_raido (_raido) wrote in txt_me,
_raido
_raido
txt_me

Райские яблоки

Мы с Раей страшные врушки: говорим всем, что она моя бабушка.
Она мной гордится. А мне стыдно. Но не за враньё, а за то, что правды сказать невозможно: это моя подруга Рая, ей восемьдесят два года и у неё не все дома.
Не поймут.

О, будь она пожилой Лючией в солнечных очках и широкополой шляпе, седой коротко остриженной Барбарой с корзиной фермерских яблок; да хотя бы Галиной Александровной, отставной балериной, чтобы брови в ниточку и губы тёмный гранат, чтобы даже при больных ногах и пояснице лебединые плечи и девический острый подбородок… Я бы всем, всем её показала!
Я бы водила её пить сладкие ликёры и чёрный эль во всякие удивительные места. Я бы покупала ей кофе и травяной чай в картонных стаканчиках и дарила коралловые бусы, узорные кошельки, стеклянные перстни.
Впрочем, и здесь враньё. Мне и себе-то кофе купить не на что, а бусы тем более.
Но всё равно, будь даже как мне хочется… Рая не выносит кафе, она шарахается от официанток и рвётся самостоятельно помыть за собой посуду. У неё нет шляпы и солнечных очков. Есть полная антресоль ситцевых отрезов — она шьёт себе платья на ручной подольской машинке. Есть большой пластмассовый гребень — убирать негустую седину; есть золотые серьги с поддельными александритами, которых Рая не надевает, а держит в коробочке на случай похорон. Ничего у неё, бедной, нет.

И у меня ничего нет.
Мы познакомились в поликлинике. Она забыла дома очки и не могла прочесть какую-то бумажку, я прочла ей. Оказалось, что мы живём почти в соседних домах, и я даже помню её внука.
Был такой кудрявый Лёнчик, очкарик, мы с ним однажды нашли рубль и ели мороженое, сидя на сломанных каруселях. У него был чёрный пудель Рэм, а у меня рыбки. Потом, когда я была классе в восьмом или девятом, Лёнчик пропал. Родители увезли его за границу и никогда больше не вернулись.
Это был плохой, совсем плохой, невыносимый день. Я должна была вернуться домой и сказать как бы мужу, что как бы всё. Не будет рыбалки. Не будет футбола. Не будет, чёрт побери, сплава на байдарках и стрельбы по мишеням. Ну, или кукол, или фломастеров, или пианино. Ничего не будет. Ни голубого, ни розового. У меня. Никогда. И у него тоже, если мы останемся вместе.
И вот мы шли по улице – такой светлой, тёплой мартовской улице, по белёсому после зимы асфальту, перешагивая чёрные ручейки. И Рая рассказывала мне, что Лёнчиковы родители сначала писали письма, потом слали открытки, а потом всё реже, а потом и открытки пропали.
И она — вместо того, чтобы чахнуть над всей этой пожелтевшей фальшивой бумагой — положила открытки и письма в пакет и выбросила.
Бедная моя честная Рая.

От её честности — с первого дня нашего знакомства — мне пришлось врать.
Она связала мне тёплые носки. Она смешала волшебное зелье из овсяных хлопьев, масла и мёда, от которого у меня появилось что-то вроде причёски — вместо посечённого электрического облака вокруг головы. Она слушала про мою работу с таким напряжённым вниманием, как будто я была врачом, пожарным и супергероем одновременно.
Признаться Рае, что никакой нормальной человеческой жизни у меня на самом деле нет, было бы большой подлостью.
Я выдумывала её — жизнь с важной работой, дальними командировками, экзотическими странами, деньгами, дружбами — и несла сюда, на окраину жизни, на свою чёрную родину, чтобы показать Рае: чтобы она не болела за меня и гордилась мной. Не живи мы по соседству — я бы даже ребёнка себе выдумала, Алёшу или Соню, чтобы ей за меня было ещё легче.

Мы так мало можем дать друг другу.
Рая может сварить суп — прозрачный, пустой и горячий, на горсти гороха, костяном обломке и сушёном укропе. А я могу съесть его, изображая балованную внучку, медленно, словно нехотя. Изо всех сил запрещая себе попросить добавки. Радуясь, что теперь не нужно думать про обед или ужин.
Я бы носила ей продукты — та же картошка стоит всего ничего, тот же чай, то же ломкое сахарное печенье.
Но моя выдуманная жизнь требует другого. Я приношу Рае дурацкий волосатый кокос, и мы бьём его молотком. И прозрачный виноград, и личи, и свежий лиловый инжир. Оттуда, из рая, где другая-я, бабушкина внучка, любовь и гордость, замирает на трапе самолёта, ощутив дыхание солёного океана.
Я никогда в жизни не летала на самолёте.

Я выпрашиваю у знакомых датскую крону, и хорватскую куну, и копийки с трезубцами, и стотинки со всадниками. Рая носит их в кошельке на счастье — как прежде нашего знакомства носила китайскую монету с квадратной дырочкой. В Дании Русалочка, а в Хорватии тёплое море. Я прочитала немножко и рассказываю про них. Рае достаточно.

Мы варим варенье из красной китайки, выросшей на задворках. Мелкие яблоки застывают в янтарном сиропе.
Если бы у меня была настоящая бабушка, мы бы с ней обязательно закрывали целую тысячу банок такого варенья. Необязательного драгоценного баловства.
Я оплакиваю свою несуществующую бабушку, отворачиваясь и прячась, пока слёзы не высыхают — мгновенно, горячо, словно от ожога: у меня есть Рая. И мы делаем это по-настоящему, прямо сейчас.

Рая видит всё хуже, и пальцы её слепы то ли от рождения, то ли после стирки в холодной воде, после работы в горячем цеху, после всей её жизни.
Я приношу ей любую монету и говорю: это фрисландский эйре.
Фрисланд стоит на горячих ключах, там долгая зима и цветное лето, и у них, бабушка Рая, нет вот этой нашей ужасной эстрады, там белокурые женщины поют под флейты и бубны о том, как любят своих мужчин, и собирают свои зелёные северные яблоки, и ловят рыбу в незамерзающих вулканических озёрах, и вяжут длинные платья из цветной шерсти, и ткут узорные пояса к ним.
Это, Рая, тамоанчанский песо. Тамоанчан растёт из дождя и тумана, там такие лианы, что соседка Дарья Петровна удавилась бы от зависти со своими традесканциями. Там носят золотые браслеты в форме ядовитых змей, и тиары с голубыми камнями, и пьют травяные отвары из чёрных каменных чаш.
И она слушает, кивая и уплывая от меня всё дальше.
В рай.
Отсюда можно уплыть только в рай.

Однажды мне станет не нужно больше выдумывать, однажды ты уплывёшь в прозрачной лодке, Рая, в деревянной прозрачной лодке с белыми масляными буквами на борту, с двумя пустыми никелевыми кругляшками на закрытых глазах — у кругляшков будет насечка на ребре, чтобы там догадались, что это тоже как будто монеты.
А мне ещё будут по ошибке давать на сдачу чёрные копейки, и я буду носить их в кошельке.
Но пока, Рая, весь мир кругом Лукоморье и Эльдорадо, и он весь мой, а после тебя станет ничей. Бедная моя ненастоящая бабушка, печальная любовь моя, там ещё плывёт Титаник и летит невозможный цепеллин, там ещё моют золото в северных реках и ловят светящихся рыб на костяные крючки, а ты слушаешь и смотришь выцветшими глазами сквозь всё, будто бы все, кто любил тебя, уже там, но это неправда, неправда.

___
"Девочка-девочка, чёрная монетка уже в твоем кошельке" и "Полной грудью дышать в безвоздушном пространстве" от sap
и музыкальная Айвер Полсдоттир от chingizid

рецензию хочу от sap,
а вот если ananas_raz осалю, это ничего?
мне просто так сразу придумалось, а тут смотрю — только что выложенный свежий внеочередной текст, трудно же будет сразу ещё один, или нет?

ага. всё понятно. тогда ход переходит к kattrend
Tags: пятнашки, пятнашки-19
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments