ananas_raz (ananas_raz) wrote in txt_me,
ananas_raz
ananas_raz
txt_me

Почему

- У меня создалось ощущение, что вы не знали о чём писать, - говорит профессор Давиду – тот не спорит - грустно кивает. – Но ведь мир полон сюжетов! – восклицает профессор, - Полон, говорю я вам, - и находить их не так уж трудно. Иногда достаточно просто задать вопрос «почему?» Почему эта женщина в трамвае держит на коленях потёртый мужской портфель? Почему кто-то вывесил на бельевую верёвку газету? – Ответьте на «почему» - получите рассказ. Профессор постукивает пальцами по столу, обводя нас взглядом. – Итак, кто читает следующим?


Телефон дёргается на полу, как эпилептик. Кауфман отряхивает руку от воды и осторожно поднимает его двумя пальцами, перегнувшись через край ванны.
Номер высвечивается незнакомый, но в трубке звучит голос Рут.

- Я зашла тут в одну контору и попросила, чтобы дали позвонить. Так что не перезванивай мне сюда. Они здесь даже не знают, как меня зовут.

- А что с твоим телефоном?

- Его больше нет. Ту симку я выкинула. Я от тебя ухожу.

Он замечает, что вода из ванны всё-таки выплеснулась, образовав на кафельном полу небольшую лужу. Нет, про его ванную сейчас я рассказывать не буду, в этой сцене его бросает женщина, тут не до описаний. Обычно в таких сценах появляется диалог героев, просторный и гулкий, как школьный коридор во время каникул, но я пока не научилась их писать.

- Ерунда какая-то, – говорит он.

- Я не шучу. Просто хочу убедиться, что ты слышал, что не будешь волноваться и меня искать. Так я ухожу, ты это понял?

- Понял.

Разумеется, он тут же перезванивает по тому телефону.

- Клиника доктора Ашкенази – отвечает женский голос, - Имя и фамилию, пожалуйста.

- Адам Кауфман.

- Боль сильная? У нас освободилась очередь на четыре тридцать.

Адаму лечат зубы целый месяц, а в самый последний день, когда он уже готов встать с пыточного кресла, ассистент доктора Ашкенази, серьёзная женщина лет шестидесяти, вдруг просит его подождать. Он вновь послушно откидывается на жёсткий валик, решив, что они должны ещё что-то закончить, но ассистент ничего не делает, просто широко ему улыбается.

- Видите? – она указывает на небольшую прореху между своими передними зубами. – Хотите знать, от чего такое образуется? Зубы сами постепенно расходятся, если крайние отсутствуют. Вам нужно в ближайшие годы поставить мост, иначе и у вас точно такое же будет.

С тех пор прошёл год, но мост он так и не сделал. Зато каждое утро в ванной он скалится, глядя в зеркало, и вглядывается в свои передние зубы. Кажется, там появилась еле видимая прореха, узкая-преузкая, как серая паутинка.


Вот теперь я могу рассказать про его ванную. Она у Кауфмана совершенно необыкновенная. Он вселился в эту квартиру десять лет назад, после развода, но по-настоящему оценил ванную намного позже, благодаря Рут, которая стала оставаться у него в конце недели и подолгу возилась там, что-то напевая.

- Потрясающе, настоящая человеческая комната! – сказала она, побывав там в первый раз, - Интересно, как такое чудо получилось?
Адам объяснил, что кто-то из прежних владельцев, видимо, передвинул пару стен, откусив немного площади от каждой из комнат, вот ванная и получилась такой: не то чтобы совсем уж огромной, но очень приятной по размеру. Когда его дочки были маленькими и жили у него два дня в неделю, то подолгу здесь играли. Ванную легко согреть зимой, а летом здесь сохраняется прохлада, ведь вся остальная квартира – тёмная и узковатая, обвивается вокруг неё, как змея.


Не помню, кто завёл у нас на семинаре моду аплодировать читающим, но профессор её отменил. "Здесь не драмкружок, дорогие друзья, – строго сказал он. И лучше вообще не привыкайте к этому звуку." Он, видимо, прав, но без аплодисментов я не врубаюсь, когда заканчивается чей-нибудь отрывок и начинается обсуждение. Я совсем не слушала, что читала Сиван – это очень некрасиво, не по-товарищески. Думаю, её отрывок был как всегда о любви. Все уже заметили, что каждого из нас неизбежно выносит к какой-то своей теме. Сиван - к любви, Гилада – к животным, а я почему-то всё время пишу о писателях.



Год назад, когда Рут ушла, Кауфман даже с горя раздумывал, не устроить ли в ванной комнате кабинет, если уж ему предстоит отныне строгая мужская жизнь.
Он задумал написать роман о конце вещей. Вот, скажем, старая газета, или потёртый портфель, – что будет, если спокойно и бесстрастно проследить судьбу каждого из этих предметов? Или вот кресло, которое выкинули на улицу. Всё его путешествие от мусорки - к коморке алкоголика, и оттуда уже неминуемо - на свалку, а там древоточцы, проедающие подлокотники, и вороны, выдирающие из обшивки цветные нитки, кошка, кормящая котят на дранном поролоне, потом дожди, снег, потом вновь солнце, выжигающее остатки обшивки, блохи, жуки, муравьи… В тихой комнате он мог бы сосредоточиться и спокойно работать, не слыша уличного шума, но тогда бы пришлось выбирать: либо стол, либо ванна.
Бланшефлер – белый цветок, сообщалось на старинном клейме. Кауфман называет её по-панибратски - Бланш. Она видимо была привезена сюда ещё в пору Британского мандата, чтобы скрасить казарменные будни какого-нибудь офицера. Для Кауфмана ванна - единственный предмет этого мира, который рассчитан на его большое тело. Обычно, куда бы он ни приходил, ему тесно. Ноги приходится как-то специально складывать. И это повторяется везде: в автобусе, в самолёте, в университетском актовом зале… А в кинотеатре – хоть совсем не появляйся. И только ванна принимает его полностью. Жаль, не смог спасти её от мамы. Мама приехала к нему пожить на несколько дней. Вместо того чтобы восхититься ленивыми тюленьими изгибами Бланш она нахмурилась:

- Здесь можно легко поскользнуться! Ты намерен что-то предпринять?

- Да, мама, я захожу осторожно.

- Этого недостаточно. С этими ваннами просто ужасная статистика! - Мама, похоже, завелась не на шутку, - Ты помнишь, как слегла Мири?

- Помню, она сломала шейку бедра.

- Это произошло, когда она заходила в ванну! А соседа сверху помнишь?

- Альпиниста?

- Ну да. Он ногу сломал ногу в пражской бане. Тебе уже почти пятьдесят, ты должен сам думать о таких вещах.

На следующий день мать встретила Кауфмана в отличном настроении.

- Я наклеила там облака против скольжения. Сделала как на инструкции, но получилось редковато. Я ведь тебя знаю, ты назло мне будешь ступать между облаками, так что я…

Он прошёл в ванную и отодвинул занавеску. Между белыми рифлёными облаками, наклеенными на сияющее тело Бланш, распластались синие пупырчатые черепашки.

- Нравится? – спросила мама.

- Облака, черепахи… Ты бы, мама, ещё трёх китов туда наклеила, чтобы мир не рухнул.

- Ты - мой мир, Адамуш. И теперь я буду спокойна. Ешь, пожалуйста, а я пока расскажу тебе, отчего умер рав Крупник.



- Вы, мне кажется, не вполне представляете себе где происходят события, которые вы описываете, - говорит профессор моей подруге Шуламит, когда она закрывает тетрадь и садится. Господи, я опять задумалась и всё пропустила! Даже не представляю, о чём там было, в её тексте. В руках профессора вдруг появляется коробка из-под обуви. - Вот, посмотрите-ка на это - специально для вас возился, вырезал. – Он, словно фокусник, вертит коробку в руках, показывая нам несколько круглых отверстий. – Представьте, что ваш герой где-то в коробке в середине, а вы смотрите на него сквозь эти отверстия. Справа. Слева. Сверху. Снизу. Вы видите лицо героя, или его затылок? Или, может, вообще его не видите, а только слышите, как он переставляет что-то в комнате, шаркает тапками… Или наоборот: представьте, что это вы в коробке. Посмотрите вокруг. Что там висит на стенах, или не висит. Самое интересное, каково вам будет писать, если та комната пуста? Человек в четырёх стенах, да ещё голый. Вот задача, а?!



Адам отвёз маму обратно в Хайфу сам, чтобы она не тряслась в автобусах. В результате - провёл на дорогах почти целый день. Он идёт в ванную, скидывая одежду на ходу. Свобода! Он стеснялся сибаритствовать при маме и теперь намерен устроить настоящий банный кутёж. Когда пар поднимается над поверхностью воды, Кауфман впадает в сладкую дрёму. Изредка он открывает глаза и разминает шею, поворачивая голову влево-вправо, и видит своё отражение в зеркале, висящем на стене.
Большая голова и мощные плечи в клубах пара, безвольно повисшая рука, которая касается пола – он иногда думал, что же это всё ему напоминает, и наконец вспомнил: Марат с картины Давида! – так вот оно что, он похож на того умирающего парня с раной в груди. Только повязки на голове не хватает, да на стене, над ванной некстати висит мочалка – нелепая пеньковая варежка – мамин подарок. Она купила эту мочалку там же, где и наклейки от скольжения, и Кауфман назвал варежку Банной Дланью.

Вода в ванне остывает. Пора вылезать. Кауфман вынимает затычку, и вода начинает медленно сходить. Обычно это похоже на предательство. Вначале ты ничего не чувствуешь, потом пытаешься понять, что изменилось. Почти ничего, просто стало чуть холодней. А потом всё меняется очень быстро. Открываются плечи, руки, живот – И вот ты выброшен на белый берег. Но сейчас вода уходит словно нехотя, совсем уж медленно. Труба забита? Когда он в последний раз прочищал трубы? Кажется ещё до ухода Рут. Это значит… Это значит, что где-то там и её волосы.
Оставаясь у него, она часто мыла голову, а шевелюра у неё больше её самой. Она и фен свой сюда приносила, но его она забрала, а вот одежду – свитер, штаны, пару футболок – оставила. Лишь недавно, наткнувшись на её вещи в своём шкафу, он посмотрел на них по-новому. Свитер был велик на Рут, и при этом довольно-таки поношенным, футболки – совсем простецкими. Кауфману вдруг пришло в голову, что такую одежду держат на старой даче. Почему он заметил это только теперь? Он вынес тряпки во двор и оставил там на скамейке, сложенными стопкой. Все эти дни, выходя из подъезда, не мог заставить себя посмотреть в ту сторону. Он даже не знает, в какой из дней они исчезли. Похвальное поведение для писателя, задумавшего рассказать о конце вещей.

Трубу в любом случае придётся прочистить, но если он и в самом деле собирается писать тот роман, то должен чистить её не так, как делал это всегда. Обычно он надевал на руку пластиковый пакет, а потом не глядя извлекал из трубы скользкий комок, состоящий из мыла и неизвестно чего ещё. Теперь ему придётся внимательно в это вглядеться. Если уж он собирается писать о тлене, то возможно ему придётся рассматривать вещи пострашнее, чем забитая труба. Что ж он готов.

Сток в этой старинной ванне похож на чёрную ромашку. Пять отверстий прекрасной миндалевидной формы. Возможно, пробка даже не в трубе, а гораздо ближе к стоку. Он засовывает палец в отверстие, и пытается дотянуться до места, где, видимо, скопился мусор, как вдруг слышит треск – это сломалась одна из перегородок стока – некачественная современная сантехника – компромисс на который пришлось пойти, чтобы совместить старинную ванну с современными трубами. Вода у стока окрашивается розовым. Чёрт, он порезался! Кауфман пытается вытащить палец и тут чувствует, что палец застрял.


Итак, он, Адам Кауфман, видимо умрёт здесь. Он понял это, когда осознал, что израненный палец быстро опух, и теперь уж точно не пролезет обратно, а телефон лежит далеко и до него не дотянуться. Воздух в комнате остывает. Адам покрывается гусиной кожей и вдобавок на теле появилась какая-то странная сыпь, расположенная в строго геометрическом порядке. Ах, ну да: это след от пупырчатых черепашек. Привет, мама, ты-таки была права, я был рисковым парнем, ходил по краю, и вот - доигрался.

Да ладно, ничего он не умрёт. Он ложится на живот, перебрасывает ногу через бортик ванны и тянет её, напрягая носок, словно балерина, пока не касается пальцами телефона, лежащего на полу, а потом, очень осторожно начинает двигать телефон вперёд, пока тот не оказывается так близко, что можно взять его свободной рукой. Молодец!
Проблему собственной наготы он тоже решил: потянул посильнее за банную занавеску и сорвал её с колец. Теперь можно звонить в полицию; пусть приезжают и ломают дверь. Он встретит их, лёжа на боку, облачённый в белую тогу в красных маках. Но он чего-то ждёт, и вдруг телефон звонит сам.
Это мама. Она уже отдохнула с дороги и теперь никак не может включить телевизор – запуталась в кнопках пульта.

- Ты забыла нажать на чёрную кнопку, - говорит Адам.

- Ой точно – радуется мама. Господи как я ненавижу пульты! Вот скажи, зачем там все эти кнопки, мы что в космос летим?!

- Да нет. Там всё просто.

- Ты прав дорогой. Просто я никак не научусь. Погоди, не отключайся. Хочу убедиться, что у меня получилось. Пока что здесь только пустой экран.

Кауфман ждёт, пока она на что-то нажимает и вдруг слышит:

- О! Снег пошёл!

Он всегда удивляется этому маминому возгласу, и всегда тут же поворачивается к окну, но потом вспоминает, что мама имеет в виду электронный снег – предвестник того, что изображение на экране вот-вот появится.

- Вот теперь всё отлично. Спасибо, Адамуш. Целую! - Она отключается.


Он чувствует только этот проклятый палец. Кажется что там - маленький улей с гудящими пчёлами. Животные попадая в капкан, отгрызают себе лапу, а что делают люди? Люди звонят в полицию, а потом делают вид, что не замечают как полицейские и санитары выбегают по очереди в коридор: отсмеяться.
Он только теперь задумался, как именно они могут ему помочь. Меры спасения он представляет себе довольно смутно. Возможно, ему сделают укол, который снимет отёк и тогда палец, пролезет обратно, но с чего он взял, что такие уколы существуют? Скорее всего, палец обколят анестезией и… Господи, а вдруг отрежут?

Телефон звонит опять. На этот раз Наоми, его младшая.

- Привет, папуш!

-Здравствуй солнышко.

-Ты можешь сейчас сказать мне что-нибудь важное, что всегда хотел сказать?

Это что, бред? Он уже начал бредить? Так быстро? Он ведь и крови потерял всего ничего. Может от стресса?

-Я тебя очень люблю, говорит он твёрдо, давя комок, подступивший к горлу – Очень-очень люблю. И уважаю, потому что ты всегда…

-Ой, я же главное не сказала! Ты должен не «люблю», а претензию какую-нибудь сказать. Что-то что тебе во мне мешает, какие-то недостатки. Нам в школе дали задание внимательно выслушать любимого человека. Всё-все что у него там накипело.

- Может, ты лучше маму спросишь?

- Но папчик, у неё лекция, а мне нужно сейчас. Просто скажи что-нибудь, что в голову придёт.

Кауфман вспоминает, что в последние дни сильно злился на младшую. Он просил, чтобы она занесла запасной ключ от его квартиры, который хранился у неё. Все эти дни, пока у него гостила мама, им не хватало этого второго ключа, а сделать новую копию он забывал. Но неудобно как-то говорить сейчас о таких мелочах.

- Мне мешает, когда ты говоришь со мной по телефону, а в это время смотришь что-то в интернете – говорит Кауфман дочери, - Я это всегда чувствую, и меня это злит. В этом какая-то… ну неряшливость что-ли…

Он замолкает. Что за глупость он сейчас сказал! А вдруг он по какой-то причине не выживет? Вдруг ему в Скорой влепят укол, от которого начнётся аллергическая реакция? Вдруг схватит сердце? И тогда эти слова про неряшливость будут последним, что он сказал своей дочери?

- Алло, Наоми, алло! – кричит он.

- Да – отвечает она каким-то странным сомнамбулическим голосом. – Да папа, я слушаю, повтори это пожалуйста ещё.

- Что повторить?

- Ну вот это, как тебе обидно, и всё такое.

- Но зачем?!

- Я не успела записать свои ощущения. Нам дали задание: проследить за тем, как мы злимся. Ну, знаешь, отмечать всё, что в голове происходит, когда нам говорят разные гадости. Ты повтори, а я постараюсь записывать побыстрей, окей?



Да пошли они, не будет он звонить ни в какую полицию. Лучше попытается прикинуть, у кого из знакомых можно узнать, существуют ли уколы, снимающие отёк, а дальше уже искать, кто бы мог такой сделать. Он пролистывает телефонную книгу, сидя на корточках. Оказалось, так сидеть удобней всего. Ноги затекли и он их почти не чувствует – в этом-то и удобство. Если это онемение дойдёт до самой макушки, он превратится в камень. Теперь понятно, что чувствовали те японские старики, которых относили умирать на гору Нараяма. "Снег пошёл!" – вспоминает он радостный, почти восторженный возглас мамы. Если он и в самом деле писатель, которого интересует конец вещей, то слабо ему разбить сейчас телефон к чертям и остаться тут, ожидая смерти?


Как камень, на который падает снег, как сухой куст.



Телефон опять звонит. На этот раз Яэль - его старшая.

- Папа, ты дома?

- Я… Ну да, дома, но я сейчас не могу разговаривать.

- Тогда я к тебе подъеду через полчаса.

- Нет, не сегодня, милая.

- Ты хоть помнишь, что я послезавтра уезжаю?

Ещё бы не помнить! Бывшая жена ему все уши прожужжала, описывая опасности, которые поджидают старшую в Индии, а он утешал её тем, что Яэль едет не одна, хотя этот её Шай особого доверия не внушает. Когда у дочки началось с этим Шаем, они с бывшей решили не вмешиваться. Не мешать, но и не помогать. Если уж у них такая крепкая любовь, пусть сами снимают квартиру. Но парочка решила пока не съезжаться, а жить, каждый у своих родителей, и копить деньги. Теперь выяснилось, что они копили на Индию.

Яэль с Шаем уже приезжали к нему на этой неделе, в честь бабушкиного визита и своего отъезда. Планировали, правда, и сегодня приехать её провожать, но потом отменили: предотъездные дела. Звонили, извинялись.

- Хочу приехать прямо сейчас, попрощаться – говорит Яэль.

- Мы… мы ещё увидимся. - Ему кажется, что его реплика прозвучала так трагично, что Яэль навострит уши и начнёт допытываться, что случилось, но она продолжает как ни в чём ни бывало.

- Папа, тут такое дело… Шай там, у тебя, где-то своё кольцо посеял. То, серебряное, широкое.

- Хорошо, буду иметь в виду. Отложу, когда найдётся.

- Но это его талисман, понимаешь? Он без него никуда не поедет.

- А что если оно не у меня?

- Но ты же ещё не искал! Посмотри, пожалуйста, там… Ну там везде.

- Я вчера пылесосил. Я бы его точно заметил.

- Ты только не злись, ладно? Я не про вчера, я про сегодня.

- Что значит «сегодня»? Вы же сегодня ко мне так и не приехали.

- Ну, мы, вообще-то… Мы опоздали, а потом… Вы с бабушкой всё равно уже уехали, а у меня был ключ, Наоми просила тебе занести. Ну, в общем, мы зашли. А сейчас вот спохватились – кольца нет.

- Постой, это значит пока я отвозил бабушку, вы… с этим… Шаем… Какая наглость! Я сегодня же поменяю замок! - кричит он в трубку.

- Да можешь уже не менять, мы всё равно уезжаем, - великодушно заявляет Яэль, - Ну па-а-ап, ну пожа-а-алуйста, ну прости. Не хочешь искать, разреши мне сейчас прийти и самой посмотреть.

- Нет уж, дорогая, давай, выдвигай версии! У нас тут мозговой штурм – рокочет Кауфман, наслаждаясь тем, как его голос сотрясает стены, - Давай хорошенько подумаем, где вы могли его потерять. На диване? На ковре? В моей кровати?

- Возможно в ванной, – говорит она просто. Посмотри там, на самой ванне, на бортике.

Господи, этот тип осквернил и его ванну!

- Ну па-а-ап… Просто пройди туда и взгляни. Жалко тебе, что-ли?

Да я уже в ванной! Я в ванной чёрт возьми! И никакого кольца здесь нет! Его даже в трубе нет, уж поверь. Потому что я её сейчас прочищаю. Твой дружок забил сток своими растаманскими патлами, а я должен всё это чистить израненными руками, пока столбняк не заработаю!

- А зачем ты лез в трубу руками? Шай такое прочищает тросом.


Адам отлично владеет собой: он не бросает телефон на пол. Он осторожно кладёт его на бортик ванной, а потом срывает с крючка пеньковую «Длань судьбы» и швыряет ею в зеркало. Мочалка ударяется о стекло с сочным шлепком, и одновременно с этим звучит ещё какой-то звук: это серебряное кольцо, выпавшее из варежки, гулко стукается об пол.

-Что? Что там случилось, папа? - спрашивает Яэль.

- Оно было в мочалке. Это ваше кольцо было в мочалке.

-Ах, ну конечно же! Соскользнуло с пальца там, в варежке, пока Шай намыливался!

Адам ей не отвечает. Он вновь откладывает телефон и дотягивается до полочки с жидким мылом. Он выливает немного мыла в отверстие стока и на секунду включает воду. Затем слышен дикий самурайский вопль.

- Алло, папа, ну хочешь, мы устроим хупу в Израиле, специально для всех вас?

Он, впервые за прошедший час, вновь видит свой палец. Сломанный, с отвисшим лоскутом кожи и кровавым мясом в розовых пузырях мыла.


- А вас, Нурит Малкин, мы, к сожалению, послушать не успели, - говорит мне профессор, когда раздаётся звонок. – Но мне показалось, что сегодня вы не особо рвались читать, и вообще весь урок где-то витали, - Профессор, как всегда в конце урока, кладёт обе руки на пластиковую папку и постукивает по ней двумя указательными одновременно. На одном из пальцев новый белоснежный пластырь.


--------------------------------------
Писалось на тему Чингизида "Все голые в душе" В целях поддержки sap, писавшего внеурочный текст, но всё затянулось, как всегда.
Tags: пятнашки, пятнашки-19
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments