом, и что я этого никогда не сделаю, потому что не умею. К вечеру на курсах я была уже так хороша, что пришла в себя у Лерки, она потом говорила, что просто сгребла меня после вечерних пар в охапку и увезла к себе, ночью было тридцать девять с лишним, ее бабушка звонила моим, потом сказала: подойди, поговори. Я подошла, ничего не соображая, услышала мамин голос, говоривший "дрянь, меня обещают засудить, дрянь!", а когда очнулась, слышала, как леркина бабушка кричит в телефон "сердца у вас нет, она лежит без памяти!" и как Лерка страшным шепотом повторяет "баб, не надо, ты что, не надо так!"
Лерка потом говорила, что никогда в жизни не слышала, чтобы бабушка так кричала.
А через три дня она сказала: "Поедешь со мной в Крым. У меня каникулы, я еду к друзьям, поедешь со мной." И мы поехали. Не то чтобы у меня были какие-то другие варианты.
Вот это было в настоящий отпуск, в феврале, в полупустом поезде, на пустые пляжи, к черным кипарисам и белым фонарям. Я ехала лишь бы ехать, лишь бы происходило хоть что-нибудь, кроме узла в животе, неподвижного и неподъемного, черного, как питерский февраль, горячего, как подошва старого утюга без реостата. Я просто бежала, бежала и бежала, пока не добежала до самого края.
Знаешь, каким ты был? Ты был черным до самого края мира. И только у самой кромки, там, где блестела белая пена, шевелилось тяжелое, темно-зеленое живое стекло, и это было как граница, узкая кружевная полоса между пляжем и бесконечной тьмой. Я сидела на мелкой гальке, зарывала в нее пальцы в такт прибою, и это было мое единственное шевеление у самой кромки. Мы оба были на том берегу, ты и я, неподвижные, едва шевелясь на самой кромке, и так было всю ночь, пока свет не разделил тебя на море и небо, а меня - на меня и очень замерзшую девочку.
Все как у тебя, все не как у людей. Когда уезжала в Европу, думала, что еду к готическим шпилям и узким улицам, а оказалось, что еду к большим деревьям. К белесым платанам, у них такие плотные листья, что к осени они не мягчеют, а наоборот, твердеют, и ветер не шумит, а стучит листвой, будто костями. К ливням из грецких орехов и каштанов, только уворачивайся, когда они ссыпаются с веток. К двухсотлетним липам, к дубам, которые невозможно обхватить, у которых стволы - как камни Стоунхенджа. К белому кипению садов по весне. К одуряющему аромату миндаля, апельсинов и еще кого-то, кто цветет, как каштан, а плодоносит огромными стручками, никогда не помню, как называется.
Когда выходила замуж и строила дом, думала, что навсегда, а оказалось - до первой любовницы. Да нет, вру, конечно, не до первой, а до третьей, и не до любовницы, а до того самого узла в животе, знакомого узла, почти родного. И все равно еще тянула и тянула, пока узел не превратился в огненный шар, и опять я не умела взорваться и спалить все вокруг, выйти из берегов, затопить весь мир к чертовой бабушке, только смотреть в пол и слушать звон в ушах. Когда тебя штормит, что ты делаешь? Вот и я ничего, просто успокаиваюсь через какое-то время.
Все не как у людей, все как у тебя.
Смотрю в зеркало - две руки, две ноги, глаза на месте, место всегда мокрое. Еду к тебе. Выбираюсь к тебе, выпрастываюсь из людей, из дома, из узких улиц и готических башен, из твердых листьев платанов. Иду через облака цветущих садов. Дойду до тебя - черного, февральского, тяжелого, неделимого, застану на том же месте, где видела в последний раз.
Дойду, сяду на твердый песок, зарою пальцы и скажу: "Здравствуй, старший."

------------

темы:
от Чингизида Сколько всего мы нашли на том берегу
от Тест-на-трезвость мой друг дерево
от Резонера Этот предмет старше меня

Link | Leave a comment {6} | Share

txt_me

Джем-сейшн на границе

Jul. 20th, 2016 | 12:00 am
posted by: kattrend in txt_me

- А ты замечала, - говорит Маша, - что у тебя обязательно в рассказах есть какой-нибудь Миша? Если нужен герой заднего плана, который не проявляется в действии, а только, скажем так, держит задний угол картины, то это обязательно Миша?

Я смеюсь. И ведь действительно. Забавно, что мой Мишка выполняет в племени совсем другую роль. Он генератор идей, шило в попе, движок. Он и Мишкой-то оказался неосознанно, в полной прострации я была, родив эту увесистую парочку, во мне была вся дающая жизнь вселенная, и человеческая логика была в тот момент от меня бесконечно далека. И вот оказывается, что почему-то я убеждена, что, если должен быть кто-то, тихонько спасающий мир на заднем плане, это должен быть обязательно Михаил. Ага, сейчас, скажите это Мишке, так он и пошёл на задний план.

- Помнишь, у тебя картинки были про архангелов? - напоминаю, - цветными карандашами по чёрной бумажке. Вот там архангел Михаил был, что надо. Такой надёжный серьёзный работяга, если что, подставит крыло.

- Так ты из-за этого, что ли? - удивляется Машка, - надо же. Они, кстати, так у меня и потерялись. Чувак, который их у меня для выставки брал, спятил, и всё потерял.

- Безумие в наших краях - это да, проблема, - соглашаюсь. - Два заказа не взяла, про абьюз и про покемонов. Тошнит чего-то. Вообще-то, сейчас лето беспокойного солнца, как в 94 году. Тогда я очень удачно сбежала. Может, повторим?

- И теперь же у нас есть другое солнце! - радуется Маша, - вот только у Богдана концерт, а через неделю следующий.

- Ничего, нам и недели хватит. Да я бы и на ночь согласилась, - и чувствую, что хорошо бы это была прямо вот эта ночь. Богдана, конечно, вряд ли заставишь вести таратайку после концерта, а ведь здорово было бы... Ладно, так и быть, не эта, пусть будет следующая. В конце концов, купить еды, взять кота, проверить, ездит ли вообще эта таратайка. Да и бандиты мои где-то шляются, надеюсь, не сейшенят.

- Эх, - вздыхает Маша, - чувствую я, что давно мы форточку не открывали. Как там Богдан говорил - встать в проходе с бубном в качестве вентилятора, а то и Марика вызывать с саксофоном, чтобы гнать оттуда сюда воздух, потому что своего тут уже не осталось.

Я смотрю на ветви вяза во дворе. Ветви стоят, как приколоченные, весь ветер, похоже, выдулся в выходные, и отдыхает теперь в своих каких-нибудь нетях. Значит, Марик вполне возможен.

Но до следующего вечера, когда мы упаковали вещи, нет нам никакого Марика - и Богдан привязывает к верхнему багажнику самый свой большой девятигранный бубен, и мы грузим в багажник рюкзаки, и запрессовываем на заднее сиденье всех тощих, а я сажусь вперёд, и мы выезжаем из города в сумерках, и благодарим удачу за то, что на дворе глухой будень, и не так уж много народу осаждает северный выезд из города. По левому борту торчит недостроенный пень пятигранной башни, а мы едем прочь, прочь, по нижней дороге, по берегу, пока не сворачиваем к посёлку, пересекаем посёлок, выезжаем к знакомым камышам, и ничего здесь после зимы не изменилось, тропинка, уходящая в камыши, тёмные кусты.

Мы взваливаем на себя рюкзаки, приближаемся к камышам, и на этот раз на мне хорошая обувь, крепкие ботинки работы Бори Корейца, неубиваемые и почти непромокаемые, но я всё равно отстаю и оглядываюсь. Почему-то мне кажется, что кого-то не хватает. Вот Богдан впереди с огромным бубном и огромным же рюкзаком. Вот Маша с бирюзовыми на этот раз волосами. Вот мои прекрасные дети, рюкзаки у них как раз не очень большие, потому что палатка наша, на троих, у меня. Вот Алёнка, заплетённая в две косы, задумчивая, как всегда. И я. И я застреваю на границе камышей, оглядываюсь - и вижу белый микроавтобус. Вот кого я жду.

Мы останавливаемся и ждём. Марик, большой, рыжебородый, в чёрной футболке и белых штанах, выхватывает из автобуса рюкзак и кофр с саксофоном и почти бежит, догоняя нас.

- Уф... Подъезжаю к дому - и вижу вашу колымагу. Ну, я и за вами.

- Вот и молодец. Ну, пошли.

- Э, э, погодите, а что...

- Ну типа пикник, - объясняет Мишка. Вынырнул из камышей, облапил родителя, через минуту и Макс присоединился, так что еще десять минут мы никуда не идём, обнимаем Марика. А потом всё таки идём, потому что с той стороны дует нежный бирюзовый ветер, и устоять просто невозможно.

- Погодите, - говорит Марик, - какое-то у меня странное чувство.

Мы выбрались на высокий берег болота и сидим на поляне вокруг своего старого кострища, которое как-то и не выглядит старым. Над нами сумеречное небо, Маша сказала бы: сверху индиго, потом изумрудный, потом оливковый и золотисто желтый. В общем-то, и в наших краях бывает такое небо, но я-то помню, что днём здесь небо бирюзовое, более зелёное, чем у нас, менее зелёное, чем листва.

- Как-то тут всё не так, - говорит Марик.

- Конечно, не так. Такое уж это место, - хором объясняют близнецы. Марк пожимает плечами и достаёт саксофон. Я улыбаюсь. Как же я всё-таки люблю всех этих людей. Богданов бубен уже тихонько гудит под его пальцами, дети катают шар, Маша достала блок-флейту - нет бы поставить лагерь, развести там костёр, какие глупости, мы-то знаем, что важно. А Марк вообще в любой непонятной ситуации играет, а сейчас-то ситуация для него непонятнее некуда, это мы вломились в этот мир, как к себе домой и приняли его как данность, а его даже не предупредили.

Первый же осторожный звук сакса прокатывается по холмам, и дальше Марик играет словно шепотом. По-моем, он играет всё то самое, что стоит сказать, входя в новый мир, хотя, что я могу об этом знать, я-то не мир. Мне просто хорошо. А когда Марк и Богдан заканчивают импровизацию, оказывается, что костёр уже горит: его тихонько развела тихая Алёнка, пока все развлекались. Вот кто у нас надежда племени. И кота сидит, успокаивает.

Это уже потом близнецы отправляются вниз за водой - не туда, откуда мы пришли, а туда, где виднеется в сумерках край камышей, и действительно находят там воду, Богдан сооружает индейскую треногу с крюком, мы распаковываем палатки, варим макароны, обживаемся. Не только Марику слегка не по себе, мне тоже. Потому что здешние тишина и спокойствие обрушились на наши задёрганные цивилизацией головы. Как будто ты превратился в песок, по которому течёт медленная прохладная спокойная река. Но тем и хороша постановка лагеря, что можно заниматься делом - собирать дрова, засыпать макароны, вскрывать банки с тушенкой, есть, сходить к реке помыть миски, погреть у костра спальник, расстелить его в палатке - простая немудрёная работа всегда спасает от непонятных ситуаций.

А утром всё по-другому. На бирюзовое небо восходит оранжевое солнце, и ты просыпаешься в новом мире как законная его часть. Да еще и утыкаясь носом в тёплое плечо отца своих детей, что вообще бывает так редко, что не будем об этом.

И мы варим кофе, и всем хорошо; а вокруг расстилается море черники, и земляники, и грибов - кажется, это подосиновики и белые, редкие в нашем краю, и их так много, что мы решаем собрать их ближе к обеду, а до обеда пускай растут.

Вообще-то здешний лес очень похож на наш, карельский. Сосны, ёлки, черника. Но мы всё равно не рискуем отходить далеко от нашей поляны, чтобы не потерять её вовсе. Но всё-таки отходим достаточно, чтобы обследовать этот самый холм, на вершине которого расположились. Он оказывается довольно отдельным и овальным, окруженным поросшими мелколесьем распадками. Оглядевшись, и дети решают, что далеко ходить не стоит, потому что можно насовсем потеряться. Очень похоже, что в этих краях вовсе нет дорог и линий электропередач. И воздух такой сладкий, что хочется найти источник мёда - но мы находим только заросли ежевики, колючей и сладкой.

На обед у нас жарёнка с грибами, ежевично-черничный компот, земляника в сгущёнке и привезённая Мариком для взрослых граппа. После обеда мы сидим на склоне холма совершенно счастливые, музыка стекает с холма в заросли ежевики, и всё так хорошо, что не бывает.

Стоило мне подумать "не бывает", как всё приходит в движение. Как будто идиллический лес оказался акриловой декорацией на поворотном круге сцены, соседний холм сдвигается с места и уезжает вправо, ежевика исчезает из виду и на её место приезжает поросшая мхом скала, потом уезжает дальше, ложбину перед нами рассекает ручей, едущий как поезд - и проезжающий мимо, как поезд. "Черт, я что, слишком громко думаю?" - думаю я, но это не помогает, еще минут лес едет мимо нас, хлопая листьями, каркая воронами.

- Ну нет, мы же знали, что это другой какой-то мир, - медленно говорит Богдан, - но до сих пор он прилично себя вёл.

- Мы же не знаем, что для него прилично, - возражает Маша, - может, так и надо.

- А ведь это ветер, чуваки, - радостно сообщает Марик.

- В смысле?

- Помните, когда в городе несколько ветров собралось? Ну вот так я себя тогда и чувствовал. Немножко в толпе. Это только кажется, что тут земля спятила и едет. Это просто тут такой ветер.

- И что, тебе полегчало? - ехидно спрашиваю я. К моему удивлению, Марик радостно соглашается: да, полегчало.

И - всё остановилось. Теперь перед нами был поросший картошкой пригорок, на вершине которого стояла бревенчатая изба, окруженная избушками поменьше. "Банька", - подумала я невпопад. Ну, конечно, самое важное здесь - это банька.

- Местные жители! - хрипло шепчет Мишка.

Из избы и впрямь выходит объёмистый мужик и направляется к нам.

- А потом пришёл лесник и прогнал всех из леса, - мрачно цитирует Богдан, вставая с бубном навстречу местному жителю.

Мужик оглядывает всех нас, широко улыбается и разводит руки:

- Ну, здорово, новые люди в лесу! Только пришли, что ли?

- Вчера, - говорю я, - а что, нельзя?

- Скажешь тоже, нельзя. Моно и нуно! Ну, пошли, что ли, чайком угощу.

- Хозяин, а усадьба-то твоя, пока мы чай пьём, не уедет от нашего холма? У нас от него проход домой, - обеспокоенно спрашивает Богдан, - у нас там машины стоят.

- Ну, давай верёвочкой привяжу, - смеётся мужик. И впрямь вытаскивает из кармана моток тонкого цветного шнура, привязывает его к растущей на краю холма сосне и идёт к дому, разматывая шнур.

Говорит он, кстати говоря, как форменный питерец. А одет, как настоящий хиппи. Джинсы и вязаный крючком свитер. И длинный хвост перевязан шерстяной верёвочкой. И при этом настолько естественно и по-домашнему тут выглядит, что я бы и засомневалась, что мы всё-таки в другом мире, если бы не видела проезжающий мимо ручей.

А мужик привязывает шнур к торчащему из бревенчатой стены крюку и сообщает:

- Ну вот, теперь не уедет. Вернётесь, как миленькие.

В доме нас встречает маленькая белая коза и рыжая кошка. Кот Артемий, сидевший у Алёнки на шее, оживляется, спрыгивает и идёт знакомиться. Пожалуй, и нам стоит сделать то же самое.

- Меня Майк зовут, - говорит хозяин, снимая с плиты чёрный здоровенный чайник, - ну или Миша, как больше нравится.

Маша нервно хихикает. Я пожимаю плечами. По идее, между жизнью и текстом должна быть какая-то разница. Или не должна.

- Спасительный персонаж второго плана, - показывает на него Маша.

- Почему второго?

- Да Лиза у нас писатель, - объясняет Маша, - у неё всегда есть персонаж второго плана, который приходит на помощь. То вписку предоставит, то с самолёта встретит. То на него просто сошлются. И его всегда зовут Миша.

- Да у меня и сын Миша, - отмахиваюсь я, - вот этот. А этот Макс. - Бандиты картинно кланяются и перекатывают из рук в руки шар. - Не бери в голову.

Богдан и Марк, все еще с инструментами в руках, тоже называют себя. Вся картина выглядит, как представление "визит бродячих менестрелей в замок", но становится гораздо осмысленнее, когда мы все наконец рассаживаемся вокруг тесового стола, и Майк начинает вытаскивать, кроме глиняного заварочного чайника, еду: домашний хлеб, мёд в глиняном горшке, еще несколько горшочков с чем-то сладким, и с чем-то маринованным, и ещё, и ещё...

- Ма, может, я сбегаю в лагерь и тоже чего-нибудь принесу? - шепотом спрашивает Макс, - сгущёнки там или печенек? А то мы же сейчас объедим чувака.

Я даю добро, и Макс уносится вдоль по цветному шнуру. И возвращается с грудой городской еды.

И мы пьём ароматный лесной чай и ведём ни к чему не обязывающую беседу, и по всему выходит, что хозяин наш бывает в городе довольно часто, то есть, рассказывать ему новости разной степени очумелости - ни к чему, сам знает. Тем более, что у него есть жена Ташка, которая как раз живёт в городе, а сюда только наведывается иногда. Перебрались в этот мир в хипповой юности, полюбили его, остались.

- Так это и впрямь другой мир? - задаю я дурацкий вопрос, - и ты в нём лесник?

- Я не лесник, - улыбается Майк, - я пограничник. И вы теперь тоже.

Мы все смотрим на него, как эта его коза.

- Это же вы давеча сюда заглядывали? - спрашивает он.

- Да вроде прошлым летом еще, - пожимает плечами Богдан.

- Ну, это по вашему времени, - отмахивается Майк, - неважно вообще. Вы же это были, верно? А потом там у себя всю дорогу думали, как было бы здорово еще сюда сходить. То-то, я смотрю, нам как-то легче стало.

- Легче что? - тупо уточняю я.

- Да всё легче! - смеётся хозяин, - когда миры соприкасаются, всё вообще легче. Пчёлы не болеют, картошка растёт, настроение хорошее и у нас, и у вас.

- А что нужно, чтобы всё хорошо? - спрашивает Богдан.

- Да вот ходить туда, сюда. Ништяки таскать. Думать об этом проходе хорошо, что вы там всю дорогу и делали. А я думал, вот, заходили какие-то люди, зашли бы еще. Ну, вот и...

- Что-то с нашей стороны ни фига не налаживается, - вздыхаю я, - сплошной мрачняк и безумие. Мы и сюда-то выбрались пару дней передохнуть.

- Ну, чаще выбирайтесь тогда, - предлагает Майк, - может, количеством возьмём. Вот и я как раз в город собираюсь за табачком. Кстати, покурим? В доме не курю, кошка не любит.

Мы сидим и курим, бандиты обследуют хозяйство и восклицают невнятно, находя что-то интересное, Алёнка прижимается к Машке, Марк не курит, а облизывает трость своего сакса. А потом вставляет её на место и начинает извлекать разрозненные нежные ноты.

- Погоди-ка, - оживляется хозяин, исчезает в избе и возвращается с помятой жёлтой трубой. Марк смотрит на него с интересом, ноты его приобретают связность, Майк прижимает трубу к губам и извлекает неожиданно мягкий звук. Так они и ведут диалог, и мы смотрим на них, раскрыв рот. Они потрясающе смотрятся вместе: оба большие, пузатые, бородатые, рыжий с саксофоном, брюнет с трубой, Майк и Марк.

- Не думал, что доведётся так классно в лесу поиграть, - говорит Майк, доведя тему до тоники. - Круто играешь!

- И ты, - кивает Марк, - даже жалко, что такая труба в лесу пропадает.

- Слушайте! - говорит вдруг Алёнка, и мы все смотрим на неё, как всегда бывает, когда заговаривает молчаливый человек, - помните, Богдан говорил про встать в проходе с музыкой? Так, может, вам попробовать? Вот же какая музыка... такая прекрасная, - заканчивает она шепотом.

Машка радостно вопит "ты гений!" и обнимает дочь, и двое наших музыкантов согласно кивают, и Богдан поднимает бубен, и я понимаю, что всё получится.

И мы долго-долго идём по верёвочке, потом через холм, который мы привыкли считать своим, к камышам. "Не скучновато тебе здесь?" - спрашивает вполголоса Марк. "Да я еще в детстве хотел из города уехать, - отвечает Майк, - а так еще лучше вышло, сменил дом, одежду, дело жизни и планету. Да вообще офигенно." И тут мы вдруг приходим, и Марик идёт дальше, к дальнему краю камышей, Майк остаётся у начала прохода, Богдан встаёт со своим огромным бубном посередине, по щиколотку в воде, и начинается музыка. А мы стоим вокруг, ну, какие вам еще нужны флэшмобы, если существует такая прекрасная вещь, как джем-сейшен. В камышах, на границе миров.

-----------------------
Тема от varjanis "Сменил работу, квартиру, гардероб и планету".

Link | Leave a comment {7} | Share

txt_me

Кондуктор

Jul. 20th, 2016 | 02:26 am
posted by: silver_mew in txt_me

Время от времени кто-нибудь заходит. Поднимается по трём высоким ступенькам, держась за поручень, оглядывается по сторонам и садится на ближайшее сидение. Или не на ближайшее – это уж кому как нравится, свободных мест здесь, в автобусе, хватает.
Тогда Клара подходит и говорит: добрый день, возьмите ваш билет, пожалуйста! – и протягивает новому пассажиру бело-розовый бумажный квадратик с зубчатыми краями. Чаще всего у неё ничего не спрашивают. Берут билет, дают взамен деньги и отворачиваются к окну. Клара сгребает деньги в сумку, не считая. Иногда немного смотрит в окно вместе с пассажиром: там мелькают, быстро-быстро сменяя друг друга, пейзажи, улицы, лица. Обычно Кларе довольно скоро надоедает, и она уходит на своё место, на высокое кресло кондуктора. За Клариным окном ничего не мелькает и не меняется, там ничего нет, только её собственное отражение за тусклым стеклом.

Случается, кто-то из пассажиров автобуса встаёт с места, идёт к Кларе и заговаривает с ней. В последний раз это была пожилая женщина в шерстяной шали – ужасно тёплой и уютной на вид, Кларе даже захотелось себе такую, хотя для чего ей шаль, в автобусе-то? Знаете, я бы хотела выйти, сказала женщина тихо – наверное, чтобы не побеспокоить других пассажиров. Куда выйти, спросила Клара. Обратно, сказала женщина, куда ж ещё. Туда уже поздно, объяснила Клара, раз уж вы здесь, должны понимать. Женщина помолчала и вздохнула: наверное, вы правы, просто я вдруг подумала, а что, если кто-то станет меня искать? Кто, спросила Клара. Женщина не ответила. Вот именно, сказала ей Клара, вот и идите, садитесь, где сидели. Женщина пошла, кутаясь в шаль, села на своё место и замерла, как все, глядя в окно, за которым опять замелькало, Клара не стала смотреть, что.
Чаще других с Кларой заговаривают те пассажиры, которые сидят рядом с её кондукторским креслом, потому что им для этого не нужно вставать, и даже от окон отрываться не обязательно. Черноволосая девушка, чьё место справа от прохода, говорит Кларе: если бы всё на самом деле было так, разве я сюда бы попала? Никогда, соглашается Клара, разумеется. Вот если бы он, продолжает девушка, уставившись в окно, действительно, вот как тут, вы только посмотрите! Клара не смотрит, потому что девушке, на самом деле, всё равно, слушает её кто-нибудь или нет, и даже после того, как Клара уходит дальше по салону, пассажирка продолжает бормотать своё «а если бы» в пустоту.
Иногда кто-то спрашивает у кондуктора: что надо сделать для того, чтобы попасть в то «если бы» которое они видят в окнах? Предлагают деньги, все, что у них есть, много чего предлагают, не веря Клариным объяснениям, что нет, никак нельзя, шумят, но потом всё равно успокаиваются и рассаживаются по местам, смотреть дальше.

Когда Кларе становится совсем скучно, она просто ходит по салону, туда-сюда, для того, чтобы размять ноги. Она не то чтобы нарочно глядит в окна, взгляд сам собой цепляется. Море, так близко, что, кажется, оно бьётся прямо в стекло автобуса, городская улица под дождём, потоки воды текут по асфальту, маленькая комнатка, женщина у окна, мужчина курит на диване, глядя в потолок. По одному окну на каждое сидение, по одному пассажиру у каждого окна, брезентовая палатка в ночном лесу, уходящий в головокружительную высоту многоэтажный дом. Никто из них не смотрит друг на друга, никто не заговаривает с соседями, хотя это вовсе не запрещено, Клара точно знает, но на её памяти такого ни разу не случалось, набережная над холодной тёмно-серой водой, мужчина обнимает женщину в льняном платье. Клара уже и сама точно не помнит, сколько времени она здесь работает, светло-зелёная трава до самого горизонта, смутный силуэт мужчины в тусклом стекле.
Клара останавливается. Рядом с отражением сидящего мужчины теперь маячит отражение стоящей женщины. Клара присаживается на сидение – оно достаточно широкое для того, чтобы без труда поместиться вдвоём, хотя обычно так никто не делает.
Ну что, говорит она, глядя на мужчину, надоело? Надоело, соглашается тот, сколько можно, одно и то же, по кругу. Ну и что вы тогда тут сидите, спрашивает Клара. А куда деваться, назад, меня ведь там никто не ждёт, сами знаете, я у вас спрашивал когда-то, вы мне объяснили, никто, наверное, и не вспомнил даже. Да божечки ж мои, сердится Клара, да зачем же вам назад? Да идите вы куда угодно, кто же вам запретит! В самом деле, удивляется мужчина. Клара встаёт, подходит к дверям и нажимает большую красную кнопку с надписью «остановка по требованию». Мужчина неуверенно идёт к дверям, глядит на Клару, Клара кивает, он спускается по ступенькам, держась за поручень, и выходит наружу.
Время от времени кто-нибудь выходит, да, случается, кто-то, всё-таки, выходит.


______________

Темы:
В нашем дурдоме свои представления о прекрасном, и
И далее следует тишина от varjanis
Туда уже поздно от rezoner

Link | Leave a comment {9} | Share

txt_me

Интермедия

Jul. 19th, 2016 | 09:11 pm
posted by: garrido_a in txt_me

Девочки выбрали столик у окна. Док пытался предостеречь: их легко заметить с улицы, да и вообще в это кафе не нужно заходить, нужно быстро-быстро убираться отсюда подальше или хотя бы к Калавере в пирамиду. Но Калавера ухмыльнулась, Мадлен фыркнула, а Молли рассмеялась открыто и без затей: для этих там ничего не изменилось. Ты такой там сидишь, прикрученный к железному креслу, а мы такие лежим в лаборатории, и все в фольге по самое это самое. У них там так. А у нас тут – вот так. Совсем другое дело, правда?
Правда, согласился Док, слизывая с губ молочную пенку. Совсем другое.
Он быстро освоился в этой реальности, заказал гомерических размеров яичницу с жареными помидорами, беконом и зеленью, огромную кружку кофе с молоком и пряностями и выглядел спокойным и даже довольным.
Но время от времени косился на окно: то ли облаву ждал, то ли надеялся увидеть апокалиптических слонов святого Антония, шествующих в небе в окружении дирижаблей и монгольфьеров.
Read more...Collapse )
__________
Играли:
Сколько всего мы нашли на том берегу от chingizid
А потом мы переиграем все заново от mareicheva
Гроза, весь день гулявшая вокруг дома, да так и не удостоившая.

Link | Leave a comment {7} | Share