Ольга Мареичева, безыдейный имперец (mareicheva) wrote in txt_me,
Ольга Мареичева, безыдейный имперец
mareicheva
txt_me

Последний вяльняс

Летом хорошо, да только ночи больно короткие. Вот в ноябре, пусть зябко, зато ночь как ночь! Согреться и у костра можно.
А сейчас вроде и тепло, и валяться на траве удобнее, чем на камнях, или на снегу. Но только развеселишься - светает.

Мы зимой пиры закатывали. С угощением долго не мудрили - украдем в деревне двух-трех коров, порубим на куски да так в котел и покидаем. Тетушка Выпь туда еще мухоморов добавит, бывает, - для аромата. Она их с лета запасала, наберет, разложит и сушит. Детвора у нее бывало мухоморы таскает, она орет… Смеху было. Меня как-то поймала и драла, полгода с рваным ухом ходил, потом зажило. На нас-то все быстро заживает… Ну вот, она мухоморы везде совала, а я тебе вот что скажу: готовишь угощение — добавь придорожной травы.
Трава, она… Вот идешь ты по траве где-то далеко, за тридевять земель, а она тебе — по сапогам, по сапогам. Бывает, семечко пристанет, тогда и трава при дороге будет уже другая расти, из других краев, но это неважно. Память, понимаешь… Слышишь, она сейчас шепчет что-то. Вот и та, по которой ты ходила, тоже говорила. И этой траве передала… непонятно? Тогда выпей.

Да что ж за дрянь вы пьете-то! Это пиво, что ли? Вот у нас пиво было так пиво! И наготовить его полагалось… Море. Знаешь, что такое море? Мы вот знали, трава нашептала. Пива надо наготовить столько, чтоб когда все уже навеселе, выпить оставалось еще столько, да еще столько. А пить — пока не свалишься.

Мы о траве говорили. Тут просто все: рвешь ее и в котел. На зиму можешь не сушить, лишнее это. Выйди к дороге, снег раскопай и вырви сколько надо. Ей у дороги нужно быть, а ты — сушить… Сушеную коровам надо давать, а не в честную еду совать, так-то…

Потому что пир — это ж не только пожрать и пивом надуться. Вот вынесут котел с мясом, а ты хватаешь кусок… Обожжешься бывает - вот смех-то! Главное, чтоб всем хватило. Ты когда коров таскаешь, головой думай: голодным никого оставить нельзя, но и лишнего не бери.
И вот жрешь ты — быстро жрешь, а то ведь другого куска не достанется, - а оно в тебе… То ли голоса слышишь, то ли ветер. А потом понимаешь. Что? Да все понимаешь, все, голова твоя дубовая! Мир весь, звезды… Лес. Тетушка Выпь мне такая: «Мухоморы, мухоморы...». Чушь это — все дело в траве.

И хорошо тебе — словно весь мир у тебя на ладони лежит, а ты уже не ты, а… Слышал я, у моря люди рассказывают про великанов выше сосен, у которых глаза как звезды. Вот и ты такой великан. В короне. Да кто ж его знает, почему в короне… сказка такая, вот и все!

Нам весело бывало, Брусника наладит барабаны и заиграет.А тетушка Выпь пела так уж пела. Голос у нее низкий, приятный - не зря Выпью прозвали. Подпевать мы не позволяли, кто другой поет, так ори сколько хочешь, а ей нельзя. Попробует кто - его в бок ткнут: не мешай певицу слушать. Долго она так могла.

Ну а отпоет, улыбнется: «Ох, устала...», мы ей пива поднесем, а сами — плясать. Первой, обычно, Буреломка начинала - прыгнет, завопит, и как начнет скакать - вверх, вбок, то правую ногу задерет, то левую. Следом и Осина, и Колода, и еще девушки идут, , а потом уже и парни подтянутся. Дружок мой, Клюква — ох плясал так плясал! Или Бруснике — тот ему братом был, - подыгрывал. Сядет рядом и лупит костью по камню.

...Мы тут долго продержались. Да тут все оставались долго, даже боги… Знаешь их? Врешь ты, в книжках вычитала. Я тоже не застал, мне дед рассказывал. Нос они задирали — фу-ты ну-ты. А этот… рыжий такой, ну ты знаешь, образованная, должна знать. Он в нас молниями лупил. В общем, когда люди их погнали, мы не жалели.
Погнали-погнали! Не, те, что с крестами, они и раньше выгнать пытались, да только шиш, а вот когда и местные с ними расплевались, тут-то оно все и случилось. Ушли как миленькие. А мы еще долго жили привольно, у людей свои заботы были. Нам не мешали.

Вот только колокола эти ваши… Они их сразу понавешали. Сначала, вроде, немного, а потом люди-то расползаются… И куда б ни пришли — хоп! костел стоит, а на верхушке это - бам-м, бам-м.

Да брось ты, «громко». Рявкнешь и заглушишь! Не в этом дело. Просто неуютно становится, будто не та травинка в котел попала. Смотришь, костер до неба был, а тут он словно крохотный язычок. Небо — страшное, огромное, а мы так… Мелочь вроде бардзуков.

Ты хоть раз бардзука-то видела? Ты поглядывай, они под бузиной живут. Хотя… давно их нет уже.

Ну вот, только мы развеселимся, а они долбить! Но тетушка Выпь, она бы никому праздник сорвать не позволила. Хлопнула в ладоши и как заорет:
- Зеленый!

Ага, меня позвала. Я тогда зеленый был, как ряска, так и прозвали.
Ну вот, вытащат меня в круг, камень подберут побольше, шкурой его покроют — такое мне было уважение. Чтоб, значит, заду моему помягче было на камень громоздиться. А потом и говорят:
- Читай!

Ха! А ты думала — я читать не умею? Нехитрая наука. Меня ксендз выучил. Ага, ксендз…

Пировали мы тогда… Или просто собрались, не помню уже. Помню, что сидели, пели немного… Буреломка с Клюквой тогда вроде пожениться решили. Хорошая пара была — она из наших, когда мы в своем облике, была… как же это ксендз потом сказал? «Наименее безобразная», вот! Грамотей, что уж… Кожа у нее была светлая, вот как березовая кора. И губы большие, мягкие. Она ими клюкву с Клюквы скусывала… Да чего не понимаешь-то, у него шевелюра была моховая! А в ней ягоды росли… Девушкам нравилось. Ну и пиво пили, а как же?

Трава в тот год у дороги росла хорошая… совсем дороги ей позаросли. Только иногда карета проезжала… А в ней женщина красивая, в красной шляпе. Знаешь, что за женщина-то? Ишь, присмирела, догадалась!
Ваши ее «Моровая Дейва» звали. Боялись они ее… Нас она не берет, но мы все равно не лезли.
Зато и в колокол били много… Спугнуть ее, что ли, хотели? Ну она-то не боялась, а нам жутко… Говорил уже.
А старый Валун разошелся и орет: «Измельчали! Притихли...»
Валун он очень старый был, говорил, он этого рыжего… тьфу, как его? Ну ты поняла о ком я. Помнил он его.
Еще говорил, будто сам он в старину с этим рыжим боролся, но тут мы не верили, да он, наверное, для смеху все и придумал.
Но злился он на нас. Как выпьет, так и заорет: «Р-распустились людишки!». И давай нас подбивать то горы ворочать, то дом какой свернуть, то еще что учудить. «Чтоб люди боялись!», говорит.
Вы ж нас и так боитесь — вон, на самом краешке сидишь… Да сядь ты на задницу нормально! Видишь же, не кусаюсь.
А в тот раз пиво хорошее вышло, забирало.
Ну вот он орет, я ору, Клюква орет… Валун на меня — да никогда ты в деревню идти не решишься, разве что человеком перекинешься… Это верно, мы в деревню всегда в вашем облике ходили. Кто батраком, кто паном… Иногда забудешься, хвост не спрячешь, или рога… Брусника наш девушек ваших любил. Они тоже на него заглядывались — он красивым панычем прикидывался, да и играл хорошо — хоть на дудке, хоть на чем. Вот ходил к вашей женщине, долго ходил… А однажды — спьяну, что ли? - ноги не в человечьи, а в куриные превратил! Смеху было…

Сбежал он! Не сгинул. Тогда не сгинул еще…
А мы с Валуном орем и орем… Он мне: да в жизнь ты к людям не сунешься, а я ему — да хоть сейчас пойду.
Ну! Я ж тоже пьян был, иначе нельзя. Побились мы об заклад, что в деревню схожу как есть — зеленый, с хвостом и рогами. Клюква еще за мной увязался. Буреломка его за лапы хватает, умоляет: «Не ходи», а мы все видим, что ей хочется потом перед девушками-то похвастаться, что парень у нее лихой… И он видит, и она знает, что мы видим все, а все равно просит: «Не ходи, сгинешь! Не ходи, сгинешь!». Смеху было…

Ну и пошли мы. Пока костер рядом, да все наши смотрят — вроде ничего, а к деревне ближе — боязно.
Не знаю я, чего бояться-то было. Говорю тебе — тошно мне колокол слушать.
Но перестали долбить. Темно, огни не горят, люди спят. Это хорошо.
И вот думаем мы: что ж сделать такого, чтоб старый хрыч больше нос не задирал? Пошуметь, скот попортить — это мы всегда можем. Человека какого забрать — уже нет, это только если он сам себя проклял, или нам должен. Обычай таков. В старину, Валун говорил, побольше резвились.

Говорю тебе, чтоб знала. А то ведь как бывает: не уследит мать за ребенком, или зарежет кто из ваших приятеля по пьяни, а то и повесится — а потом орете, что это я попутал. Вот потому мы в ваши дела и не мешаемся.

Думали мы с Клюквой, да и надумали колокол сорвать. Тут-то Валун притихнет.
А в костел все равно войти боязно. Странный он. Мы к нему все ближе, а он словно дальше. А вдруг войдешь и окаменеешь? Я лапы переставляю, а сам все жду, когда ж Клюква мне скажет: «Ну ее, давай поворачивать». И чую — он того же хочет.
Смеху было… Так мы до костела и дошли.

- Стой тут, -говорю, - а я с той стороны зайду, посмотрю. Вдруг есть кто?
Ну и Клюква закивал:
- Обязательно надо посмотреть!
Понимал, шельма, что я время тяну. И сам тянул.
Пошел я, а он, оказывается, давай в окна пялиться. Буреломка-то Буреломкой, но очень уж человеческие женщины хороши. Там, говорит, как раз такая была — округлая, ладная, чистенькая. Загляделся и не заметил, как сзади какой-то мужик подкрался.
Думаю я, мужик к той, кругленькой, сам ходил, ну так теперь не дознаешься.
Как даст мужик Клюкве по башке! Да как заорет:
- Нечистый в деревне! Нечистый!
Девка, на которую Клюква пялился, к окну шасть — и тоже орать. Мы ж не перекинулись, как были, так и пришли.
Я неподвижно стоял, меня не заметили — за дерево принимали, или за камень. А Клюква сдуру по деревне мечется. Хорошие лапы у него, быстрые. И умные — головы умней.
А с церкви опять — бам-м!!! И толпа идет… А впереди ксендз. Ну думаю, крышка приятелю!
Он тоже остановился, уши зажал.
Я из укрытия выскочил, оскалился.
- Вот я вас!
А сам — деру. Но получилось, они за мной побежали.
Глаза я им быстро отвел, а вот Клюкву нескоро нашел. Эта голова болотная знаешь, куда рванул-то?
В костел. Прямым ходом.
До колокола-то он не добрался, а вот книжку стащил.
Книжка там лежала… Ну, ты знаешь. Ее и спер.

...Валун потом ругался так, что деревья дрожали. И из норы не вылезал. Смеху было…

Но после этой вылазки нашей стало мне не по себе. Так и манит эта книга… Что в ней такого? И дотронуться-то боязно. Те, кто ее принес, богов прогнали, а я-то всего лишь я…
А любопытство так и гложет. Ты в муравейник садилась когда-нибудь? Вот попробуй, тогда и суди! Как будто по всей туше муравьи ползают и кусают, кусают и ползают.
Однажды не утерпел я — рванул в деревню. Пусть будет что будет.
Ксендз меня поначалу за человека принял, в дом проводил с почетом — ну я не батраком ж вырядился, из меня настоящий франт получился. А потом уже, когда он дверь закрыл, я обратно перекинулся.
Он мрачнее тучи стал:
- Изыди! - говорит, - тут место священное, нечистой силе хода нет!
Я мускулы напряг — никуда сила не делась. Ну, хорошо, думаю, моя сила чистая, значит!

...Боялись они в те дни, крепко боялись.
Чума тогда много их выкосила. Въедет в город, или село, заглянет в окно и спросит:
- Есть кто живой?
Всех погубит, только тех оставит, кому позволит мертвецов похоронить.
Трава мне это нашептала, словно своими глазами видел. Высокая она в тот год выросла… Ну да я уже говорил.
Они вообще конца света ждали, думали, за чумой и другие беды придут. А что за беда-то, если все уже померли?
Вот ксендз и надумал со мной договориться. Не хотел он, ой не хотел, но помирать ему еще больше не хотелось. Да и деревню спасти думал.

На том сошлись, что он меня читать научит, а я деревню от чумы избавлю.
А что думаешь — избавили!
Я не один был, Клюква со мной увязался. Книжку-то он спер. Брусника — куда ж без него. Девушки тоже пошли — Оглобля, Осина… и Буреломка.
Я знал, когда она подъедет. Мне трава нашептала. Я даже не пиво варил, просто в воду кипящую пучок травы бросил… ну, как ты эту бурду делаешь, которую сейчас вместо пива пьешь. Чай? Ага, забыл слово…

Что, не можешь пиво больше… А я говорил, такое пить невозможно. То ли дело наше!


Ну вот. Заварил я травы и слышу — то ли ветер, то ли плач. Ветки шелестят, грай вороний… Колокола опять — бам-м!!! - далеко где-то. И так тошно от этого, хоть волком вой.

...Вилктаки тоже перевелись. Знаешь, кто они такие… Ладно, это потом.

И слышу я сквозь все эти вздохи, слезы, звоны — цок-цок-цок. Копыта стучат. И колеса гремят на дороге.
Едет!
Мы ее близко подпустили, потом уже выскочили. Она красивая… Бледная, в черном одежде, шляпа только красная. В руке веер, этим веером она заразу и напускала.
Ее бить-то, такую красивую, жалко было. Но мы били. Сначала карету разломали, а потом уже ее выволокли. Ух как она завывала, как верещала… Но не пустили ее в деревню.
У нее шесть коней было. Одну лошадь ей оставили, чтоб убиралась поскорее. Буреломка говорит: «Давайте ее пешком отпустим», а Осина ей: «Нет, пешком она до ближайшей деревни пойдет». Отправили так.
На прощание она веером махнула - «Останься один, один останься!» - кричит. Мы смеяться: поезжай уж! Нас твоя зараза не берет.
А в кустах, оказывается, мужик прятался. Любопытно ему было на Моровую Дейву взглянуть. Налюбовался…
Сожгли мы его. Коней сожрать хотели, да не стали — уж больно они были черные. Не вороные, как лошади бывают, а словно из самой черной черноты сделаны. Они по округе разбрелись. Люди их ловить пытались, да ничего хорошего из этого не выходило: кто в болоте утоп, кто просто шею свернул. Долго они еще являлись… А потом сгинули. Не помнит о них никто.

Так вот и научился я… Только книга оказалась странная. Читаешь и не понимаешь — то ли колокол слышишь, то ли придорожную траву. То ты выше сосен, то ниже травы. То ли король со всем миром на ладони, то ли так, мелочь какая.
Там ведь про все было написано. И про Солнце, и про Луну, про рыб и зверей. Про то, как люди появились. А про нас не было.
Ксендз, он потом говорил, что вроде мы там есть. «Нечистые»… Нет, не мы это. Я про них знаю — эти среди вас толкутся, а мы сами… Они из пекла, а я из лесу. Видишь все это — деревья, холмы, река… Вот мой дом, исчезнут они — и я сгину.
Мы читали, думали… Я еще к ксендзу ходил, но он как понял, что чума не вернется, так и раздулся, словно пузырь. Не желал с нами говорить — только крестился и бормотал что-то. А потом уехал, а с новым у меня уже уговора не было.

Сами разбирались. Спорили. Из-за свиней у нас большой спор вышел. И зайцев, оказывается, есть нельзя — а мы-то ели! Тетушка Выпь обиделась. Говорит: «Я всю жизнь свиней варила — и дальше буду». Брусника ей: так это для людей написано, нам-то можно. А Клюква-то и говорит: «Люди их сами жрут, да еще как. И ксендз жрет, я сам видел». Опять в окна пялился, дурачина.

Валун тогда сгинуть решил. Окаменеть. Столько всего пережил — а тут ему тошно стало. «Не хочу видеть того, что будет», - говорил. Мы ему: «Ты что — провидец?», а он бранится: «Клюква, пустая твоя голова, не мог что другое схватить, не книжку?»

У нас потом и другие книги появились. Что-то воровали, что-то в лесу подбирали. Ну, если подстрелят ваши кого, кто книжки несет, тогда нам что-то и перепадало. Их много тогда было — и тех кто нес, и кто ловил… Ну а поймать не могли, так и стреляли.
Мы в людские дела не мешаемся, хотите стрелять — стреляйте.

Гляди-ка! Никак Айтварас?… А, нет, это ваше что-то… Не хочу я знать, как оно называется. Небо и то захламили! Что с вас взять…

Вот Валун и окаменел. Начитался и плюнул — не могу, говорит, больше видеть, как птицы над лесом кружат. Сотни лет смотрел, а книжки его сгубили.

Но мы все равно читали каждый вечер. Женщины наши что-нибудь жалостливое просили. Про то, как люди, например, влюбились, а потом померли… Очень уж они плакали и ваших жалели.

А что, думаешь, нам не жалко?.. Мы понять не могли — как вы живете-то?
Валун еще вовремя сгинул. Потому что дальше началось такое, что никому видеть не хотелось.

Наша деревня держалась… Мы ее до сих пор своей называли, хотя нас там и знать не хотели. Но потом и до них добрались. Трава в тот год не шептала — кричала от боли.
Они не всех забрали… Ну тогда, перед войной вашей. Только тех, кто жил получше других. Ох, девушки-то наши плакали, Буреломка говорила, что сгинуть хочет… Она не тогда сгинула, позже. Когда те, кто уцелел, сами убивать пошли. И ведь не солдат убивали-то… как детей постреляли, так она и сгинула. Тоже дочиталась…

Ты сюда шла, на камне бутерброды ела — вот этот камень Буреломка и есть. Да не таращь глаза, извиняться тоже не надо! Она так и сказала — хочу быть у дороги…
Клюква просто ушел. Не знаю, сгинул, или нет. Не слышал. Тетушка Выпь в болоте пропала, да еще и не в камень ушла, а в корягу… Сгнила уже, наверное.

Брусника вроде к людям подался. Трава нашептывала, его в городе видели — он там на гармошке играл. Еще до того, как вы на Луну полетели. Женился небось, подлец… Встретишь — привет передавай. Ты ему на ногу наступи, если ботинки пустые — точно он.

Я тогда тоже сгинуть хотел — мне-то тошнее других было, это ж я читать всех выучил!

Не сгинул, потому что ксендз в той деревне людей прятал. Те, из деревни, не видели, а я вот углядел — они меня тогда опять за дерево приняли.
Потом он уже других прятал, которые из леса… тогда и его забрали.
Костел они закрыли. Сначала он мертвый стоял, потом развалился. Все! Никакого тебе бам-м, живи да радуйся.

Я и радуюсь. А больше некому — где все наши-то? Нет никого…
По траве придорожной ногами надо ходить, ногами, понимаешь? А вы как? Машины эти ваши, самолеты…
Я новостей и не знаю, да знать не хочу. Сижу тут как муравей на горе. Смех один! Земля большая, небо — еще больше.

И вот знаешь, что я думаю-то…
Может, о нас в той книжке потому не было ничего, что нас просто не заметили?

Тема - "... и обязательно добавить придорожной травы" от chingizid
Tags: блиц, блиц-29
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments