?

Log in

txt_me

Mar. 14th, 2017 | 05:08 am
posted by: silver_mew in txt_me

Клара говорит:
– Ох, как я рада, что вы ко мне заглянули!
Девочки переглядываются. У одной карие глаза, у другой – зелёные. Та, что с карими глазами – чуть повыше, волосы заплетены в две косички – говорит:
– Здравствуйте, бабушка Клара!
Вторая, светленькая, с хвостиками, перехваченными цветными резинками, выглядывает из-за спины первой:
– Баба Клара, а мы к вам на чай.
Вот удачно, думает Клара, как знала, затеяла с утра печь яблочный пирог.
Она говорит:
– Да заходите же, не стойте на пороге.
Девочки проскальзывают в двери.
Старшую зовут Ася, напоминает себе Клара, совсем просто запомнить, Ася – с косичками, Катюша – с хвостиками. Чёртов возраст, ничего не держится в голове, за что ни возьмись, ускользает, как в бездонную дыру, самой на себя стыдно в зеркало глядеть, имена детей-внуков забывать стала. Хорошо ещё, руки пока не подводят, работают сами собой, не советуясь ни с кем, голова – отдельно, руки – отдельно. И ведь справляются же как-то, пирог, к примеру, неплохой получился.
На всю квартиру пахнет яблоками с корицей. Клара ставит на стол блюдо с пирогом, наливает в вазочку густое, янтарное абрикосовое варенье.
Светленькая Катюша уже сидит за столом. Ася вежливо предлагает:
– Тебе помочь с чаем?
Клара машет руками: да что там помогать! Вслух говорит:
– Лучше смотрите внимательно, сейчас будет красиво!
Она льёт кипяток в пузатый прозрачный чайник, и прозрачная вода мгновенно розовеет. Скрученные сухие лепестки шевелятся, расправляясь на дне. Одна за другой ползут к поверхности воды крутящиеся алые струйки.
– Красиво, – соглашается Катюша.
– Это гибискус, – объясняет Клара.
Чай становится тёмно-красным. Клара разливает его по трём чашкам – руки не дрожат, ни капли не пролила, вот и хорошо.
Сидит, дожидаясь, пока остынет, вдыхая цветочный кисло-сладкий аромат. Девочки прихлёбывают чай маленькими глотками, надо же, а она в их возрасте горячего терпеть не могла, и сейчас-то не любит, а тогда ненавидела просто. Такие глупости помнятся, а действительно важные вещи забываются, напрочь вылетают из памяти. Какой сегодня день недели? Когда она выходила из дому в последний раз? В каком классе учатся Ася с Катюшей? Ничего, ничегошеньки!
– Как дела в школе? – спрашивает Клара дипломатично, чтобы спросить хоть что-нибудь.
Девочки переглядываются, на секунду Кларе становится страшно, что она сказала что-то не то, забыла что-то очень важное и сморозила глупость. Но после совсем короткой паузы Ася отвечает:
– Нормально, как всегда.
Клара вздыхает с облегчением – не хотят говорить, да и ладно, да и с чего бы девочкам хотелось рассказывать о школе, когда и кому это было интересно?
– Вкусно, – говорит Катюша, уткнувшись в чашку с красным чаем.
– А пирог-то! – спохватывается Клара.
Она берёт нож, мимоходом думает, не слишком ли острый для такой старухи, но руки ведь не дрожат, значит, всё в порядке. Разрезает пирог, накладывает девочкам.
Слышит лёгкий, быстрый стук в дверь – и, почти без паузы, скрежет ключа в замке. Поворачивает голову – с Клариного места виден кусок коридора и входная дверь, в которую сейчас боком протискивается девушка в синей куртке. Боком – потому что в руках у неё две большие сумки. Ох, в панике думает Клара, как же её зовут? Она встаёт и идёт к дверям, навстречу гостье.
– Здравствуйте, Клара Александровна, – весело говорит девушка.
– Здравствуйте… – Кларе невыносимо неловко, и она беспомощно улыбается.
– Марина, – подсказывает девушка с готовностью. – Из соцслужбы, ваша помощница.
– Здравствуйте, Мариночка, – вздыхает Клара. В памяти ничего не откликается, словно она видит эту милую девушку в первый раз. Как говорится, хорошая болезнь – склероз, каждый день новости…
– Ой, – говорит Марина, во все глаза глядя на девочек. – У вас гости. Вы простите, я не знала… Ой!
Из Марининых рук выскальзывает один из пакетов, падает на пол, продукты высыпаются под ноги Кларе.
– Я нечаянно, Клара Александровна… Простите.
Марина садится на корточки и быстро-быстро сгребает продукты обратно в пакет.
– Я позже зайду, когда вы освободитесь, Клара Александровна.
– Ну что вы, Мариночка, садитесь с нами пить чай, – предлагает Клара.
– Очень вкусный, – подаёт голос Катюша. – Цветочный.
– Из гибискуса, – уточняет Ася.
– Из гибискуса, – повторяет Марина, – вот почему он такого цвета. Спасибо, не буду вам мешать.
До чего деликатная девушка, думает Клара, возвращаясь за стол. Только не забыть бы, как её зовут!

Повернув ключ в замке, Марина некоторое время стоит, глубоко и часто дыша – до тех пор, пока не приходит к выводу, что, пожалуй, голова уже не кружится. Ничего, по большому счёту не случилось. Это был обычный чай, ну, подумаешь, тёмно-красный, ничего особенного. И ничего, ровным счётом ничего особенного нет в том, что она в первый же свой визит к Кларе столкнулась с её гостями. Рано или поздно всё равно пришлось бы, так почему не в первый же раз? Тем более, что с виду они и впрямь как обычные девочки. Ну, почти, если не присматриваться.
Если бы не чашки с тёмно-красной жидкостью, я бы, наверное, сдержалась и не запаниковала, думает Марина. Знала ведь, куда иду, идиотка такая. Жду полчаса, думает Марина, сидя на скамейке у Клариного подъезда, и возвращаюсь. Нет, лучше сорок минут, на всякий случай. Больше нельзя, потому что они уйдут, и Клара начнёт сама убирать со стола, и мыть посуду, и разбирать тяжёлые сумки. А ей нельзя поднимать тяжёлое, ни в коем случае нельзя, вдруг приступ. А Кларе цены нет, случись что – куда мы без Клары, это ведь только пока она в этой квартире живёт, из тех дверей в её стене выходят девчонки чаю попить, и даже представлять не хочется, что из них может выйти, если нашей Клары тут не будет. Нет, сорок минут всё-таки много, думает Марина, полчаса – и вхожу.


__________________________________________________

Темы:
от бесцветного до тёмно-красного за три минуты от _raido
бессмысленно, но необходимо от asia_datnova
кто это у нас такой хороший? никто и
я как бы пограничная собака, если вы понимаете (вот эта вообще каким-то феерическим боком, но она там правда есть) от vinah

Link | Leave a comment {4} | Share

txt_me

Mar. 13th, 2017 | 09:34 pm
posted by: test_na_trzvst in txt_me

вошёл, как всегда, бесшумно, не шелохнув колокольчика на двери, с добрым утром, сказал, милые мои, голос бархатный, чарующий, голос-мёд, голос-яд, голос-янтарный херес, привкус благородного дерева, чуть заметная горечь в ненавязчивой сладости, голос - едва раскуренная трубка, голос - огонь в камине, в адском камине адский огонь, с адского вертела издевательски скалится адский поросёнок, потрескивает блестящая, будто лакированная кожица, шипят, падая в огонь, капли жира, плотные портьеры не пропускают света, ковер с густым ворсом глушит шаги – вот, каким голосом сказал он, здравствуйте, милые мои, с добрым утром, Нелинька, двойной кофе, и у всех сердце вдруг сбилось и пропустило удар, а колени ослабли и задрожали, но как-то все справились с собою, ответили, хоть и вразнобой, доброе утро, доброе утро, здравствуйте, как поживаете, а мы уж заждались, сказала Кофе-без-кофеина почти игриво, без вас и утро не утро, добавил Чай-и-гренок, уж будто, сказал он и ласково погрозил пальцем, уж будто, и Молоко-две-ложки-сахара вдруг закашлялась, и кашляла, и кашляла, он подошёл, чтобы похлопать её по спине, но Молоко-две-ложки-сахара завизжала, не прекращая кашлять, и визжала, и кашляла, и он укоризненно покачал головою, сахар, сказал он, сахар вам вреден, и Молоко-две-ложки-сахара перестала визжать и закивала, да-да-да, а потом замотала головой, нет-нет-нет, и снова закивала, часто-часто, кивала и кашляла, и он замеялся и отошёл к стойке, к своему двойному кофе, а Молоко-две-ложки-сахара прекратила кашлять и кивать и уронила голову на стол, Кофе-без-кофеина и Чай-и-гренок слышали, как она всхлипывала от ужаса и облегчения, но не смотрели на неё, смотрели в свои чашки, у Кофе-без-кофеина оставалось на донышке, а Чай-и-гренок пил уже вторую, и вторая была наполовину полна, ну, ладно, сказал он от стойки, и снова потёк мёд и яд, ладно мои милые, ещё увидимся, Нелинька, получи, рукою в перчатке положил на стойку монету, слишком большую и тяжёлую для двух евро, вскинул на плечо узенький серпик, где только прятал до сих пор, и вышел на улицу, не потревожив дверного колокольчика. коньяк, хрипловато сказала Нела, всем коньяк за счёт заведения. и свежего чаю, сказал Чай-с-гренком, мой остыл и невкусный.

это, определённо, Прежде, чем умру, я хотел бы... от chingizid.

Link | Leave a comment {13} | Share

txt_me

ИВАН САЯНГЕ, БРАТ ИВАНА САЯНГЕ

Mar. 14th, 2017 | 06:34 am
posted by: tosainu in txt_me

Два раза в год, в день рождения и в день смерти, Иван Саянге варил чифирь из сосновых почек. Остальное время года он заваривал сосновые почки в количестве стабильном и сильно меньшем, чем в эти важные для него дни. Свой чай он называл соснухой и ничего, кроме него, не пил. Даже обычной воды не пил. Рассказывал Сонику, что однажды, давно, он попробовал спирту, и спирт ему не понравился, попробовал воду – тоже не понравилась. Еще он говорил, что люди ошибаются, считая его внуком шамана. Внуком шамана, по словам Саянге, был его старший брат-близнец, которого тоже звали Иваном, отчего и возникла путаница.

Саянге не всегда жил в Южнорусском Овчарове. Он появлялся в деревне поздней зимой и покидал ее в середине мая, когда день становился таким длинным, что тень от вечерних птиц не достигала земли.  В Овчарове у Саянге жили сын Иван и невестка, их взрослые дети и внуки детей, которые вырастали и куда-то девались, а их место занимали всё новые и новые внуки, мальчиков традиционно звали Иванами и никто уже не различал, где чей. Старший Саянге их тоже не различал и не знал, сколько их, воспринимая потомков скорее в виде роя, нежели персонифицируя каждую пчелу. Пчёлы Саянге держались компактно, занимая своими домами – действительно похожими на ульи – половину Косого переулка по лесную сторону, начинаясь через пустырь от заброшенного, проссаного лесными котами двора Петренок. Узкие трехэтажные жилища с односкатными крышами и балконом-летком, числом шесть, выстроились в шеренгу, огражденные от леса одинаковой зеленой рабицей, а со стороны дороги одинаковым дощатым забором, окрашенным синей краской.  Саянге приходил на излете февраля, Саянге нес множество узелков и какие-то палочки, стянутые лианой актинидии, Саянге открывал калитку во двор крайнего улья, Саянге гладил собак, Саянге гладил подрастающих Саянге, Саянге улыбался, Саянге поднимался по крыльцу, Саянге два месяца жил как люди и иногда ходил в гости к Сонику, а в один майский день спускался по крыльцу крайнего улья, гладил собак и чьих-то внуков, открывал калитку со двора, выходил на дорогу и исчезал – и никто его не останавливал, потому что Саянге уходил всегда.

Весной того года, когда в Южнорусское Овчарово провели оптоволоконный интернет, а в здании дома культуры замироточила гуашевая фреска космонавта, в гости к Ивану Саянге приехал его старший брат-близнец, внук шамана, Иван Саянге. Новость проникла в кафе «Синий ара» благодаря Сонику, который дружил со странным дедом из Косого переулка.

Это было случайное знакомство – Иван Саянге, встреченный однажды Соником в дальнем лесу, напугал его до чертиков, потому что Соник сразу узнал старика с кладбищенского портрета, «не бойся, -  засмеялся старик, - ты меня перепутал с моим братом», - и Соник действительно, присмотревшись к деду, понял, что обознался. Но со стариками часто бывает так, что их путают: седая борода, седая голова, печеное яблоко лица – пойди отличи, если не знаешь подробностей. «Иван Саянге», - представился дед Сонику, и Соник ответил: «Соник». Так началась их дружба, ознаменованная одним ярким событием – исчезновением Соника в год, предшествующий появлению в Овчарове оптоволоконного интернета и приездом Ивана Саянге, внука шамана.

Но в тот, первый раз, Соник еще не исчез.

Летом Соник любил уходить в лес на целый день, в ближний – с собаками, в дальний – один, потому что в тайге можно встретиться с тигром, но тигр не тронет человека, а вот собаку, конечно, тронет. Соник прекрасно понимал, что будет биться с гипотетическим тигром за собаку и не хотел провоцировать хозяина тайги на военные действия, поэтому просто не брал собак в дальние прогулки. И он не слышал никакого шороха, когда перед ним возник высокий старик, ниже его, Соника, всего-то на голову, а это редкость. Соник испугался сходству старика с виденным однажды портретом на старом Давидовском кладбище, где заблудился одной страшной ночью - и откуда его вывел орнитолог, случайным образом проходивший мимо; Соник испугался, дед заговорил человеческим голосом, назвал свое имя и предложил Сонику присоединиться к его, дедову, чаепитию – «я как раз собирался сварить чай», - сказал Иван Саянге Сонику, и Соник с большим энтузиазмом согласился.

Вместе расчистили от старого валежника небольшую полянку. Натаскали сухих веток. Дед разжёг костер, как показалось Сонику, дотронувшись пальцем до пучка сухой травы, но когда Соник спросил старика, как это он сделал, тот показал зажигалку. У деда в узелке за спиной оказались  котелок, кружка с микки-маусом и вода в трехсотграммовой бутылке из-под спрайта. У Соника в рюкзаке была вода в полуторалитровой бутылке из-под лимонада «Спорт», из которой половину Соник уже отпил. Еще у Соника была пачка крекеров и сыр. Дед взял крекер и, понюхав его, положил на место.

- Вкусно, - сказал он, - возьму еще?
- Конечно, - сказал Соник, - угощайтесь.

Дед перенюхал половину пачки, а к сыру так и не притронулся.

- Спасибо, - сказал Саянге, -давно так не обедал. А вот и вода закипела, а заварку-то я и не приготовил. Но я мигом.

Старик встал с корточек, шагнул за ближайший ствол и растворился в лесу на глазах Соника, который почему-то ничему не удивлялся. Вернулся дед минут через пять, неся в пригоршне то, за чем, видно, и отлучался.

- Вот, - показал он Сонику содержимое ладони, - сейчас будет нам чай.

На ладони старика лежало восемь сосновых почек.

Соник смотрел, как Саянге варит свое варево. Он бросал почки в котелок по одной, помешивал веткой и пояснял:

- Первые две отдадут нам свою силу. Одна сила тебе, другая сила мне. Вторые две отдадут нам свой ум, один ум тебе, другой ум мне. Третьи две отдадут нам своё здоровье, одно здоровье тебе, другое здоровье мне. Четвертые две отдадут нам своё всё, одно всё тебе, другое всё мне.

 А потом снял котелок с костра, поставил его на землю, наклонил над кружкой и наполнил ее неожиданно темным, нормального заварочного цвета, варевом:

- Первый глоток гостю.

«Гостю, - отметил про себя Соник, - считает, что я у него гость», - но никак этот момент не прокомментировал, а просто взял кружку и, морщась, отпил из нее карего кипятку.

Внезапно-сладковатый, в меру терпкий, пахнущий хвоей и почему-то грибами напиток Сонику понравился. Он передал кружку деду, тот сделал два глотка и передал кружку Сонику, и так они в очередь пили сосновый чай Саянге до тех пор, пока сначала не опустела кружка, а затем и котелок, а потом Саянге рассказал Сонику, что сейчас лето, а когда настанет конец зимы, он, Саянге, придет в Южнорусское Овчарово, потому что всегда приходит в конце зимы в Южнорусское Овчарово и остается там до начала мая.

- Я тоже в Овчарове живу, - сказал Соник.
- А где же еще, - как будто даже удивился Саянге, - ну, я пошел, дел еще до заката - делать не переделать. И ты домой иди.
- А я и так домой собирался, - сказал Соник, - спасибо за чай.
- Соснуха настоящая вещь, - сказал дед, - что надо, то и отдаст.
- А вы всегда по четыре варите? – поинтересовался вдруг Соник.
- Не всегда. Два раза в год варю по двести. Больше не могу, старый стал. А ты молодой. Придешь один раз хотя бы, поможешь?
- Помогу, - согласился Соник, - а когда?
- А я позову, - ответил Саянге, - ну, пошел я.

Вернувшись домой под вечер и наблюдая за своими ощущениями, Соник вдруг понял, что совершенно не чувствует усталости. «Соснуха настоящая вещь», - сообщил он хромой кобыле, наливая ей воду в поилку. «А вот кстати», - подумал он.

Варил сосновую почку на следующий день с самого утра, долго думал, чему посвящается эта одна, наконец произнес ужасающую галиматью: «эта одна отдаст коленное счастье, одно коленное счастье одной лошади». Вылил едва-едва пожелтевшую соснуху в воду для кобылы, сходил, отнес, накормил, напоил: вот я тебе, лошадь, гомеопатии наварил, пей. Потом накормил собак и ушел в дом работать, и работал до самого вечера, отвлекаясь только на кофе с сигаретой, да и то – в одной руке кофейник, в другой кисть, очень хорошо работалось в тот день, прямо жалко было отвлекаться.
А вечером вышел в сад и увидел, что лошадь ходит всеми четырьмя ногами, - во-первых, именно ходит, а во-вторых, всеми четырьмя, ни одна не поджата.

- Охуеть, - сказал Соник, - спасибо тебе, дед.

И всё лето Соник варил соснуху.  Сперва из одной почки для коленного счастья лошади, затем из двух – для коленного счастья лашади и ее же лошадиной силы, затем зачем-то прибавил почку лошадиной красоты, и у кобылы за неделю поменялись грива и хвост, сделавшись густыми и шелковистыми, как в рекламе швейцарского шампуня. Себе Соник заваривал почку силы или почку ума, но если с силой действительно происходили заметные вещи, как то, например, однажды, не задумываясь, Соник взял и перенес с места на место двухсотлитровую бочку с дождевой водой, не пролив ни капли – то для контрольной проверки ума не представлялось подходящего случая. Лошадь, между тем, гарцевала в саду, вытаптывая и выедая траву по всей площади, и размахивала волшебным по красоте хвостом.

Исчез Соник осенью, когда уже начались ночные заморозки. Пошел в дальний лес и не вернулся ни в тот день, ни в следующий, ни через два дня, ни через три, а потом его искало МЧС, вооруженное  вертолетами, но так и не нашло. Соник вышел сам - уже по снегу, в легкой куртке, на двадцать пятые сутки, но не к Овчарову, а почти к самому Тернею, а это 600 километров на север - и очень удивлялся, что 600 километров такое плевое расстояние, которое он, Соник, промахал меньше чем за половину дня, а когда ему сказали, сколько времени его не было на самом деле, то он сперва не поверил, а затем закрыл лицо руками и спросил из-под ладоней, что теперь с лошадью и собаками. И с лошадью, и с собаками было нормально – Жмых, Владыч и Оперная Певица составили график и кормили Соникову скотину, это понятно;  но Соника-то уже все похоронили, и собаки его сперва выли страшно, тоскливо, а потом перестали.

Соник сидел в кафе «Синий ара» и было ясно, что сейчас он расскажет свою историю, точнее, историю своего исчезновения, и Соник рассказал – и про летнюю встречу с Саянге, и про соснуху, и про коленное счастье лошади, и про то, как взял крекеров и пошел в дальний лес, точно зная, что его ждёт Саянге, и действительно, встретился со стариком, и тот сказал «молодец, что готовился» - и привел его к ручью, что стекал водопадом со скалы, метров семь высотой скала, - вот отсюда, сказал, мы возьмем воду.

- Ну и мы набрали воды, а потом собирали почки, дед говорит: «нам надо четыреста», я подумал еще – ох, это что же мы будем у них брать, а дед говорит: «увидишь». А потом сварил чифирь, и я сделал глоток.
Соник замолчал.
- И что? -  спросил Жмых.
- И всё, - сказал Соник и снова замолчал.
- Соник, что говорил дед про почки? – осторожно спросила хозяйка кафе, Анна, - что вы у них взяли?
Соник посмотрел на Анну, потом на Владыча, на Оперную Певицу, на Жмыха, на Захарова, на почти трезвого Тома – и ответил:
- Не поверите. Дед просил их отдать нам мировое зло.
- Так и говорил? «эта одна отдаст нам мировое зло, и это одна отдаст нам мировое зло»? – уточнил Захаров, - и так четыреста раз?
- Ну почти. Он их когда варил, то молчал, но я у себя в голове знал, что он их просит отдать зло. Я  ждал, что разозлюсь, и что дед разозлится, и мы с ним натворим чего-нибудь. Не знаю даже, что именно. Потом подумал – да ну нет, не за такой хернёй же он меня сюда звал. Как-то глупо, почек нажравшись, тайгу палить или там не знаю что. И вот когда глоток сделал, то оно не сразу – всё, а сначала очень грустно стало мне. Так грустно, что я почти умер там. Дышать не мог, такое горе у меня было. И дед сделал глоток. А потом всё прошло, ничего больше не чувствовал, и мы с ним тот чифирь допили, да и пошли. Потом снег начался. Потом дед сказал – ну всё, дальше сам, вон там деревня. И я вышел к Тернею. Но мы часа три шли, не больше. Ну, может быть, четыре.
- Это вы день рождения его отмечали? – сочувственно спросил Том.
- Нет, - ответил Соник, - кажется, наоборот. Хотя я точно не уверен.
Помолчали.
- Дааа, - сказал Жмых.
- Вот это дела, - согласился Владыч, - и что теперь?
- Да а что, - сказал Соник, - как жили, так и будем. А то прям мало всякого происходит, можно подумать.
- А старик-то, говоришь, овчаровский? – спросил Захаров.
- Из Косого, - кивнул Соник, - помнишь там дома одинаковые? Вот там его родня вся живёт.

Иван Саянге пришел, как обычно, в конце февраля, погладил собак, погладил чьих-то Саянге, затем, не заходя в дом, развернулся и подался прочь со двора.
Соник вышел во двор, чтобы угомонить разлаявшихся собак и увидел за калиткой гостя.
- Заходи, дед, - сказал он, - у меня есть крекеры.
- Это хорошо, - обрадовался Саянге, - я их полюбил.
И еще раз шесть бывал старик в гостях у Соника, и каждый раз нюхал полпачки крекеров, выпивал стакан соснухи на восьми почках – по четыре на брата – и уходил к себе в Косой переулок, а в конце апреля пришел к Сонику в последний раз и сказал, что скоро к нему в гости приедет старший брат-близнец, Иван Саянге, внук шамана.
- А ты? – спросил Соник, - ты ему рад?
- Очень, я его с рождения не видел, - искренне ответил дед, - даже жаль, что и не увижу.

- И, ведь, главное, как две капли воды, и зовут так же, и взгляд, и повадка, и, что самое интересное, меня знает по имени, -  рассказывал потом Соник завсегдатаям «Синего Ары», - всей-то разницы, что внук шамана, а тот, значит, каким-то образом не внук. Пришел ко мне, крекеров всю пачку вынюхал, соснухи выдул два стакана, веселый такой старикан, понравился мне. В лес звал. Сам-то он в мае уйдет, а меня летом звал прийти.
- В дальний? – спросил Жмых.
- Ага.
- На день рождения?
- Ну или наоборот.
- Пойдёшь?
- За собаками и лошадью присмотрите, если что?
-  Спросил, главное. Молодец.
- Тогда пойду, конечно.
________________________________
Темы Аси Датновой "Бессмысленно, но необходимо" и "человек, которым я устал быть".  

Link | Leave a comment {18} | Share

txt_me

Mar. 13th, 2017 | 10:17 am
posted by: kostik in txt_me

… собственную теорему. Это было сильно. Самостоятельных работ за год полагалось всего две, а в шкафу, прямо в классе, была отдельная полка с тонкими книжечками «для самостоятельных работ учащихся ТУЗов с углубленным изучением математики». Самостоятельно выбрать книжечку — да, самостоятельно разобрать тему — конечно. Но чтобы свою теорему? Стасик уже стоял в проходе — во весь свой всегда-правофланговый рост, смотрел на них с жалостью, как будто знал что-то, чего не знали коллектив. На мгновение Маше подумалось, что эта та самая собственная теорема смотрит из Стасиковых глаз наружу, на все звено. Ей стало страшно, что Стасик расскажет свою теорему прямо сейчас — совсем не хотелось знать, о чем там у него; чушь какая-то наверняка, какая новая теорема может быть у ТУЗовца на втором курсе?
— Ладно, — специально спокойно, лениво даже, сказал звеньевой.
— Теорема — отлично. Только ты выберешь сейчас книжку и сдашь по ней работу. Интервальный метод в неравенствах. Или численное решение иррациональных. Что хочешь.
Стасик дернул подбородком, ясно было, что сдаваться он не собирается. Стоял во весь рост, как раз рядом со шкафом, отражался в нем весь, только полка с самостоятельными работами аккуратно разрезала его отражение пополам — стекло было открыто.

… быстро шли по коридору, толкая друг-друга локтями, и это было так здорово: люди расступались, пропускали их, ну, не их, а Алексейпалча, лысина которого ярко вспыхивала под каждой коридорной лампой, как сирена.
— Вот таких больше не делают, понимаешь, — продолжал нудеть Ким у левого уха; Миша машинально от него отмахнулся: прямо на глазах происходило нечто легендарное, причем — буквально легендарное.
Одно дело — слушать в курилке истории о заводе, совсем другое — бежать по коридору за героем такой истории: «и раз в год, или в два, или реже, или чаще — система управления фильтрами тупо встает. Ну, не грузится эта железка — и все: ей лет сорок, никак не меньше, американская; еще до последних санкций привезли. И вот этот самый парень, ну, дед уже, который её сорок лет назад адаптировал, он примерно в это в ремя приходит в себя в своем санатории, открывает глаза. Его, на машине директора — сюда, и он сидит там в машзале. Бывает — час, бывает — день. А весь завод, считай, стоит. А потом раз — и фильтры задышали. И он прямо в зале опять отключается — обратно в кому, на носилки его — и в санаторий».
Миша спросил тогда, что делает Алексейпалыч с машиной — и все рассмеялись, по-доброму.
— Черт его знает, что делает. Сидит он там, выгоняет всех и сидит. Что-то делает — в конечном счете — лишь бы работало.
Они добежали уже до машзала, сунулись за Алексейпалчем, но он как-то резко, почти грубо и неожиданно сильно толкнул их с Кимом от двери, проскрипел:
— Чего?
— Мы практиканты. Если что-то нужно. Документация. Или справка какая, или принести чего-то.
Алексейпалыч странно шевелил лицом, как будто проверял, все ли мышцы работают после комы.
— Или чай, — упавшим тоном закончил Ким.
— В жопу идите с чаем, — ответил Алексейпалч, потянул на себя дверь, и тут Мишу накрыло.
Он такие штуки называл про себя вдохновением, просто за неимением другого слова и невозможностью обсуждать это с кем-то — стыдно же. Миша видел себя в такие моменты со стороны, как кино, ну, не совсем со стороны, а как если бы был наблюдателем в собственной голове, наблюдателем многознающим, куда умнее Миши. Наблюдатель этот никуда не торопился, ничего не боялся и всегда находил правильный ответ; такое бывало и на экзамене пару раз. Сейчас наблюдатель видел Мишиными глазами пожилого человека, который ни в какой коме, кончено не лежал — это легендарная часть истории. Человека, утром доставшего из шкафа старый, но еще приличный костюм и неумело побрившегося еще вчера. Еще вчера готового ехать на завод. Алексейпалч смотрел на них с отвращением, в котором отражалась его собственная будущая скука — сидеть в пустом машзале, делать вид, потом щелкнуть в программе контроля фильтров тайным выключателем. Выключателем, который он сорок лет назад сам туда и воткнул, разбираясь в ворованной американской программе: тайную пружину, которая останавливает фильтры раз в году, даря минуту славы Алексейпалчу и передышку — всему остальному дряхлому титаническому организму завода, передышку, без которой завод никак не может. Эта мысль, это чуждое мгновенное понимание наблюдателя в голове было так противно Мише, что он испугался, как бы его не вырвало — прямо на пахнущий нафталином костюм Алексейпалча.

… во всех отношениях подозрительную железную трубу. Труба была ржавая. Кряхтя, тетя Петя с трудом надел трубу на рычаг выжимки и повис на ней, зацепившись целой рукой; зашелся кашлем, грузно разом сел на асфальт, отмахнулся от Маши горелым полупустым рукавом.
Откашлявшись, поднялся, повис опять. С разочарованным стоном выжимка провернулась, показав между ржавым корпусом и обтекателем узкую полоску неожиданно блестящей резьбы. Тетя Петя удовлетворенно сплюнул:
— Ну, дальше ты сама. Там полезный эффект от внедрения, чего еще. Посчитай. Хочешь — в соавторы себя запиши, мне это все равно. Главное, чтобы в главке бумажка была до субботы. Поняла?
Маша потрясла косичкой, ей было обидно просто до слез. Пошла, как дура в анекдоте, с дядей за гаражи, изобретение смотреть. Две недели на предприятии, ни одного рацпредложения даже от передовиков, а тут тетя Петя вдруг изобретатель, конечно. Перевела дыхание, втянула слезы — лицо надо было сохранить в любом случае. Вдохнула — выдохнула — вдохнула:
— Я не вижу рацпредложения, товарищ. Ясно, что одной рукой выжимку не провернуть, но все остальные рабочие трудностей с этим не испытывают?
Уже со слова «товарищ» ей стало легче, как-то все встало на места; она Оптимизатор, то есть, практически, Инженер, — он рабочий, алкаш к тому же. Указующая роль, все такое. Было все еще обидно — треть практики позади, а толку от нее — ноль, уже и на приходском собрании в цеху говорили — вскользь — о тех кто «ест хлеб праздности» и в коллектив не вливается.
— Рацпредложение — это когда снижены затраты на существующий утвержденный технологический процесс.
Тетя Петя опять сидел на асфальте, глядя на нее совершенно стеклянными глазами.
— Ну, — быстрее что-то стало работать. Или расход сырья меньше. Понимаете, товарищ?
В ответ Тетя Петя опять закашлял — сидя, не отрывая зада от асфальта; терпение у Маши заканчивалось совершенно.
— Так что если других предложений у вас, товарищ, нет, я пойду, — и с неожиданным для себя вызовом твердо добавила:
— Работать.
— Погоди, девочка, — ответил тетя Петя неожиданно мягко.
— Погоди и послушай. У меня, как тебе объяснить, обстоятельства специальные. Попрут меня в субботу. За пьянку, за прогулы, за производительность низкую — по совокупности. И это уже на поруки меня брали дважды — совсем попрут. На предмет исправления — трудовой десант, в коллективное фермерское хозяйство, из мерзлой земли мерзлую морковку выковыривать. И я там и дойду, в поле прямо, как та морковка. А если рацпредложение — то это другое дело. Это путь исправления, и прочее все, понимаешь? Шанс это мой. Так что ты, девочка, возьми-ка планшет и посчитай. В масштабе предприятия посчитай: каждая вторая боеголовка заржавела так, что без трубы полдня раскручивать. Потом в федеративном масштабе посчитай, на рост производства домножь, посчитай за пятилетку. Миллионы же выйдут. Вот и будет рацпредложение. И ты — соавтор. Поняла?
У Маши здорово дрожали губы, а тетя Петя — всем известный алкаш и матершинник, сидя на грязном асфальте, смотрел на нее так, как ни один из рабочих на Машу еще не смотрел; даже передовики, которые — понятно, гордость и все прочее, но — рабочие, не Инженеры. Маша обвела глазами бесконечные корпуса за его спиной, и острожно выдохнула. Тетя Петя смотрел, как на равную и говорил, как Инженер, если бы инженер каким-то чудом мог стать одноруким рабочим-алкоголиком, откручивающим обтекатели ржавых боеголовок девять часов в день шесть дней в неделю. Солнце отражалось в просвинцованных окнах, било в глаза — скоро обед.



Темы:
Тётя Петя Эдуардович - от chingizid
Вы заказывали говна на лопате, вот счёт - от tosainu

Слово "чай" в тексте есть и только, боюсь - с рецептом сложно будет.

Link | Leave a comment {17} | Share

txt_me

чайная церемония

Mar. 13th, 2017 | 10:14 am
posted by: svinxa in txt_me

Однажды мне приснилось, что я отстал от поезда.
Казалось бы, и говорить не о чем, заурядный кошмар, каждому в какой-то момент снится.
Но я вышел на платформу не просто так, а с ящичком, в котором были китайский чайник с ручкой в виде обезьяны, маленькие пиалы цвета августовской хвои, поднос и термос, чтобы набрать кипятка в привокзальном буфете . Вода в поезде не очень-то годится для хорошего зеленого чая. Короче, я вышел из поезда, явно собираясь заняться чайной церемонией. Зачем – кто его знает, такой вот дурацкий сон. Вышел и отстал. Очень волновался, что опоздаю на работу, но потом узнал, что вечером будет еще один поезд, и спокойно пошел в город.

Город оказался похожим на маленькие чешские городки, хотя поезд, вроде бы, ехал по совсем другим местам и мы только недавно проехали Бологое.
Я дошел до центральной площади. Цветные фасады, непременный дом с нарисованными рыцарями, церковь, ратуша, запах пива со всех сторон – все, что и должно быть в таком месте.
Я обошел площадь вокруг, зашел в маленький магазинчик и зачем-то купил сувениры – я на секунду понял, что сплю, и захотел что-то из этого сна на память. А что если утром эти безделушки обнаружатся в моем кармане?

Я тут же об этом забыл и оказался в самом центре площади. Уселся на камни мостовой, достал поднос, расставил на нем чайник и пиалы,облил их горячей водой из термоса и достал чай. Высыпал на ладонь из бумажного пакета несколько широких чайных листьев.

*

Первой пришла с запада высокая чешская девушка по имени Шиша. Она молча села рядом со мной, но я знал, что ее зовут Шиша, что ей двадцать семь и она уверена, что у нее никогда ничего в этой жизни толком не получится - у нее длинные руки, из которых все валится, большой нос, скрипучий голос и никаких шансов на нормальную жизнь.

Я вложил Шише в ладони чайные листья, чтобы она на них подышала, как того требовала церемония, но Шиша вертела листья в руке, крошила их, смущалась, что все делает не так, от этого листья сыпались сквозь длинные пальцы на мостовую. Поднесла ладонь к лицу, чтобы спрятаться, вдохнула - и зажмурилась, и заурчала, как довольная кошка. Листья тоже вдохнули и, довольные мурлыканьем Шиши, улеглись в чайник.

Вторым с севера пришел странный человек с серьгой в ухе, такой длинной, что она доставала ему до плеча, с длинными светлыми волосами до пояса и в свитере грубой вязки, который по длине мог бы сойти за платье.
Я знал, что все его зовут Боб, а настоящего своего имени он и сам не помнит. Так же, как не помнит, в какой стране и в каком городе он начал свои скитания, как оказался в этом городке на этой площади в чужом сне.
Боб вдыхал чайные листья шумно, от такого сильного вдоха они зависли в воздухе недалеко от его носа, а потом сами отправились в чайник, утомленные коротким полетом, забывая на лету свою историю.

Третьим с востока пришел Ахмад. Он выглядел усталым и держал в руке миниатюрный кальян. Ахмад родился в этом маленьком чешском городке, в который бог весть как попали его предки. Старинный кальян с запахом яблока и меда дальних стран достался ему по наследству. Кальян был похож на совсем маленький кофейник с длинным гибким носиком, на потемневшей латуни еще виднелись когда-то разноцветные птицы и глубокие черные контуры деревьев. Дым из кальяна поднимался над этим, как густой туман над садом. К своему кальяну Ахмад относился, как к любимому домашнему зверьку – сначала дал ему подышать чайным листом и только потом вдохнул сам. Я никогда не пил китайский зеленый чай, пропитанный яблоком и медом, все когда-то случается впервые.

Ахмад молча маленькими глотками отпивал чай и потягивал свой кальян. С каждым глотком он становился легче, будто тяжесть и усталость постепенно оставляли его. Казалось, Ахмад постепенно отрывается от земли. Или не казалось...

Боб высоким протяжным голосом нахваливал чай, меня, вокзалы с буфетами, где можно налить кипятка, поезда, от которых все когда-нибудь отставали, хотя бы во сне, волнение всех отставших от своих поездов и те моменты, когда волнение отпускает и появляются цветные площади, на которых можно встретить хороших людей, таких, например, как он сам, и напоить их чаем.

Шиша продолжала мурчать над пиалой, я даже опасался, что она превратится в кошку и ей придется жить на площади и питаться остатками из киосков и кафешек. С другой стороны, тогда она перестанет беспокоиться о своей пропащей жизни и неуклюжих руках. Шиша слышит мои мысли, в кошку не превращается, и ее утробное урчание звучит все беспечней, она становится то чаем, то пиалой, то Ахмадом, то Бобом, то опять собой и для нее не существует больше ничего, кроме запаха чая, сумеречного света и звуков площади.

Ахмад допил, поставил пиалу на поднос, я хотел налить ему еще, но кипяток в термосе неожиданно закончился, хотя его только что было достаточно и должно было хватить на еще пару кругов. И хорошо, что закончился, а то бы оказалось, что Ахмад уже не лежит на замощенной камнями площади, а парит над ней в воздухе. Я развел руками и показал Ахмаду дно термоса. Ахмад улыбнулся и протянул мне свой кальян – Возьми. Насовсем. Подарок. Я хотел было отказаться , но почувствовал, что отказ обидит Ахмада.

Мы не успели попрощаться, я оказался на вокзале , как только вспомнил о вечернем поезде.


*

Я проснулся в своей кровати в городе, далеком и от тех мест, по которым шел поезд, и от чешских маленьких городков. Первым делом я проверил, нет ли в кармане джинсов сувениров, тех самых, что я купил во сне. Конечно, их не было – ни маленького пластикового Швейка для ключей, ни магнитов на холодильник. Наверное, я не до конца проснулся, раз верю в такие глупости.
Но когда я потянулся за телефоном, я обнаружил на тумбочке миниатюрный кальян и почувствовал запах яблока и меда.
Я отдернул руку. Вдохнул, закрыл глаза, подумал – ну почему чайная церемония, в моем доме только пакетики, быстро заварить и выпить, мне не до этих тонкостей, я и знаю о них только из книг...

Открыл глаза – кальян был на месте. Полустертые птицы летели, сидели на ветках черных деревьев, открывали клювы, то ли навстречу вкусным мошкам, то ли выводя беззвучные трели.



Я ощупывал кальян, нюхал, крутил в руках, щипал себя, тупо пялился на свои руки, искал зажигалку, чтобы этот кальян раскурить, пытался проснуться, пытался вспомнить, откуда, черт побери, тут мог на самом деле взяться этот странный предмет, но никаких нормальных человеческих объяснений не находил.
Пришлось найти кальяну место в ящике стола и жить с этим дальше.

Я успокаивал себя тем, что, в конце концов, все мы живем с вещами непонятного происхождения и с обрывками снов и яви, хоть и не всегда это осознаем. Что ж тут такого?
А ведь я мог бы просто напросто забыть свой сон целиком и вместо него в голове появилась бы совсем другая история о появлении в доме кальяна, вполне достоверная, думаю, так обычно и бывает...
А к кальяну я постепенно привык, стал носить его с собой,начал разбираться в табаках , но больше всего любил яблочный и медовый.

*

Через несколько лет я оказался в этом городке в Чехии наяву. Я не искал его, я просто путешествовал. Я узнал его, я помнил порядок домов, их цвета, свет и тени. Я помнил такие подробности, о которых люди обычно не вспоминают спустя годы – на какой именно крыше было гнездо аиста, витрины магазинчиков, манекены, лицо рыцаря, нарисованного на стене.

Я провел там день. Заходил в магазины, в церковь, даже концерт органной музыки застал в середине дня.
А ближе к вечеру сидел на площади со стаканом пива и не мог тронуться с места, будто чего-то еще ждал. Никто не пришел, ничего больше не произошло, пора было уезжать. Вечерний поезд тут действительно есть, но уходит довольно рано, а до станции еще дойти надо. Я достал фотоаппарат, чтобы сфотографировать эту площадь, унести с собой хоть что-то. Чтобы верить, что это действительно было?

И вдруг я понимаю, что никакие фотографии и никакие унесенные с собой предметы и сувениры не помогут признать прозрачность границы между явью и сном. Это выше моего понимания, моих сил, я привык к твердой земле, каменным мостовым, к надежным стенам домов, к тверди собственной крыши, которая не подводит и не едет никуда, зная свое место.

Я вынимаю из кармана кальян, оставляю его на середине площади и иду к станции. Теперь у меня есть только память, такая неверная штука – я уже начал сомневаться, а правда ли дома во сне были именно такими, да и гнездо аиста, кажется, было на другом доме, гораздо выше, да и рыцарь там смотрел в другую сторону, а уж витрины везде одинаковые...
Пока я шел,темнота сгущалась, а вместе с ней сгущалась и уплотнялась реальность.

Мне стало душно, это было очень глупо, но я пошел обратно. Я, взрослый мужик, пропустил последний поезд, чтобы что? Найти свой кальян, сфотографировать погибающей мыльницей темную площадь? Зачем я возвращаюсь, что хочу узнать или вернуть?

И все же возвращаюсь.
...На площади под фонарем сидит кто-то с красным ящиком и достает из него чайник и пиалы. Поливает из кипятком из термоса. Я ложусь перед ним, подбираю свой кальян, закуриваю...

---
Только что заметила, что скопировался неокончательный вариант,видимо, не сохранила до того как, заменила сейчас.
темы: Они пришли из разных сторон, сели на площади и молчатchingizid
да брось, бывают и просто сны a_str

Link | Leave a comment {7} | Share

txt_me

бракованная партия

Mar. 13th, 2017 | 12:43 am
posted by: vinah in txt_me

Про некоторых людей, недолго разделявших с тобой то ли быт, то ли биографию, помнишь всю жизнь зачем-то единственный эпизод, словно вся ваша история взаимоотношений ужалась до этого спасительного, жестокого, объясняющего все момента, и с Лией, которая за исключением этого момента всегда была чужой, навсегда чужой, все случилось именно так – все, что было до и после этого вечера, стерлось и практически не запомнилось, да и нечему там было запоминаться, ничего светлого, приятного или имеющего потенциал развернуться во что-либо поучительное, биографическое или судьбоносное, но этот вечер я точно не забуду, пусть я и до конца не поняла механизмов, его запустивших и сконструировавших. Объяснить я это не могу, возвращаться туда я не хочу, и, наверное, это все, что я хотела бы о ней помнить.

В тот вечер Лии удалось затащить меня к своей бабушке; она уже с месяц назойливо, почти агрессивно настаивала на этом знакомстве, ты не представляешь даже, повторяла она, все, что ты читала про все это – ложь, бабушка до сих пор все отлично помнит, ты просто не поверишь, в это невозможно поверить, всех помнит и про каждого тебе расскажет. Бабушке было что-то около 80, и в 60-х она, по уверениям Лии, общалась с Энди Уорхолом, еще какими-то поп-арт художниками и группой Fluxus – да она с Йоко Оно выпивала чаще, чем мы с тобой, тараторила Лия, ей Ла Монте Янг оперу посвятил (я не была уверена, писал ли Ла Монте Янг оперы), да у нее висят повсюду ее портреты авторства этого – ну, этого – ну, который как Лихтенштейн, но не Лихтенштейн – ты в этой чуши лучше разбираешься, я таким старьем не интересуюсь – ну, помнишь? Фамилия еще такая, как Кунц, но не Кунц? Нет? Ну тогда не знаю, наверное, не так уж ты в этом и разбираешься.

Я кивала, кивала, не так уж в этом я и разбираюсь. Лии очень хотелось поделиться со мной всем миром, как мне казалось в тот момент, она прямо-таки навязывала мне этот мир – сама Лия работала в интердисциплинарном жанре и делала смутные, рябящие инсталляции на стыке скульптуры и видеоарта с зыбкими, фрагментарными, текучими поверхностями, поверх которых текли, как слезы, еще какие-то видеоизображения; я в этом не разбиралась, я вообще толком ни в чем не разбиралась, но у Лии в семье оказалась какая-то династия художников по женской линии, и она так напористо хвасталась бабушкиной юностью, что мне пришлось прийти с ней в гости к старушке, знакомиться – и демонстрировать, что это знакомство для меня критически необходимо. Это было даже важнее знакомства с родителями. Возможно, Лия таскала всех друзей и подруг к бабушке – и если бабушка, скажем, не одобряла гостя, то Лия тут же отбраковывала эту ненужную, суетную дружбу.

Бабушка выглядела озадаченно и благородно – кажется, она не могла до конца понять, зачем Лия меня к ней притащила. Я, в свою очередь, не могла понять, на какой из стульев можно садиться – некоторые выглядели как элементы интерьера и безмолвно наблюдающие за нами вещи без назначения – но бабушка кивком головы обвела все предметы в доме, приказывая располагаться – ее жест распространялся даже на угольчатые, дымные серебряные рамы картин, так что если бы я физически имела возможность взлететь и присесть на край рамы, это было бы целиком нормально. Бабушка была статная, тонкая и вертикальная, как медный старый светильник – горизонтальных линий в ней не было вовсе. Разве что тонкая, шифоновая повязочка на голове давала необходимый маркер горизонта. Лия тоже любила носить такие повязочки – это в каком-то смысле роднило ее с бабушкой. Бабушка оказалась неожиданно неразговорчивой, но очень вежливой и простой – провела быструю, лаконичную экскурсию по квартире (это были не ее портреты), оказалось, что часть работ она и правда приобрела в 60-х за бесценок (Мэн Рэй, оригиналы) и вроде бы она и правда смутно приятельствовала (возможно, так же, как я приятельствовала с Лией) с какими-то культовыми художниками, но рассказывать ей об этом не хотелось или не хотелось рассказывать именно мне – возможно, я проваливала миссию и не понравилась ей с первого взгляда. Заинтересовалась мной бабушка только тогда, когда я в ужасе указала на полочку, где стояла страшная, деготного цвета бутылка. Это был бальзам «Чорны бусел», который никак не мог появиться дома у бабушки, вроде бы лично знакомой с Энди Уорхолом – никакая, даже самая искусная фабрика чего угодно не могла бы произвести подобной смертной крепости бальзам, робко заметила я, не желая углубляться в воспоминания.

Мне показалось, что реальность издевается надо мной самым банальным и грубым способом – последнее, с чем я могла столкнуться в этой заставленной музейными вещами нью-йоркской квартире, в которую никогда не попала бы, если бы не снисходительная, покровительственная дружба Лии, это подобный привет из смутного белорусского прошлого. Словно мокрым паспортом хлестнули по щеке.

Бабушка улыбнулась как-то более приветливо и объяснила, что бутылочку бальзама привезла ей одна из ее бывших учениц, родом откуда-то из Восточной Европы, кажется, Литвы или Польши, вы ведь оттуда? Из какой-то полу-Польши? Да, я оттуда, ответила я, и у нас уже несколько лет не производят такой бальзам, кажется, поэтому бутылочка вызвала у меня мощнейший прилив ностальгии по родине, ну, вы понимаете, как это работает, ностальгия (я не очень понимала, как говорить с бабушкой такого уровня).

- Давайте тогда ее и откроем, - сказала бабушка, - Я держала ее только ради формы бутылки и из уважения к ученице, вдруг она бы снова когда-нибудь зашла, а пить бальзамы я не люблю, они забивают мне горло. Лия, возьми бутылку. Это что-то вроде абсента или аперола, да? Он у меня стоит уже лет пять, кажется. Весь в пыли, извините. Вы как его пьете обычно?

Она протянула Лии бутылку. Точно так же, я подумала, она когда-нибудь протянет Лии всю эту квартиру и все эти картины. Лия демонстрировала мне не столько бабушку, сколько степень благородства своего происхождения (ее франко-грузинская прабабка, по ее словам, эмигрировала совсем крошкой на «Титанике», но скрывала это всю жизнь из гордости, чтобы не спекулировать) – мне было нечего предложить ей в ответ, кроме ряда унизительных провинциальных воспоминаний, связанных хотя бы и с этой деготной, угрюмой жидкостью, в гомеопатических пропорциях текущей, я уверена, по венам каждого из нас, каждого из тех, кем была в том числе и я. Уорхол и мой поверхностный, застенчивый интерес к в любом случае непостижимой чужой культуре показался мне совершенно неестественным, натянутым, как стальная струна – именно такой же натянутой была бабушкина улыбка до момента обнаружения мной бутылки бальзама.

Я уточнила, что «Чорны бусел» правильнее пить с черным же сладким чаем (лучше с медом), и наливать его лучше в отдельную маленькую холодную рюмочку. Бабушка принялась заваривать невозможно редкий грузинский чай, тоже привезенный бывшим учеником, каким-то очень известным и равноценно редким художником. Я мало что поняла, потому что вид бутылки с бальзамом «Чорны бусел» вызывал у меня трепет. У меня немного дрожали руки. Я потрогала бутылку – на ней выступила пыль, как пот.

- Я боюсь его пить,  - сказала я Лии, пока бабушка бегала туда-сюда с фарфоровым чайничком в супрематические оранжевые кресты. – Знаешь, обнаружить такую бутылку дома у твоей бабушки для меня намного страшнее и страннее, чем если бы у нее там сидел на полочке крошечный Йозеф Бойс в обнимку с серым волчком. Ты мне хотела показать это, а я увидела – то. Вот эта бутылка – натуральное ТО.

- Так-так, очень интересно, - сказала Лия. – Давай рассказывай. Это вызывает у тебя воспоминания? Это флэшбэк? Выкладывай все. Что-то у тебя с ним связано? Ты считаешь, что это невозможное совпадение – что дома у моей бабушки оказался какой-то знаковый напиток с твоей родины? Но ты же понимаешь, что учениц у моей бабушки были тысячи, если не больше – и все к ней едут, все что-то несут, бивни мамонта, рога марала, домашнее варенье из инжира в банке с золотой фольгой. И не волчок, а койот.

Я замялась. Объяснить ей хоть что-нибудь об этой странной субстанции было бы невозможно. Как и про серого волчка.

- Когда я жила в Минске, это был один из самых дешевых, но и самых страшных напитков, - объяснила я. – Понимаешь, он основан на травах, так вот, там какие-то жуткие, болотные травы. У нас в стране много болот. Вообще считается, что Беларусь – легкие Европы, но это не из-за лесов, хотя леса там тоже завались – а из-за болот. Они дышат. Так вот, эти болотные бальзамы обладают очень жутким действием. Одно время я даже думала, что они вызывают суицидальные эффекты, но это неправда.

- Ты выглядишь, как человек, который одержим суицидальными мыслями, - заметила Лия. – Но с демонстративной целью одержим. У меня была такая подруга когда-то давно. Но ладно, продолжай.

Бабушка медленно, с триумфом поставила мерцающий оранжевостью чайник на середину стола. Я вопросительно глянула на нее и продолжила:

- В общем, я пила его буквально несколько раз – и каждый раз это вызывало очень так себе ощущения, вплоть до измененного состояния сознания. Особенно в последний раз. У меня даже были провалы в памяти. Так вот что я подумала. Мне показалось, что в этот бальзам добавляют некую особенную болотную травку забвения. Такую очень местную травку. Может быть, даже не в каждую бутылку попадает эта травка. Отлично помню, как в юности выпила стакан этого – чуть сдержалась, чтобы с балкона не прыгнуть, так страшно было.

«Чорный бусел» в моей памяти всегда был связан со смертью. Сургучный деготь смерти, жидкий и жуткий – бутылки от этой разрушающей память субстанции нашли на даче, где один известный оппозиционный журналист якобы покончил с собой, повесившись – все прекрасно понимали, что ни черная грохочущая слякоть, исчезнувшая из бутылок прямиков в небытие, ни навык вязания петель никак не связаны с этой смертью, и что за этим стоит нечто намного более страшное, необъяснимое и ясное одновременно – уже спустя много лет, когда в русскоязычных медиа появились новости о двух красивых и несчастных подростках, весело расстреливавших в прямом эфире из лубяного окошка дачной избушки воображаемых собак, а после якобы застрелившихся в процессе штурма, я заметила, что подростки, испуганно и бойко всматривающиеся в глазок камеры, пьют тот самый «Чорны бусел». Каким-то образом субстанция странной смерти попала и в этот дачный домик – конечно, на самом деле, как мы обсуждали с приятелями, подростки вовсе не покончили с собой, мы же все прекрасно понимаем, но почему здесь тоже этот «Чорны бусел»? Как так вышло, что эти две неподъемные, тяжелые для понимания, истории ухода связаны со скрытой от посторонних глаз имитацией суицида – и почему в обеих фигурировал этот чертов «Чорны бусел»? Словно соединение бальзама и дачного домика наверняка уже гарантирует жуть, смерть, несправедливость, отчаяние, штурм.

От бальзама «Чорны бусел» мне действительно всякий раз было плохо. Мы изредка пили его с друзьями в Минске – он был дешевле вина, но благороднее и абсентнее водки – но быстро завязали с этим делом. Последний раз вызвал у меня что-то вроде смутной, вязкой галлюцинации и панической атаки около кинотеатра «Молодость» - может быть, и не было такого кинотеатра в Минске моей памяти, но атака с провалами в памяти точно была; не исключено, что она была связана и с той жуткой, растиражированной в СМИ смертью, и тут даже не важно, что случилось раньше или позже – моя память безошибочно шепнула: страшно, не приближайся.

- Снова твои мрачные воспоминания как жанр, - хмыкнула Лия, - Бальзам как бальзам, просто, видимо, ты пила его в какие-то черные дни.

- Тогда за них и выпьем – за черные и недосягаемые дни нашей цветущей юности! – улыбнулась бабушка и сделала маленький глоточек. Я взяла рюмочку и выпила ее залпом, потянувшись ледяными пальцами за чаем – хотя, конечно, по правилам следовало вылить рюмочку не в себя, а в теплый чаек; так, наверное, черные дни нашей цветущей юности, разбавленные монотонной субстанцией взрослой будущей жизни, делают ее то ли немного ярче, то ли просто добавляют полынной горечи.

В ту же секунду я оказалась около кинотеатра «Молодость» с маленькой бутылочкой бальзама «Чорный бусел» в руках. Около меня стояли мои верные боевые подруги Маша и Ядя: юные, курносые и воинственные, как язвенная болезнь.
- Глотни еще, - сказала Ядя, - Сразу все забудешь. Он уже ушел, все, точно. Я видела, на остановку пошел троллейбусную. Как увидел тебя, так развернулся и ушел.
- Да не ее он увидел, все она правильно говорит, - сказала Маша, - Он увидел там у кассы Ясю с Сережей, и сразу же ушел. Он из-за Яси убежал.
- Он из-за обеих убежал, обеим было стыдно в глаза смотреть, он просто не знал, что вы обе тут будете, причем Яся даже не одна, а с мужиком. Пусть дома теперь сидит и никогда не увидит живьем Киру Георгиевну.
- Увидит, - сказала я. – Мы случайно ее на Привозе встретим через четыре года. Но все равно никто никого не узнает, хотя как бы и прецедента не будет.
Ядя покачала головой и забрала у меня бутылочку. У меня закружилась голова, я показала знаками: дай еще, мне плохо, у меня трясутся руки. Ядя показала знаками, пародирующими мои: отстань, ты должна успокоиться, перестань так нервничать из-за этого мудака.  Мне хотелось сказать себе: не нервничай, все пройдет, и ты даже не представляешь, как именно оно пройдет – но никакого доступа ко мне у меня не было. Все было ужасающе реальным: и асфальтовая снежная течь под ногами, и морозный гомон на белом крыльце, и погасшее обшарпанное некогда неоновое слово «Молодость» над нашими головами, и ощущение дрожи в кончиках пальцев.

Мы зашли вовнутрь – я на подкашивающихся ногах; Маша и Ядя поддерживали меня с двух сторон. Я увдела Ясю и Сережу, смущенно кивнула им. Яся улыбнулась и отвернулась. Действие морозного глотка бальзама понемногу отступало, как и этот мучительный флэшбэк: я зажмурилась и перебирала ногами, как медленное конвейерное животное, ожидая, когда все наконец-то закончится. Я совершенно забыла, как нужно себя вести, чтобы вести себя правильно. Меня все время тормошили, я чувствовала себя отвратительно, мне хотелось повторять себе: эй, все закончится хорошо, но меня во мне не было, а все, что во мне было, являлось лишь этим намерением хоть как-то сообщить себе, что все закончится хорошо.
- Когда мне станет получше, - наказала я Маше и Яде, - Обязательно скажите мне, что я просила себе передать, что все закончится хорошо. Я видела будущее. Его было много. Райские сады, вся брынза Привоза, все собаки Бугаза. Нью-Йорк, Бродвей, апокалипсис. Мы все умрем, но все увидим.
- Как ты нас уже с этим достала, - сказала Ядя. – Почему бы тебе просто не сделать из этого всего сценарий и не прислать его Кире Георгиевне?
- Потому что она сделает еще один фильм по собственному сценарию, а потом принципиально откажется снимать, вот почему, - ответила я.
- И мы все умрем, - подытожила Ядя и запела. – Мы все умрем, мы все умреееем! Человек смертен, поэтому он умреееет! Биологическая смерть неизбееежна! Мы этот сценарий не будем снимаааать! За нас его снимет зеленая смеееерть!
Я хотела сказать Яде, что ей не стоит выпендриваться, потому что за нее никакая зеленая смерть ничего не снимет, и она уже через пару лет удачно выскочит замуж и родит двойню, но тут я поняла, что я сижу за антикварным круглым столом мореного южного дуба в квартире арт-бабушки моей подруги Лии, и Лия смотрит на меня так, словно меня уже сняла зеленая смерть – причем сняла не как сценарий, а как котика, от ужаса забравшегося повыше на шаткое древо.

- Ты прямо как-то травматизирована этим бальзамом, - сказала она. – Успокойся, это всего лишь алкоголь. Не нужно все так связывать друг с другом. Как ты это называла? Апофения? Так вот, у тебя апофения не творческий метод, а диагноз.

- Любой творческий метод это диагноз, девочка моя, - назидательно сказала бабушка. – Я вас оставлю на 15 минут, мне нужно срочно позвонить моему страховому агенту, потому что мы тут как раз пытаемся разобраться со всеми этими картинами.

Когда бабушка вышла из гостиной, я сказала Лии, что у меня случилось что-то вроде флэшбэка невероятной мощи: то ли воспоминание, то ли путешествие, то ли – предположим – перезапись.

- Я поражаюсь тому, как ты вообще функционируешь с такой впечатлительностью, - вздохнула Лия.  – Ну что там такого было? Мужик какой-то бросил? Мне вообще кажется, что ты все придумываешь. Ты не похожа на человека, которому нравятся мужики. Может, тебе просто выгодно так считать про себя?

- А что если, скажем, у этого бальзама вышла какая-нибудь, предположим, бракованная партия? Ты только представь. И вот эта бутылка – из той самой партии. С той самой травкой. И когда ты выпиваешь рюмочку – твое сознание оказывается внутри тебя ровно-ровно в тот момент, когда ты выпивала ровно-ровно предыдущую рюмочку. Представила? И вот представь, что это длится буквально несколько минут – ровно столько травка действует на нейронные связи. И у тебя есть только эти несколько минут – но что можно сделать за несколько минут? Скажем, спасти мир за несколько минут – вот что бы ты сделала? Вот выпей свой бальзам – посмотрим, что будет.

- Ничего не будет, даже если и так, - ответила Лия. – Потому что я никогда раньше не пила эту дрянь. Даже в те несколько лет, когда я жила в Риге – хотя я была подросток тогда и должна была что-то пить – не пила. Мама приносила какой-то бальзам, который ей дарили на работе в посольстве, но не такой, в глиняном горшке.

- Ну или, предположим, это не путешествие в предыдущую рюмочку, а просто перезапись, - продолжила я. – Скажем, бракованная партия бальзама позволяет тебе перезаписывать собственные воспоминания – но только те, которые относятся к предыдущей рюмочке.

- Может, у тебя просто эпилепсия? – предположила Лия. – Иногда приступы так и происходят, в виде флэшбэков ретравматизирующих воспоминаний. Ты как будто переносишься в прошлое и видишь все с пугающей отчетливостью.

 - И перезаписываешь, - подтвердила я.

- Нет, это фигня, - сказала Лия. – Мне кажется, что про это уже много кто писал. Придумай что-нибудь другое, это не катит.

И выпила залпом свою рюмочку.

- Офигеть, - сказала Лия. – Это работает. Пиздец. Это работает. Пиздец.

И посмотрела на меня так, как на меня никто никогда не смотрел.

- Ты жива, ты жива, с тобой все в порядке, - зачарованно бормотала Лия. – Офигеть, не может быть, не может такого быть.

- В смысле? – спросила я.

- Это не воспоминание, это не эпилепсия, прости, пожалуйста, я всегда думала, что ты ненормальная и придумываешь какой-то бред, чтобы меня впечатлить, прости, - затараторила Лия и тут же залилась слезами. – Господи, так не бывает. Так не бывает.

И кинулась ко мне обниматься, счастливая и верная, как собака. По моему лицу текли ее слезы, и это был первый раз, когда мое лицо касалось ее лица, для меня, и, вероятно, последний – для нее.

- Быстро, быстро, слушай внимательно, - сквозь всхлипывания рыдала неожиданно теплая, податливая, нежная Лия мне прямо в ухо, - Это правда, я не знаю, как тебе удалось это сразу понять, это и правда какая-то бракованная партия, чертова травка. Когда ты умерла, а ты умерла, не перебивай, я сразу вспомнила эту твою штуку про бальзам, потому что меня жутко мучила вина перед тобой, я так над тобой издевалась, я не знаю, почему, просто мне казалось, что мы с тобой ужасно похожи и в то же время это меня так бесило, просто слов нет, прости, прости, короче, когда ты умерла, я поехала к бабушке, и у нее все еще стояла эта бутылочка – год назад, год назад это было, когда мы к ней заходили – и я выпила маленький стаканчик – и я ровно тут! ровно в год назад, понимаешь? Это невероятно! И ты живая, живая!

Лия принялась покрывать меня мокрыми, рыдающими поцелуями – лицо, шею, руки.

- Твоя смерть была ужасной, - сказала она. – Пожалуйста, не умри, когда доживешь до нее. Это случилось 9 марта, ты подавилась зеленой булочкой, именно, зелененькой, с зеленым чаем. У меня на глазах. В кондитерской. Напротив библиотеки. Я пробовала сделать этот захват, мы все там что-то пробовали, растерялись ужасно, ничего не помогло, ты умерла, пожалуйста, прости меня, если можешь, если бы я знала, что так будет, я бы никогда не вела себя с тобой так ужасно, ты меня простишь? Простишь?

Это была какая-то совершенно другая, незнакомая мне Лия. Та, которую я знала, никогда не вела бы себя так.

- Конечно, прощу,  - сказала я. – Ничего же ужасного еще не случилось.

- Получается, я спасла тебе жизнь, спасла же? – затараторила Лия, хватая меня за плечи всеми своими мягкими, как ночь, бледными руками, - Ты же запомнишь это, правда? Ты не будешь есть эту булочку? Ты не пойдешь со мной в кондитерскую 9 марта? Просто скажи мне: нет, нет, я не пойду с тобой никуда – хорошо? Скажешь? Обещаешь?

- Обещаю, - сказала я. – Все хорошо.

- И еще, - сказала Лия, - Пожалуйста, не говори мне о том, что я тебе сейчас рассказывала. Ну или просто попроси быть с тобой подобрее. Потому что нехорошо обращаться с подходящим человеком таким неподходящим образом. Но про остальное не говори. Я боюсь, что буду над тобой смеяться. Я больше не хочу над тобой смеяться. Если бы я знала, как оно будет, я бы никогда. Просто прости меня заранее за все, за все просто прости, что я тебе сделала, и не ешь эту булочку, и в кафе со мной не иди.

- Хорошо, - сказала я. Меня уже не беспокоила та глупая история про кинотеатр. В ней вообще не было ничего настоящего.

- Ох, - сказала Лия, отталкивая меня. – Мутная какая штука. Мы с тобой сейчас обнимались? Господи, как пьяные. Ну и пойло.

- Ты плакала, - сказала я. – Помнишь, почему?
- Бред какой, - сказала Лия. – Аллергия, наверное. Из чего вы это делаете? У вас люди тоже из этого сделаны?

- Да, - сказала я. – И люди тоже. Мы сделаны из воспоминаний. А когда нам нужны новые люди, мы собираемся вместе и что-нибудь коллективно вспоминаем, поэтому все новые люди похожи на старых.

Лия вытерла слезы и брезгливо поморщилась.

После этого вечера мы практически полгода не расставались, а потом практически полгода расставались. Вспоминать осень и зиму мне не хотелось. Несколько раз я пыталась рассказать Лии, что «Чорны бусел» все-таки умудрился пролететь сквозь стальные стены ее скептицизма, и она явилась из неких темных будущих с просьбой передать себе быть со мной подобрее, но Лию вся эта паранормальная чушь чудовищно злила, и она обрушивала на меня все больше подробных описаний того, насколько неприятным человеком я стала и всегда, кажется, была, но первое время удачно маскировалась под скромную девочку, приехавшую в большой город поучиться рисовать книжки с картинками и без. Я соглашалась, потому что с какого-то момента было проще соглашаться со всем, что она мне обо мне рассказывает.

А потом она просто перестала мне звонить, а когда звонила я, так холодно спрашивала, что именно я хочу ей сказать, что я застывала, как янтарная невысказанная вещь внутри сверхзвуковой мухи – и невозможность, нелепость этой метафоры и меня в ней рождали некие сверхновые разновидности неловкого молчания. Ничего, мямлила я, как будто и ничего.

Но потом и это прошло. Все проходит.

Через пару месяцев после последнего моего янтарного «ничего» мы случайно столкнулись в библиотеке. В ее руках была стопка широких белых книг по дизайну. В моих – узкие черные книжечки о причудливой лживости памяти при попытках рассказать значимым незнакомцам о травматичном биографическом опыте.

- Ну как ты? – спросила Лия. – Получше?

Ее глаза насмешливо метались туда-сюда под челкой, рассматривая меня в движении, хотя я почти не двигалась, как кролик в свете этих обнажающих, унижающих фар нелюбви. Лия выглядела уставшей и от этого особенно дерзкой и красивой, но я ничего этого не чувствовала – ни себя, ни ее усталости, ни дерзости, ни красоты, причем красоты я не чувствовала вообще в этом мире целиком как категории – буквально отключилось целое понятие или светофильтр.

- Нормально, - сказала я. – Видно же, что получше.

- Не видно, - сказала Лия. – Пошли поболтаем. В библиотеке говорить нельзя, все шикать будут. Тут хорошая кондитерская через дорогу, м? Расскажешь наконец-то то, что хотела. Я же помню, ты все хотела поболтать, так вот у меня как раз есть полчаса времени, поболтаем.

Тут, конечно, мне нужно было сказать «нет», но я вдруг поняла, что мое твердое, мучнистое «нет» липнет к горлу, как зеленая булочка смерти – липкая, тестяная, удушающая. Я кивнула: да, пойдем. Вот и смерть моя пришла, подумала я в этот момент. Усталая, красивая, с фарами, сияет и освещает мой путь – куда? Сама знаешь, куда.

- Вот эти булочки особенно хорошие тут, - испытующе сказала Лия. – Я возьму тебе и себе, хорошо?

Я устало кивнула. Лия отвалилась от прилавка – насмешливая, довольная, шаткая, как журавль. У нее в руках был пластиковый подносик с двумя симпатичными зелеными булочками на тарелочках. Зелеными булочки были из-за пудры из зеленого японского чая матча. Я вдруг поняла, что не хочу ее больше видеть никогда. Еще я поняла, что сегодня – девятое марта. Мне всегда почему-то хотелось верить, что Лия целиком инсценировала ту сцену со слезами – то ли для того, чтобы меня подразнить, то ли для того, чтобы подыграть мне – или, вероятно, она пыталась найти легкий легальный способ наброситься на меня с поцелуями (где еще это делать, если не в бабушкиной гостиной среди картин, пока старушка беседует с агентом о том, как бы повыгоднее их продать). Но теперь у меня почему-то не получалось в это верить.

Лия поставила поднос на пластмассовый столик. Поднос грохнул, у меня задрожали руки. Не слишком ли часто у меня дрожат руки, спросила я себя, и ответила: слишком. На стенах в кафе висели маленькие, будто детские рисунки Уорхола с собачками, репродукции. Я вспомнила, что Лия хвасталась, что у ее бабушки дома висят оригиналы этих рисунков – но я там никаких собачек не видела. Возможно, они скромно ютились в бабушкиной спальне, и именно их продажу она обсуждала с агентом.

- Помнишь историю с бальзамом? – спросила я, указывая на булочки предательски дрожащим пальцем.

- Да, помню, - сказала Лия. – Ты очень впечатлительная. Ты всегда такой была. Тебе выгодно такой быть.

Я снова подумала о том, что почему-то не хочу ее больше видеть никогда.

- Ты тогда все придумала? – спросила я, трогая булочку пальцем.

- Я? Мне казалось, что это ты у нас такая, придумщица, - улыбнулась Лия. – Я не придумываю ничего. Работаю. Куча проектов, выставки, резиденции. Нет времени на придумывание, понимаешь?

Я посмотрела на ее руки, они не дрожали, как мои. Я ощущала себя такой же глупой и никчемной, как раньше. Возможно, я и оставалась такой же – глупой и никчемной. Но мне было страшно и я не могла это скрыть.

- Мне страшно, - сказала я. – Что происходит?

Лия пожала плечами:
- У меня была одна подруга – вот как ты. В смысле, была подруга – мы не общаемся уже.  Так вот она всегда тоже… преувеличивала все.
- И что?
- И ничего, - растерянно сказала Лия. – Ну, рассказывай давай. Ты же постоянно звонила и хотела что-то рассказать мне про себя, как там ты живешь или что. Рассказывай! Я тут, я слушаю тебя наконец-то, как ты хотела.

- Да ничего такого и не происходит, - замялась я, уже ненавидя себя за очередной приступ этого удушливого жуткого теста во рту. – Дописываю магистрскую работу. Немножко преподаю, но так,  ничего серьезного.

- Все? – прищурилась Лия. – Вот прямо это все, что ты хотела сказать?

Это была очень странная встреча. И я точно знала, что я вряд ли ее запомню, потому что все, что я выбрала запомнить, я запомнила тогда, когда она заливала слезами мое лицо и просила прощения за все, что мне пришлось пережить потом и, вероятно, за то, что я переживаю прямо сейчас. Я засобиралась, чтобы не переживать, но вспомнила, что на подносе угрожающе, как пистолет, лежит пышная зеленая булочка, заряженная тестяными шарами удушья.

- Ешь, ешь, - пододвинула мне ее Лия. – Давай.

И широко заулыбалась своей щербатой, дощатой, фортепианной улыбкой.

В этот момент я поняла, что почти ненавижу ее. Я взяла булочку в руку. Лия наблюдала за мной с плохо скрываемым триумфом, рука моя дрожала.

- Я чо-то не понимаю, что с тобой происходит, - сказала она. – Давай, кусай.

Я поднесла булочку к лицу, она нависла надо мной, как Чужой из фильма. Я не могла от нее откусить, было страшно. Я вздохнула и закашлялась – в нос попала невесомая сахарная зеленая пыль. Я кашляла и кашляла, и белый пластиковый подносик покрылся зелеными капельками слюны.

- Тебе принести воды? – с легкой досадой спросила Лия. – Ты же даже не откусила.

- Это порошок, - знаками показала я. – Я не могу говорить, потому что я случайно вдохнула этот порошок.

- Так ты, я так понимаю, ничего мне не расскажешь даже толком, - вздохнула Лия, когда я более-менее откашлялась. – Ты же хотела. Ну. Ты же звонила. И что? И что теперь?

- Да ладно, - сдавленно прохрипела я. – Ничего. Не могу говорить. От кашля голос сел, подавилась, чертова эта звездная зеленая пыль.

- Ладно, я пошла, у меня было только полчаса, - вздохнула Лия. Было заметно, что ей со мной скучно, и что она сделала все, что могла, чтобы меня растормошить, но я не тормошилась. – Ты мне так и не рассказала ничего интересного.

Я ответила максимально ненатуральным из всех своих фальшивых голосов:

- А я просто, знаешь, подавилась этим порошком и вдруг сразу подумала про все, про жизнь и смерть, вот я живая, вот я мертвая, вот я сейчас оденусь и выйду на улицу – и там будет этот звенящий, полный жизни март, и самое красивое во вселенной здание библиотеки, и весь этот тихий и правильный порядок невидимых и видимых вещей – и вот перед лицом этой тихой тени, пройдя несколько неслышных шагов долиной смерти, я вдруг поняла, насколько глупо и бессмысленно и, по сути, несущественно все то, что я когда-то хотела тебе сказать.

Лия посмотрела на меня с некоторой долей отвращения. Я и сама почувствовала что-то вроде само-отрицания – более неестественных, книжно-пафосных, ненатуральных фраз, кажется, я не произносила никогда. Каждое слово в этой тирадой было ложью. Я просто страшно боялась кусать эту блядскую булочку. И да, я действительно чувствовала себя чуть-чуть умершей и чуть-чуть спасенной. И мысленно повторяла: ни-ку-да я с тобой не пойду. И руки у меня дрожать больше не будут.

- Все, я побежала. Жизнь так быстротечна и прекрасна, ничего не имеет значения, рада была тебя видеть, - прощебетала я. – Дай я тебя хоть обниму.

 Я обняла Лию, она отшатнулась. Я пошла к метро и подумала: как хорошо, что я больше не увижу ее, мою прекрасную смерть. В каком-то смысле мне теперь даже льстит, что бабушка моей смерти, например, приходила за Энди Уорхолом – пускай эта трактовка и не выдерживает вообще никакой верификации.

Еще я подумала, что помню, где живет ее бабушка. Мне на мгновение показалось неплохой идеей приехать к ней, наговорить чего-нибудь с три короба о своей ностальгии, выпросить бутылку – из которой, как мне все еще верилось, в другом, более нежном и драматичном девятом марта, своим распухшим от рыданий ртом отпивает сама Лия – быстро хлопнуть рюмочку травы болотной и оказаться там, за тем столом, в том единственном моменте из нашего прошлого, который я предпочла запомнить навсегда. И я скажу ей – Лия, это и правда работает, давай ты не будешь делать всего, что будешь делать? Может быть, что-то все-таки получится? Не у нас с тобой как друзей или кого угодно еще – а вообще, с миром и реальностью в целом – может быть, что-то получится? Может быть, если тебе придет в голову спиздеть эту чушь про булочку просто так, чтобы произвести на меня впечатление, ты не будешь этого делать?

Или наоборот – выпить рюмочку, вернуться в те 15 минут круглого стола рыцарем холодной мести и объявить рыдающей Лии, даже не подозревающей, что мы с ней одновременно отхлебнули из бутылки в навсегда разных мирах: нет, милая моя, я тебя не прощаю, хотя за предупреждение спасибо, а теперь иди назад и мучайся всю жизнь, потому что я сама только что оттуда, и нет тебе прощения.

Но я почему-то поняла, что это не сработает. Я немного завидовала Лии – я тоже хотела бы быть человеком, который спасает жизнь тому, кто его когда-то любил. Спасенному нечего делать в мире, где история пишется спасателями. Я не чувствовала ни триумфа, ни подъема энергии,  только безграничную усталость, безразличие и спокойствие. Вот моя спасенная жизнь, сказала я себе, никому не нужная – видимо, в этом и был смысл твоей рюмочки прощения? Я стояла на перекрестке желтой и оранжевой линии метро, понимая, что такого перекрестка, вероятнее всего, не существует (но я все равно забуду практически все, поэтому почему бы и не перекресток) и мысленно повторяла: вот я, вот моя жизнь, вот гулкие алюминиевые вагоны ездят туда-сюда, все это временно и важно. Я была живее всех, кем я была когда-то, и если единственное место, куда я могу попасть этой бракованной партией – это лишь тот момент разлома, то, видимо, мне туда лучше не попадать.

После того вечера я успокоилась. Потом, спустя годы, я иногда встречала имя Лии в прессе – как я (впрочем, не без ее воздействия) и предполагала, она действительно добилась признания, но я не ощущала ни радости, ни зависти по поводу ее успехов. Видимо, пара минут залитых слезами объятий целиком и полностью уравновесились этой липкой экскурсией по булочной долине смерти – и в итоге не осталось ровным счетом ничего. Собственно, я действительно всегда все преувеличивала – и когда я наконец-то вернусь домой, я, наверное, лягу в ту самую траву и прорасту сквозь нее уже иной травой более точного, более правдивого свойства.



/все темы asia_datnova, как ни удивительно – я их вообще прочитала, как стихи, и эти стихи сработали
«где-то я себя уже видел» от tosainu
«неправильное отношение к правильному человеку» от sap
“картины в серебряных рамах и хрустальные бусины на длинных нитках в темном окне” от garrido_a
«…пришли посланцы из двух миров с жалобой – в одном мире работала только одна вещь, а в другом все, но неправильно» от a_str
еще тема «не проходите сквозь эту стену, пожалуйста, пройдите сквозь ту» от silver_mew
и моя собственная тема про зеленую булочку, но это очень странно, не знаю, почему так вышло, она почему-то прочиталась как чужая/

Link | Leave a comment {16} | Share

txt_me

Соединение

Mar. 13th, 2017 | 04:44 am
posted by: benadamina in txt_me

Чак вернулся, вернулся, вернулся опять. Звук дверного звонка взрезает барабанные перепонки, резонирует с железнодорожными мостами, мчится в узкой долине флотилией жужжащих беспилотников. Я вскакиваю с кровати, нашариваю тапочки, путаю левый с правым, спешу в прихожую. Зажигается свет, мама выходит из комнаты; Бенжи уже здесь, в пижаме с иголочки; бабушка срочно вытирает в квартире пыль, сослепу смахивает со стола пустой стакан. Тот, конечно, падает и разбивается. Звонок не умолкает. Наконец, Бенжи заглядывает в дверной глазок – «Он» – и, немного помедлив, поворачивает в замке ключ.

Получалось, что Бенжи видит Чака дважды. Первый раз – когда еще никто не знает о его чудесном, всем шансам вопреки, спасении; когда никто уже и не думал, когда мысли тех, кто его знал, уже текут над ним, почти его не задевая, не возвращая, не поворачивая к нам лицом. Второй раз – когда распахивается наша дверь. Мне казалось, что если разглядеть того, первого Чака внимательнее, и суметь – мысленно – соединить его со вторым, входящим,закроется брешь, восстановится невидимый нам механизм, и Чаку больше не придется к нам приходить.

Однажды я опередил Бенжи, и заглянул в глазок первым. Чак стоял там – это был тот раз, когда их яхта перестала выходить на связь где-то в районе Огненной земли. Три месяца поисковых экспедиций, усиленного воздушного патрулирования, журналистских расследований (утверждалось, в частности, что яхта перевозила какой-то сверхсекретный прибор; что некой разведслужбой была перехвачена зашифрованная переписка между неизвестным и одним из пассажиров, с инструкциями, как вывести из строя бортовую систему навигации; и что запасов провизии изначально не могло хватить на запланированное путешествие) – и судно было обнаружено аргентинскими рыбаками, просто выплыло им навстречу ранним утром. Пустой корпус – ни парусов, ни снастей, ни бортжурнала – ничего. Только Чак у нас на лестничной клетке. «Как здорово, – говорит, – как здорово дышать полной грудью». Мы провожаем его в большую комнату. Мне кажется, будто я слышу, как с каждым шагом у него хлюпают ботинки, а на улице, меж тем, абсолютно сухо. Уже месяц как не было дождей. Но потом прислушался – это не вода, а просто подошвы такие. Скрип-скрип. Бабушка успела подмести осколки, мама достает из шкафа белую скатерть, разглаживает ее на столе ладонями. Бенжи расставляет на столе высокие чашки из полупрозрачного фарфора. Мы рассаживаемся, Чак сидит напротив меня. Он стал ссутулиться, лицо осунулось. Черная водолазка подчеркивает углубившиеся складки у рта, тени под глазами. Я замечаю, что в его волосах что-то запуталось. Засохшие водоросли? Мы потом заваривали с ними чай. В смысле, Чак достал такие же из кармана куртки, из полиэтиленового пакетика. Сказал, это – нам гостинец. Чай, кстати, оказался вкусным – солоноватым, медленным, с перламутровым туманом на дне.

Например, после того, как Чак пропал на том пожаре – обрушение балок, взрыв газовых баллонов; выжить, казалось бы, невозможно – чай нам всем понравился гораздо меньше. В тот раз звонок разбудил меня не сразу. Я плыл на пароме, вместе с сотнями других людей, одетых в разноцветные одежды. Я мог слышать голос каждого из них. В мареве над горизонтом уходил под воду огромный солнечный диск. Когда я вышел в прихожую, Чак уже был у нас. Его лицо и руки были в черных разводах. Когда мы сели за стол, на скатерти остались отпечатки его ладоней – они так потом, кстати, и не отстирались, как Бенжи ни пытался, и сколько хлорки на них ни лил. Чак распахнул куртку – запахло гарью, разрушенной черной древесиной, речным илом. Он порылся за пазухой и достал бумажный кулек – совсем маленький, скрученный из блокнотного листа. Это была сажа из самого сердца пожара, из прежде (до тушения) наиболее раскаленной его точки, самого эпицентра – эксклюзив. Чай не имел вкуса, обволакивал небо, закладывал горло прозрачным комком, проступал в уголках глаз белым едким пеплом. Мы смотрели на Чака и видели его таким, как если бы он к нам не пришел – разлетевшимся по ветру миллионами черных хлопьев, слившимся с землей, поднявшимся с травой.

Мы были всем, что от Чака осталось, если, конечно, не считать его самого. Он подходил к двери – в заляпанной глиной военной форме, в марлевой маске, в полимерном костюме ликвидатора, в ветровке с разорванными рукавами, в оранжевом скафандре, в бета-лучах, в боевом оперении. Мы открывали ему, уцелевшему. Мы встречались с ним взглядом и пили с ним чай – с сахарными леденцами, ромашкой, алоэ, океанским песком, льдом астероидов, степной пылью, полынью. Наши лица покрылись морщинами, руки напоминали снимки далеких планет, на которых ищут разум, и находят замерзшую воду. В окна влетал ветер, трепал наши волосы, опрокидывал стены. Однажды он не пришел; мы поняли – все получилось.

_________
Темы:
"Достал уже брести долиной смерти" от asia_datnova
"Самый знаменитый его полет продолжался три секунды" от sap
"Если бы оно не повторилось, я не обратил бы внимание и не связал бы одно с другим" от garrido_a.
Спасибо!

Link | Leave a comment {10} | Share

txt_me

Растворить кусочек луны

Mar. 12th, 2017 | 10:28 am
posted by: sap in txt_me

В долгих пеших переходах чаще всего думал о чем-нибудь отвлеченном, таком, чтобы не надо было немедленно гуглить, тем более телефон выключен, пусть еще скажет спасибо, что не выброшен, так что – думал о чем-то совершенно абстрактном, а то и просто вспоминал приятные моменты.
Мама делала оладьи, поначалу даже засомневался – пекла? жарила? готовила?
Все как-то не то, пусть делала, немного нейтрально и поэтому смысла особо не добавляет, только подчеркивает действие, но так все равно лучше, чем добавлять не тот смысл.
Я помню этот день, очень солнечное и как-то совсем люто морозное февральское воскресенье, вернулся с лыжной прогулки по окрестным сопкам. По снежной целине. Нашел солнечную долину, которую раньше не видел, и пару каменных озер, надо будет к ним наведаться в мае, когда растает снег и солнце начнет пригревать. Вода быстро теплеет от камня, жарко не будет, но вполне терпимые 19 – 20 градусов – уже настоящая роскошь для Заполярья, а от одного из озер открывается невероятный вид на океан. «Инфинит пул,» - подумал и засмеялся. Теперь я знаю это название. Тогда не знал. У меня был роскошный ризорт с инфинит-пулом на берегу океана, 250 солнечных дней в году, не знаю, стоит ли упоминать о 4-5 гарантированных северных сияниях? Это как-то не ложится в шаблон отменного пляжного отдыха.
Но в мае насладиться свежеоткрытым курортом не удалось, сначала заболел корью, потом с океана дул сильный ветер, потом улетел в Крым, а дальше в Киев почти на все лето.
О своем открытии вспомнил только в августе. Ходил сюда каждый день, поначалу просто сидел на берегу озера в очень удобной выемке в камне, настоящем каменном кресле, и смотрел на океан. Иногда брал с собой книгу или учебник. Или тетрадь. Писал большую повесть о путешественнике во времени, который застал крушение цивилизации динозавров, потом о космическом путешественнике, случайно улетевшем на много столетий вперед и решившемся попытаться вернуться в свое время через черную дыру. Повесть о космическом путешественнике зияла великолепным открытым финалом, и я решил так и оставить.
Домой возвращаться не хотелось, и, в кои-то веки, решил внимательно изучить окрестности. Понятно, что более всего интересовали крепкие маленькие подосиновики. Лопухи подосиновые не очень вкусные, да и много их не унесешь. А вот только вылезшие и едва торчащие из-под тонкой моховой простыни очень хороши.
Нашел с дюжину, озерцо оказалось еще и грибным.
И вдруг, отвалив небольшой и явно неуместный камень, обнаружил тайник: почти новый блестящий котелок, блестящая кружка, кусок стальной трубы и несколько коробков спичек в полиэтиленовом пакете.
Сразу стал понятен смысл костровища между двух крупных камней, каждый с очень удобной ямкой. Труба прекрасно ложилась на камни, создавая некое подобие дакотского очага.
Самое сложное и одновременно самое простое на севере – это набрать дров для костра. Прутики все тонкие и легко ломаются руками – поэтому простое. Но найти что-то стоящее, что будет гореть хотя бы две-три минуты, очень проблематично – поэтому сложное.
Но насобирал.
Развел костер, набрал котелок из прозрачного озера, приспособил трубу, повесил кипятиться.
Но не буду же я просто воду кипяченую пить? Она, конечно, может и наберется немного дымка от костра, но это же как надымить надо.
Поэтому решил попробовать найти каких-нибудь трав и накидать в котелок. Травник я и тогда был, да и сейчас остался, тот еще. Поэтому придумал очень простой способ проверки трав на пригодность: трава может быть какой угодно, чем разнообразнее вкус, тем лучше, но вот если горчит – то не годится.
Брусника и черника пошли в ход, хотя черника и без особого энтузиазма. Где-то на самом краешке языка оставалось какое-то подозрительное послевкусие, пусть даже и не горечь, но какой-то намек на нее. Древовидная голубика не пошла совсем. Тоненькая клюква была великолепна, но чрезвычайно редка. А на самом краю болота отцветали какие-то блеклые лиловые цветы, обвитые тонкой лозой с крохотными листочками, и они были прекрасны.
Варево удалось на славу, я засиделся допоздна, потягивая его, уже совершенно остывшее, и любуясь умирающим над океаном заполярным солнцем.
Поселок, где я в то время жил, давно закрыли, дорога к нему уже лет десять как непроезжая. Таксист, любезно согласившийся меня подвезти, сдался, когда до места назначения оставалось еще 15-20 километров.
Договорился, что он будет ждать меня завтра в это же время на этом же месте, закинул рюкзак и пошел теперь уже пешком, согреваемый мягким заполярным августовским солнцем.
В заброшенный поселок заходить не стал, свернул с дороги раньше, основные приметы не изменились: скала в виде гривы льва, расколотый на две неравные части огромный валун, каменистое болотце.
Блямкнул телефон, с досадой взглянул на него, не ожидал, что здесь этот прибор вообще будет работать, выключил.
Потом приходил сюда весь август, предупреждал домашних, чтобы не искали, вернусь поздно.
Варил все тот же северный компот, с каждым днем доводя его до недостижимого совершенства.
Сидел, мечтал, смотрел на полярное, плавно скользящее вдоль кромки моря, солнце, и никак не желающее в нем тонуть.
Мечтал о будущем, о своей жизни, о том, как буду путешествовать, как стану знаменитым химиком, писателем, ученым, не стану знаменитым, стану - потом пойму - кем.
И однажды увидел, как прямо на моих глазах на небе материализуется и становится белой и по небесному плотной кромка новорожденного месяца.
Ничего не изменилось, но котелок и кружка зачем-то лежат на дне моего все такого же прозрачного и чистого озерца. Потрогал воду – градусов 10, лезть не хочется совсем. Но это не так страшно, у меня с собой есть. Зато труба на месте. И, самое главное, вот эти лиловые цветы и тонкая лоза с крохотными листочками.
Пока закипала вода, насобирал трав, аккуратно смешал их, добавил. Набрал полкружки и уютно примостился в своем каменном троне.
Океан слегка поблескивал, отражая неяркое полярное солнце, погрузившееся уже почти наполовину, но никак не желающее уходить совсем.
А выше, прямо над солнцем, сначала почти незаметный и тонкий, а потом все больше и больше, и вот уже, занимая почти четверть неба, рос молодой месяц.
В жизни мне часто приходилось выбирать: сделать так или иначе, идти дальше или повернуть назад. И всегда, когда казалось, что приходится выбирать между самым плохим и наихудшим, я вспоминал этот месяц, этот океан, это солнце, это озеро, этот мой северный импровизированный компот. И получал ответ на любой, даже не заданный и еще пока не осознанный вопрос.
Но сейчас пришел сюда не для того, чтобы выбрать или спросить, а просто поблагодарить, пусть даже и не зная, нужна ли всему этому моя благодарность. Но точно зная, что я этому буду рад, а, значит, и мне здесь буду рады. Не знаю, кто, не знаю, как, но знаю, что здесь так устроено.
И внезапно проснулся от звука телефона. «Странно, я же его выключил»
Странно, как я оказался в своей кровати.
И телефон гудит. Обычная спам рассылка: «Очень улучшают северный сбор иван-чай и листья малины, но на севере они не растут. Насладиться этим изумительным сочетанием можно, купив уже готовую смесь в нашем магазине».


Темы: заглавная от Аси Датновой и "Пора проверить чайные плантации" от kattrend, а еще "вместо радиоприемника удалось использовать черепаху" от vinah, хотя это и незаметно совсем.

Link | Leave a comment {4} | Share

txt_me

Большая весенняя охота

Mar. 12th, 2017 | 06:19 am
posted by: chingizid in txt_me

Утром внезапно хлынул дождь, не по-весеннему холодный и какой-то очень по-человечески злой, словно его оторвали от важного разговора, на который долго не мог решиться, наконец собрался, начал, и тут срочно вызвали на работу: а ну давай лейся, пора. Нет, через полчаса будет поздно, надо прямо сейчас. И дождь, куда деваться, пошёл. Но совершенно не собирался делать вид, будто ему это нравится. Хлестал по асфальту, как пощёчины раздавал.
Ингрида стояла во дворе под навесом, который, впрочем, почти не спасал от брызг. Вчера, как назло, поставила машину в дальнем конце двора, пока туда добежишь, промокнешь насквозь. Теоретически можно вернуться домой за зонтиком, но до подъезда отсюда примерно столько же, сколько до машины. Ливень застал её точнёхонько посреди двора. Надо же так влипнуть!
- Доброе утро, - негромко сказал у неё за спиной мужской голос.
Ингрида вздрогнула от неожиданности, испуганно обернулась. Было бы чего дёргаться – за спиной подъезд. Вполне естественно, что оттуда может выйти кто угодно. Например, пожилой дядька почти двухметрового роста; предположительно, сосед. По крайней мере, широкое, красное, словно бы опалённое солнцем лицо, казалось смутно знакомым. Высокий лоб, нос картошкой, мясистые щёки, напряжённый внимательный взгляд маленьких, очень светлых глаз. Общее впечатление, будем честны, довольно неприятное. Но это не повод шарахаться от человека, который только тем и виноват, что вежливо поздоровался.
Откликнулась наконец:
- И вам доброго утра.
Лучше поздно, чем никогда.
- Узнали меня? – спросил сосед.
Ингрида неуверенно покачала головой.
- У меня плохая зрительная память, - сказала она. И, извиняющимся тоном добавила: – К тому же, я сейчас без очков.
Зачем было врать про очки, непонятно. Чтобы сосед не обиделся на недостаток внимания? Не огорчился, ощутив себя никому не нужным неприметным ничтожеством? И не запил с горя, решив, что жизнь прошла зря? Так называемая деликатность, в фундаменте которой исподволь внушённый матерью и бабкой страх не угодить любому мужчине? Из серии «никогда такого не было, и вот опять». Ну, дорогая, ты даешь.
- Полиция, - напомнил сосед, как-то нехорошо, неуместно, почти сладострастно ухмыльнувшись. – Приезжал по вашему вызову несколько лет назад. Всё еще не вспомнили?
Конечно, вспомнила. Хотя дорого дала бы, чтобы не вспоминать. Ответила, изо всех сил стараясь казаться спокойной:
- Да, действительно.
И отвернулась, всем своим видом давая понять, что говорить больше не о чем.
Но сосед сделал шаг и снова оказался перед ней.
- Я теперь живу в этом дворе, - сказал он, всё так же внимательно и напряжённо всматриваясь в Ингриду. – С февраля. Как раз думал о вас недавно: остались вы в той квартире или съехали? Снова замужем, или ещё одна? И вот так удачно встретились.
Вроде бы, ничего особенного в его словах не было. Обычная ситуация: переехал человек во двор, куда несколько лет назад приезжал на вызов. Естественно, вспомнил о том происшествии, кто угодно на его месте вспомнил бы, и я тоже, - думала Ингрида, - и я. А теперь встретил возле подъезда – как я с его точки зрения называюсь? Потерпевшую? Свидетельницу? Подозреваемую? – неважно, как-нибудь называюсь, замнём. Поздоровался, напомнил, что уже встречались, по-своему деликатно, даже слово «самоубийство» не прозвучало, по крайней мере, пока, - говорила себе Ингрида, стараясь усмирить поднимающуюся панику. Но понимала, что выдержки хватит ненадолго. Ещё очень больно. И было совсем недавно. Почти шесть лет назад, почти вчера.
- Извините, мне пора. Если ждать, пока закончится дождь, опоздаю на работу, - сказала она соседу, одарив его на прощание ледяной улыбкой и взглядом, от которого могла бы завянуть трава.
Но что ему какой-то взгляд.
- Ничего страшного, - сказал он. – Ещё увидимся. Всё-таки в одном дворе теперь живём.
Вид у соседа при этом был довольный, как у сытого людоеда, сразу после завтрака зашедшего в свой погреб поприветствовать заготовленных к обеду пленников.

Не выдумывай, - говорила себе Ингрида, пока бежала через двор, накрыв голову сумкой. И потом, сидя в тёплой сухой машине, выруливая из двора, упрямо повторяла: не выдумывай, пожалуйста, ничего плохого он не хотел, просто увидел меня у подъезда, узнал, вспомнил, сам наверное тоже смутился, мало ли что незаметно, просто лицо такое... тяжёлое. И вообще эмоции у всех людей проявляются по-разному, а я не физиономист, не психолог, боже мой, совсем нет. Поэтому, пожалуйста, не надо выдумывать, будто этот человек хотел как-то специально меня помучить, нарочно напомнить, тем более, напугать, да и чем тут пугать, меня и дома-то не было, когда всё случилось, даже доказывать свою непричастность не пришлось, и полицейским меня тогда было жалко, я точно помню, хотя на самом деле не помню почти ничего, и хорошо, и правильно, зачем что-то помнить, это было давно и прошло, прошло.
Думала, что успокоилась, однако доехав до перекрёстка, повернула не налево, как всегда, на работу, а направо, словно собралась ехать в отделение полиции, куда её отвезли в тот вечер заполнять какие-то нелепые, бесконечно длинные протоколы, и это было огромное облегчение, гораздо лучше, чем оставаться дома одной. И краснолицый здоровяк, между прочим, вёл себя тогда вполне деликатно, всё больше помалкивал, отводил глаза; правда, в отличие от коллег, особо не утешал. Но он и не обязан. Никто никого не обязан утешать.
Развернулась конечно на следующем перекрёстке. И поехала на работу. И даже не опоздала, совсем молодец.

Коллеги как сговорились, наперебой расспрашивали Ингриду, как она себя чувствует, и всё ли в порядке; даже шеф, особой чуткостью вроде бы не страдавший, посоветовал принимать витамины, напомнил о скорых Пасхальных каникулах, а под конец, явно наслаждаясь собственным милосердием, объявил, что если дело совсем плохо, готов отпустить её домой. Ингрида еле отбилась, в смысле, с трудом убедила начальство, что с ней всё в порядке, но витамины – отличная идея, надо будет купить их и начать принимать. Поведение шефа её почти напугало – это как же я, получается, выгляжу со стороны? Пошла в туалет, долго, придирчиво рассматривала себя в большом зеркале. Действительно не очень, вполне можно решить, будто заболела или всю ночь не спала. А ведь ничего страшного не случилось. То есть, не только страшного, а вообще ничего не случилось.
Ни-че-го.

Однако вечером, подъезжая к дому, беззвучно молилась: господи, пожалуйста, пусть этого типа не будет во дворе. Молитва помогла, соседа и правда не было. Сегодня пронесло, а завтра – как бог даст.

Лёшка конечно сразу заметил, что с Ингридой творится неладное. Ещё бы он не заметил, если уж даже шефа проняло. Кинулся расспрашивать, что стряслось. Отмахнулась: да ничего особенного, просто устала, такой дурной, дёрганый день, иногда бывает, сам знаешь, потом проходит, завтра всё будет иначе, не о чем говорить.
Вроде бы поверил, но всё равно косился встревоженно. Носился с ней весь вечер, как с захворавшим ребёнком, закутал в плед, заварил чай с обильно разросшейся на подоконнике мелиссой, нажарил блинов, принёс на большом подносе – сиди, ты устала, а у меня сегодня был лёгкий день, почти выходной. Включил ей «Доктора Кто», и сам вместо того, чтобы уткнуться в компьютер, смотрел за компанию, хотя не особо любил этот сериал. Ну, Лёшка есть Лёшка; не зря кто-то из его приятелей шутил, что на конкурсе самых добрых людей в мире Лёшка занял бы второе место, потому что пропустил бы последнее задание, утешая не прошедших в финал. В очередной раз подумала: надо бы всё-таки ему рассказать. Но сама знала, что на самом деле не надо. Потому что рассказывая про Йонку, слишком легко выдать себя. Не стоит Лёшке знать, что она любила Йонку – ладно, не больше жизни, почти как её, а больше так никогда ни с кем не получится, того немногого, что осталось от её сердца, просто не хватит на такую любовь.
Никто не заслуживает жить с таким знанием, тем более Лёшка, тем более сейчас, пока он так счастлив, что его счастья вполне хватает на двоих.
Не рассказала конечно. Зачем портить вечер, так хорошо сидели в обнимку, смотрели кино. Перед сном демонстративно приготовила на утро пригоршню витаминов. Вот увидишь, завтра всё будет хорошо.

Назавтра и правда всё было хорошо. В смысле, сосед не подстерегал её во дворе. А что от подъезда до машины неслась, сломя голову, как будто решила установить новый мировой рекорд в беге на каблуках по пересечённой местности, так ничего не поделаешь, нервы ни к чёрту, имеют право, с чего бы им, собственно, быть в порядке, когда такая вот дурацкая, слишком поздно ставшая счастливой жизнь.
Лёшка встретил Ингриду после работы, потащил гулять. И правильно сделал, погода была отличная, темнеть уже стало довольно поздно, в центре открылся очередной новый суши-бар, на всех углах продают тюльпаны, а вернувшись домой в половине одиннадцатого, не рискуешь встретить во дворе дурацкого соседа. Ну, почти не.

Через несколько дней Ингрида почти успокоилась. Сосед больше не попадался ей на глаза. Ясно, что они уходят на работу в разное время и возвращаются тоже в разное, к тому же – она вспомнила и специально сходила проверила – из того подъезда с козырьком, где пряталась от дождя, целых два выхода, во двор и прямо на улицу Миндауго; возможно, этот полицейский чаще пользуется вторым. Через двор выходить неудобно, да и выглядит он, будем честны, непрезентабельно, нечего тут делать нормальному человеку, разве только машину парковать. На самом деле, может так удачно сложиться, что мы больше вообще никогда не встретимся, - думала Ингрида. – Теоретически это вполне возможно. Пожалуйста, пусть будет так.

Но не вышло. В субботу, пока Лёшка увлечённо проходил какую-то долгожданную новую игру, решила съездить в Икею за разными мелочами – тоже своего рода квест, самый простой, начальный уровень, хочется иногда.
Уже почти подошла к машине, когда увидела, что рядом с ней топчется красномордый сосед. Первым порывом было сбежать, но поздно, он её заметил и озарил этой своей хозяйской людоедской ухмылочкой – хорошего дня.
Да уж, лучше не бывает.
Ничего не поделаешь, кивнула, выдавила какое-то подобие улыбки, подошла к машине, хотела быстро сесть, завестись и поехать, но сосед как бы случайно перегородил проход, встал между Ингридой и водительской дверью, беззастенчиво оглядел её с головы до ног, так что сразу захотелось вернуться домой, сунуть одежду в стиральную машину и принять душ. Наконец сказал:
- Хорошая машина. Ваша? – и, не дожидаясь ответа, ухмыльнулся ещё шире: - Знаю, что ваша. Я номера пробил.
От такого признания Ингрида онемела. Пробил номера? С какой стати? Зачем?! И какое право?..
- От покойника досталась? – по-свойски подмигнул ей сосед. – Хорошее дело наследство, правда? Помогает горе пережить.
- Это с самого начала была моя машина, - сухо ответила Ингрида. – Купленная на мои деньги. Мало ли, что на кого в семье записано.
Боже, - подумала она, - зачем я оправдываюсь? Зачем я вообще с ним говорю?! Так разозлилась на себя за этот лепет, что перестала робеть. Наконец позволила себе посмотреть на соседа с искренней неприязнью. Сказала:
- Пропустите меня пожалуйста. Мне пора ехать. – И, не скрывая сарказма, добавила: - Приятно было поговорить.
Тот поспешно отступил, открывая дорогу. И даже глаза наконец-то отвёл.

Назло ему, себе, мёртвому Йонке, Лёшке, залипшему в дурацкую игрушку, вообще всем на свете, поехала таки в Икею, долго таскалась по залам с тележкой, набивая её чем попало, лишь бы не оставалась пустой, а потом бросила возле кассы и ушла с пустыми руками. Отлично, словом, провела день.
Машину оставила в соседнем дворе, благо там нашлось место. Ну то есть, как – в соседнем, за два квартала. Решила: ничего, сколько тут идти. Зато здесь красномордый хмырь её не найдёт, не будет глазеть. Уже в подъезде задумалась, как объяснить это Лёшке, но тут же махнула рукой – да никак. Всё равно он не водит, а гулять мы обычно ходим пешком, так что скорее всего просто не заметит. А если всё-таки заметит, скажу, что у нас во дворе не было мест, Лёшка на такие вещи внимания не обращает, поверит и забудет через пару секунд.

Ещё два дня прошли спокойно. Сосед не объявлялся. Но машину Ингрида по-прежнему оставляла в окрестных дворах, а свой теперь пересекала строго по диагонали, от ворот к подъезду, быстрым шагом, почти бегом.
На третий вечер ходили с Лёшкой гулять, встречались с друзьями, домой возвращались поздно, в начале двенадцатого. Во дворе было пусто, но возле подъезда, где жил красномордый полицейский, кто-то курил. В темноте не разглядеть, но судя по огоньку сигареты, курильщик был высокого роста. Ладно, если даже он, по крайней мере, не стал приставать с разговорами. Даже не поздоровался. Спасибо и на том.
Но это конечно ненормально – через собственный двор ходить, вздрагивая и оглядываясь. Не дело. Не жизнь.

- Как ты думаешь, - спросила она Лёшку, - что если продать эту квартиру и купить в Старом городе? Хорошо бы нам там жилось?
- Но мы и так почти в Старом Городе, - удивился тот. – Сколько тут, всего пара кварталов. – И поспешно добавил: - Но если ты хочешь, я за. Кстати Маркус – ты помнишь моего Маркуса? – знает отличного риэлтора. Недавно как раз говорил. И...
- В общем, есть смысл подумать, - заключила Ингрида.
На самом деле, всё её существо восставало против этой идеи. Ингрида очень любила доставшуюся ей от деда квартиру на улице Миндауго, здесь прошли лучшие, самые весёлые и беззаботные дни её детства. Наверное поэтому чувствовала себя в этих комнатах не просто дома, а, как дед говорил, «у бога за пазухой» - настолько на своём месте, что даже после Йонкиной смерти не стала переезжать. Хотя тогда наверное как раз следовало. Всё лучше, чем теперь, столько лет спустя, в панике бежать от какого-то дурацкого соседа, который только тем и страшен, что постоянно встречается во дворе и заводит какие-то нелепые, ненужные разговоры, скорее всего, не со зла, а просто по глупости. И уж совершенно точно не может по-настоящему навредить.
Не может-то он не может. Но на следующее утро прежде, чем выйти во двор, осторожно приоткрыла дверь подъезда и долго напряжённо всматривалась в щель: свободен ли проход?

К сожалению, когда возвращаешься домой, в щель не посмотришь, ворота всегда нараспашку. Да и обзора всего ничего.
В итоге, красномордый вышел из своего подъезда и направился прямо к ней, приветливо помахивая рукой, как старой подружке. Спросил ещё издалека, не здороваясь:
- А машина где?
Пробормотала:
- Оставила возле работы.
Хотя не обязана была перед ним отчитываться. И здороваться не обязана. И даже узнавать.
- Это вы с новым мужем вчера вечером были? – спросил сосед. Не дождавшись ответа, добавил: - Хороший парень. Одет прилично. И не пьёт, как тот, верно? Я бы с ним, пожалуй, познакомился. Надо будет как-нибудь к вам по-соседски зайти. Шестнадцатая квартира, я правильно помню? На четвёртом этаже?
И пока Ингрида стояла, не в силах двинуться с места, судорожно, шумно втягивала в себя воздух, внезапно ставший почти непригодным для дыхания, склонился к самому её уху, прошептал интимно, как мог бы только бывший любовник:
- А новый муж знает, что случилось со старым? И что по этому поводу думает? Нам с ним есть о чём поговорить.

Хорошо, что Лёшка работал допоздна и не застал её ревущей от горя, стыда и ужаса. Хорошо, что предугадал отсутствие ужина и принёс пиццу, огромную, как автомобильное колесо. И совсем хорошо, что вернувшись, открыл дверь своим ключом, потому что звонок Ингрида отключила. Непросто было бы объяснить, почему. Ну, то есть, просто: «К нам собрался зайти сосед. Нет, я его не приглашала, он сам решил». Но тогда конечно придётся рассказывать всё с начала.
Ладно, чёрт с ним, давным-давно пора рассказать.
Для храбрости открыла бутылку вина, разлила его по бокалам, но выпить как-то забыла. И кусок пиццы лежал на тарелке нетронутый. Лёшка встревожился, но с вопросами лезть не стал, только смотрел выжидающе. Знал, что её лучше не торопить.
- Никогда тебе не рассказывала про Йонаса, - наконец сказала Ингрида. – В смысле, про моего быв... покойного мужа. Не потому, что какая-то тайна, просто очень тяжело лишний раз вспоминать.
- Ну и не рассказывай, - ответил Лёшка. – Факты я, если что, и так знаю. А обо всём остальном имеет смысл говорить только если от разговоров тебе станет легче. Но я догадываюсь, что нет.
- Знаешь... факты? Откуда? – пробормотала Ингрида, ушам своим не веря, ещё не понимая, что это для неё означает, и как в связи с этим себя вести. Радоваться? Сердиться? Обижаться? Стоп, погоди, почему, на кого обижаться? Что за бред.
Только теперь поняла, какой была дурой, думая, будто кроме неё и полиции никто не знает обстоятельств Йонкиной смерти. Такое захочешь – не скроешь. Как только в голову могло прийти?
- Ну слушай, - вздохнул Лёшка, - мы всё-таки не на необитаемом острове живём. Все всем всё обо всех рассказывают. Всегда. И про Йонаса я знал ещё до того, как мы с тобой познакомились. Он же был известным человеком. Да и общих знакомых у нас полно.
- Как же хорошо, что ты сам всё знаешь, - наконец выдохнула Ингрида. - Меня это грызло в последнее время. Ты хороший. Самый близкий мой человек во всём мире. Не хочу иметь от тебя секретов. Но заставить себя сказать никак не могла.
Потом предсказуемо расплакалась. Но плакала не столько по мёртвому Йонке, сколько от облегчения. Как же всё оказалось просто, стоило только начать говорить.
Жаловаться Лёшке на соседа не стала. Ну его к чёрту, придурка красномордого, только вечер портить. Теперь, когда стало ясно, что Лёшку в любой момент можно позвать на помощь, сосед перестал её пугать. Пошлю его в задницу, - весело думала Ингрида, опьянев не столько от вина, сколько от собственной храбрости. – Пусть только сунется. Как только увижу, сразу, не здороваясь, пошлю. А ещё лучше, завтра же пойду в полицию. Напишу заявление на этого типа. Привру, что шантажирует, угрожая разгласить служебную информацию... А собственно, почему «привру»? Именно это он и делает, мало ли что денег не требует. В гости насильно напрашиваться - тоже шантаж. Правда, я не знаю, как его фамилия, но по номеру дома наверное можно вычислить. Вряд ли у нас все жильцы служат в полиции. И наверняка у них где-нибудь отмечено, кто на какой вызов выезжал, даже шесть лет назад. Вот пускай теперь поднимают архивы, ищут виновника. И наказывают. Никто не имеет право портить мне... нам с Лёшкой жизнь.

Хотела пойти в полицию утром, до начала работы, но проспала. Дел, как назло, было много, так что в обеденный перерыв съездить в полицию тоже не удалось, какое там съездить, успеть бы бутерброд до рта донести.
А к вечеру так устала, что решила – бог с ним, съезжу в полицию завтра. Сейчас бы горячего чаю и с книжкой на диван.
Приехала в свой двор и бестрепетно остановилась возле того самого подъезда, где жил красномордый шантажист. Не нарочно, просто там было удобное место, словно специально для неё оставили. А если увидит в окно, как я паркуюсь и выйдет... Да на здоровье. Я его не боюсь.
И действительно даже не вздрогнула, когда распахнулась дверь подъезда. И в машине не стала отсиживаться, вышла ему навстречу, весёлая и злая, отчасти даже радуясь поводу произнести заранее сочинённую речь.
- Я сегодня ходила в полицию. Написала жалобу, что вы меня шантажируете. Попросила разобраться. Мне обещали... Ну и чего вы так уставились? Удивились? Было бы чему. Думали, если полицейский, вам можно издеваться над чужим несчастьем? Что ни делай, всё сойдёт с рук?
Говорила с такой уверенностью, словно и правда уже побывала в полиции. Ай, да какая разница, сегодня или завтра, главное, я туда точно пойду. И пусть только попробует... – Ингрида не стала додумывать, что именно он может попробовать. И так ясно, что абсолютно всё. Но пусть только попробует, сука. Тварь такая. Я тебе покажу.
Явно ошеломлённый её напором, сосед попятился назад. И глаза отвёл. И кажется, даже стал меньше ростом; ясно, что просто ссутулился, но приятно было думать, что натурально уменьшился, как дракон в любимом мультфильме детства – тот уменьшался, когда его не боялись, и в конце концов стал размером с воробья .

- Попался красавчик! Что, не дали попировать напоследок?
Откуда-то из-за спины краснолицего вдруг возникла женщина в форме полицейского. Невысокого роста, худенькая, как школьница, с выбивающимися из-под фуражки легкомысленными кудрями. Но выглядела она при этом совсем не забавно. Бывают такие люди – вроде, ничего выдающегося, но как-то сразу, с первого взгляда ясно, что лучше не вставать у них на пути.
Надо же, как оперативно работает наша полиция, - озадаченно подумала Ингрида. – Отреагировать на жалобу, которую я только планирую написать – это они конечно молодцы. Или этот хмырь ещё кучу народу до ручки довёл?..
Додумать она не успела, потому что в этот момент кудрявая женщина направила на красномордого – господи, неужели пистолет?! С одной стороны, так ему и надо, но всё-таки нет, погодите, так не делается, перебор, он же не убийца, не террорист. Или всё-таки убийца? То есть опасность была куда больше, чем казалось?
Ингрида ещё никогда в жизни не падала в обморок, хотя поводы, будем честны, случались. Думала, обмороки это литературщина и притворство, даже не представляла, как это может быть, чтобы сознание вдруг – хлоп! – и отключилось прямо посреди бела дня, без наркоза или хотя бы удара дубиной по голове. Но сейчас вплотную приблизилась к пониманию этого феномена – окружающий мир вдруг становится зыбким горячим туманом, звуки сливаются в гулкий звон, от которого в голове не остаётся ни единой мысли, и...
Всё-таки не отключилась, но тяжело осела прямо на мокрый после дневного дождя асфальт. И уже из этой позиции успела увидеть, как исчез краснолицый сосед. Не убежал, не упал, а именно исчез, но не мгновенно, а медленно растворился в воздухе, как кусок сахара в чашке чая, стремительно теряя объем и цвет, но до последнего момента сохраняя подобие формы.

- С вами всё в порядке? Можете встать?
Маленькая кудрявая женщина в полицейской фуражке сидела на корточках рядом с Ингридой. И больше не выглядела человеком, с которым лучше не связываться. Наоборот, как-то сразу было ясно, что её тонкая рука – надёжнейшая из опор. И хрупкое, почти детское плечо самой природой создано для преклонения любой измученной головы.
- Наверное, могу, - неуверенно отозвалась Ингрида. – А что это было вообще?
- Вопиющее нарушение служебной инструкции в моём исполнении, - ответила женщина. И вдруг рассмеялась, так звонко, словно они были школьными подружками, и она собиралась рассказать Ингриде подслушанный дома неприличный анекдот.
Глядя на неё, Ингрида тоже заулыбалась. Хотя чувствовала себя не то чтобы замечательно. Совсем паршиво чувствовала, честно говоря.
- Хотите выпить? – вдруг спросила женщина. И, не дожидаясь ответа, извлекла откуда-то из внутреннего кармана небольшой термос. – Это чай с ромом, - сказала она. – То есть, если называть вещи своими именами, скорее всё-таки ром с чаем. Рома гораздо больше. В общем, очень советую. Только мне оставьте. Я тоже хочу.
Ингрида, обычно брезговавшая пить из чужой посуды, сейчас ни секунды не колебалась. Дают – бери.
- Вы уверены, что с чаем? – спросила она, отхлебнув пару глотков. – По-моему, чистый ром.
- Чай там совершенно точно был, - заверила её женщина-полицейский. – С утра. Но я уже несколько раз отпивала и разбавляла по новой. Вообще, пить на службе последнее дело, но на охоте без этого не обойтись.
- На охоте? – растерянно повторила Ингрида. Тут же вспомнила, как исчез красномордый, и в голове снова раздался опасный звон. – А что случилось с моим соседом? – спросила она. – Куда он подевался? Кто он?
- Вот это хороший вопрос. Знаете что? Давайте я всё-таки помогу вам подняться. Не дело это – на холодной земле сидеть, ещё простудитесь. Давайте сядем... Ну, например, в машину. Это же ваша? Вот и отлично. Не беспокойтесь, я вам всё расскажу.

Перебрались в машину. Термос с условным чаем снова оказался в руках Ингриды. Очень кстати, честно говоря.
- Меня зовут Таня, - сказала хозяйка термоса. – Полиция города Вильнюса, Граничный отдел.
- Пограничный? – изумилась Ингрида. – Так что, этот тип был шпион?
Сказала и сама рассмеялась от нелепости предположения. Чай явно делал своё дело. В смысле, ром.
Но Таня осталась серьёзной.
- Не то чтобы именно шпион, но... Думаю, вам следует знать, что сотрудник полиции, за которого выдавал себя ваш обидчик, два года назад вышел в отставку по возрасту и переехал в Авиженяй , где и живёт с семьёй. Если захотите, можете проверить эту информацию. Адреса его вам конечно не дадут, но...
- Не надо адреса, - сказала Ингрида. – Я же своими глазами видела, что случилось. Как этот тип исчез после того, как вы направили на него пистолет.
- Это не совсем пистолет, - улыбнулась Таня. – То есть, он настолько же пистолет, насколько в термосе чай. Теоретически, что-то вроде. Возможно, когда-то им был.
Теперь они рассмеялись вдвоём. Удивительно хорошая оказалась эта Таня. Вроде бы, такое творится, что должно быть страшно, но с ней почему-то спокойно. И весело. И в термосе у неё отличный ром.
- Вы сказали, что нарушили служебную инструкцию, - отсмеявшись, вспомнила Ингрида. – Нельзя было, чтобы он исчезал?
- Это как раз можно, - отмахнулась Таня. – И даже нужно. В этом, собственно, и заключалась моя задача – чтобы он исчез и больше вас не донимал. Просто нельзя было делать это в вашем присутствии. Пугать людей нам запрещено. Но шеф считает, что в некоторых случаях те, кто сумел сам победить эту пакость, имеют право узнать, с чем имели дело. И заодно получить гарантии, что она никогда не вернётся. А вы почти победили. Всё к тому шло.
- Я почти победила? – изумилась Ингрида. – Но как?
- Вы перестали его бояться. С Тихим Мучителем это единственно верный ход. Рядом с храбрыми людьми они мгновенно слабеют. Не могут подолгу сохранять плотность в присутствии тех, кто их не боится. И исчезают навсегда. По крайней мере, к вам бы он точно уже никогда не вернулся. Насчёт новых жертв не знаю, смотря насколько он силён и упрям. По-разному бывает. Когда как.
- С «тихим»... С кем, извините?
- Тихий Мучитель. Одна из разновидностей низших ненасытных демонов. Все они, честно говоря, страшная дрянь, но Тихие Мучители, пожалуй, хуже всех. Слишком хорошо маскируются под обычных людей. И безошибочно определяют слабые места потенциальной жертвы. Часто принимают облик бывших обидчиков, насильников, или просто когда-то восторжествовавших врагов. А иногда – вот как в вашем случае - прикидываются свидетелями событий, вызывающих страх, боль, вину, или стыд; в идеале – всё сразу. Наши страдания – их корм. Это не иносказание, действительно самая настоящая еда.
Ингрида внимательно слушала, но всё меньше понимала, о чём речь. После того как прозвучало слово «демоны», её ум вежливо, но решительно отказался обрабатывать эту информацию. Можно сказать, вышел на перекур.
Таня это заметила.
- Ладно, - вздохнула она, - на самом деле вы вовсе не обязаны меня слушать. Можете считать, это просто забавное происшествие: нетрезвая женщина в форме полицейского, несла в вашем присутствии околесицу о демонах. Забудьте. Выбросите из головы.
Это было великодушное предложение, Ингрида его оценила. Но принять не смогла.
- Я своими глазами видела, как этот тип исчез, - твёрдо сказала она. – После того, как вы направили на него этот свой... не-пистолет.
- КАРМ, - кивнула Таня. – Компактный Автоматический Разрушитель Морока. Шеф называет эти штуки «Кармен». Он вообще большой любитель поглумиться над всем, что кажется слишком страшным, чтобы быть смешным. Мне до него в этом смысле пока далеко.
- А что с ним стало? – спросила Ингрида. – С этим демоном, или как там его? Он умер? Или просто провалился в какое-нибудь пекло? В смысле, попал домой?
- Надеюсь, первое, - неуверенно ответила Таня. – Но точно никто не знает. Куда именно они деваются и что при этом чувствуют – бог весть. Но с нашей точки зрения он совершенно точно покойник. В этом мире его больше нет. И ещё примерно полутора сотен его родичей, всего за пять дней, с начала Большой Весенней Охоты. Неплохой результат.
- Полутора сотен?! Их так много?
- На самом деле, гораздо больше. Мы, к сожалению, не настолько всесильны, как хотелось бы. И в отделе нас пока всего восемь человек. Но делаем, что можем. Лично я даже сплю сейчас на работе. Никто не заставляет, но так гораздо легче вставать, поспав всего три часа.
- Это звучит пострашней, чем рассказы о демонах, - сочувственно сказала Ингрида.
- Ничего, - вздохнула Таня. – Ещё два дня, и отдохнём. Большая Весенняя Охота закончится, хотим мы того или нет.
- За оставшиеся два дня перебьёте всех демонов? – обрадовалась Ингрида. Она по-прежнему не очень верила в реальность происходящего, но её разобрал азарт.
- Всех, к сожалению, не успеем. Их тут страшные толпы, особенно по весне. Но наши КАРМы работают в полную силу примерно неделю: за три дня до полнолуния и три дня после. И не каждый месяц, а только в апреле и октябре. На всё про всё у нас две недели в году – Весенняя и Осенняя Охоты. Но и это гораздо лучше, чем ничего.
Помолчали.
- Я пойду, - наконец сказала Таня. – Это конечно свинство – оставлять вас одну после всех этих разговоров. Но работы не просто много, а как говорил мой папа, до жопы. Извините за грубость, но сказать иначе – считайте, соврать. Вот моя визитка, захотите поговорить – добавьте меня в фейсбуке. Но учтите, раньше чем через три дня я туда не загляну. Продержитесь?
- Да чего там «держаться», - усмехнулась Ингрида. – Ничего же не случилось. Нетрезвая женщина в форме полицейского, несла в моём присутствии околесицу о демонах, предварительно укокошив одного из них прямо у меня на глазах. Подумаешь, горе. Переживу. Всего каких-то несчастных три дня.

___________________________

У меня был совсем другой замысел ПРАСАВСЕМДРУГОЕ, но Лорина тема "Маленькая такая, а уже всё знает про Заглавную Тварь" вытащила из меня рассказ про Большую Весеннюю Охоту полиции города Вильнюса, который был задуман ещё несколько лет назад, да как-то всё настроения не было. И вдруг стало. Чудны дела Твои.

Link | Leave a comment {27} | Share

txt_me

Чайная церемония с сахаром и лимоном по методу Лу Юя или 24-й блиц

Mar. 10th, 2017 | 04:47 pm
posted by: chingizid in txt_me

Начинаем двадцать четвёртый блиц. Чайный, согласно предварительной договорённости.

Это не означает, что чаепитие непременно должно стать основной темой блица. Вполне достаточно, если оно будет мельком упомянуто в тексте.
Впрочем, тексты, в ходе которых не будет заварено ни единого глотка чая, а напротив, выжрато ведро самогона и котёл борща, тоже засчитываются как игровые, наравне с другими. Чайная тема - не обязанность, а только дополнительная возможность. Это, мне кажется, важно понимать.
В темах чай может фигурировать, а может не упоминаться. Исключительно по вашему желанию.

В остальном правила не изменились. Напоминаю их:

1. Игра начинается вотпрямщас, в пятницу 10 марта и закончится в ночь с понедельника на вторник, то есть с 13 на 14 марта, ровно в 00:00 по... - а давайте, пусть будет по Лондонскому времени. Во славу культурных завоеваний Британской империи, без чьих колонизаторских злодейств мы бы наверное так и не расчухали все эти чайные дела. У нас в Восточной Европе (и вроде в Израиле тоже) в это время будет 2 часа ночи, в Москве - 3, остальные считайте сами, щадя мой неокрепший ум.

2. Все желающие принять участие в игре должны написать темы в комментариях к этому сообщению. Темы можно писать, начиная с этого момента и ровно до полудня воскресенья 12 марта (полдень тоже по Лондону, не забывайте).
После этого темы писать не надо.

3. Каждый желающий играть блиц (и соответственно написавший темы в комментариях) должен написать как минимум один текст на любую из выданных тем и выложить его не позже, чем в полночь с 13 на 14 марта по Лондонскому времени. Выбранную тему (-ы) следует указывать, как мы это обычно делаем.

4. Соблюдать жесткие сроки ничуть не менее важно, чем в обычных Пятнашках. В случае форс-мажора следует заранее предупредить ведущего (меня), что текст не будет выложен в срок. Чем раньше вы это сделаете, тем лучше.

5. Как всегда в блице, пишущие не назначают рецензентов, а просто комментируют друг друга, в том числе и после завершения игры.

6. На всякий случай, напоминаю, что играют (и соответственно дают темы) только участники сообщества. Прошу всех читателей быть внимательными и ошибок не допускать.

7. Тем, кто не решится официально вступить в игру, дав темы в комментариях к этому посту, писать тексты всё равно можно. Но выкладывать их следует только по завершении игры, под тэгом между играми.

8. Выкладывать тексты под замком нежелательно, но если хочется (или по каким-то причинам необходимо), то можно.

P.S.
Напомните про игру друг другу.

P.P.S.
И, как водится, вот нам всем весёлая чайная песенка:



P.P.Р.S.
Всем хорошей игры!

Link | Leave a comment {31} | Share