?

Log in

No account? Create an account

txt_me

Всегда там, где дождь

Feb. 23rd, 2018 | 09:38 pm
posted by: sofia_kausi in txt_me

Вода заливает площадь Рынок и редких прохожих. Те мелко семенят, пригнувшись, закрывают головы сумками. Бесполезно, все мокрые до колен, спешат укрыться, стайками топчутся под козырьками и арками. Троица в голубых целлофановых дождевиках катит чемодан на колесиках. Кай шагает с непокрытой головой, широким шагом, руки в карманы. Жмурится, как довольный кот, закидывает лицо к небу. Косится на целлофановых с легким превосходством. Те похожи на компанию полуфабрикатов из супермаркета, спрятались — и довольны. На небе тяжелые дождевые облака, густые и серые, в них еще полно воды и, может быть, даже парочка громов и молний найдется.

Слышен бой часов на ратуше, бьет полдень, гремит гром. Пробегающий мимо ругается сквозь зубы и ускоряет бег. Вокруг Кая пустая площадь. Один деревянный Христос мокнет под дождем и вид у него — ушел бы, не будь приколочен. Под Христом мокнут красные цветы. Вслед за часами на ратуше бьют колокола костела и монастыря бернардинцев. Кай пересекает площадь и идет дальше, не ускоряя шага, только накидывает на мокрые волосы бессмысленный капюшон.

В офисе блекло-желтые стены на две трети крашены масляной краской, а на верхнюю треть — белены. Струйками стекает вода на затертый паркет с каевой куртки, капает с кончиков волос. В маленькой приемной рыжая дева об одном неаккуратно собранном на затылке хвосте висит на старом кнопочном телефоне с витым проводом. Завидев Кая, молитвенно складывает руки и принимается ворошить завал на столе. Из-за груды каких-то ксерокопий и забитых бумагой файлов извлекает пачку писем. Служебные обязанности вынуждают деву нести их на почту, но не в такую же погоду, в самом деле. Не прерывая разговора, дева изображает всем телом, что рада Каю, как господню ангелу, вручает ему пачку писем с десятком немых благословений, а после деву от Кая скрывает дверь.

С пачкой писем Кай стоит один у окошка почты и слушает непрекращающийся шорох дождя за окном. Письма исчезают медленнее, чем ему хочется. Дождь призывно стучит в стекло. Когда Кай возвращается в желтый офис, рыжей девы нет на месте. Кай оставляет на столе в маленькой приемной чеки и подписанные бумаги, в которые даже не заглянул.

Трехэтажный розовый дом с облезлой штукатуркой выглядит так, будто от воды сейчас растянется, как бумага. Потекут распахнутые рты горгон на фасаде, разлезется овальное чердачное окно, похожее на дупло в зубе. Короткая улочка ножкой буквы «Т» упирается в другую такую же короткую улочку. Кай заходит в полутемный подъезд.

Подъезд можно проглядеть насквозь. От парадной пройти по битой узорной плитке справа от лестницы к двери черного хода. Сквозь стекла видны серые вывернутые плиты двора и зеленый мох, угол нелепо сохнущей под дождем простыни на веревке и ряды галереи. На галерею выходят крашеные двери, валяется детский пластмассовый велосипед, висит на стене под стеклом икона божьей матери, на перилах мокнет ковер.

На втором этаже Кай жмет на звонок. Из-за двери звучит мерзкая трель, счастливый лай и такой же счастливый немолодой голос. Слов не разобрать. Шаркают ноги, звенят ключи, дверь распахивается и на героя обрушиваются радостный терьер и невысокая полная пани в вязаном крючком пончо с капюшоном. Пончо делает пани похожей на яйцо дракона — всё в мягких красных и синих чешуйках. «Смотри, что сделала!» — говорит драконья пани и кружится перед Каем, театрально раскинув пухлые ручки. Терьер с лаем носится кругами у его ног. «Чай с имбирным печеньем!» — говорит драконья пани. «Сначала гулять!» — лает терьер. «Сначала погуляем с ней», — говорит Кай. Берет поводок, собаку и спускается вниз.

Через час Кай и мокрый счастливый терьер возвращаются в квартиру и драконья пани выносит им полотенца. Кай вытирает голову, чтобы сделать ей приятное, а терьера драконья пани вытирает сама. Чтобы сделать ей приятное снова, Кай отпивает из синей с золотой каймой фарфоровой чашки невкусный чай и уже с удовольствием загрызает вкусное теплое печенье.

Печенье выпечено в виде фигурки Дарта Вейдера с любовно прорезанной жуткой рожей в шлеме и маске. Кай прихватывает с собой еще одно прежде, чем уйти. Мимо лестницы и почтовых ящиков — к дверям черного хода, сквозь которые видно двор. Кай на ходу откусывает Дарту Вейдеру голову, распахивает дверь и выходит в узкий колодец, сдавленный ребрами домов и накрытый кусочком серого неба сверху. Гладкие стены цвета мокрого песка с одинаковыми окнами, тянутся вверх хромированные трубы. Двор залит асфальтом и водой и пуст, если не считать одинокого серебристого авто, изрядно заляпанного грязью и избитого дождем. Кай вдыхает новый воздух — прохладный, немного надменный и полный запахом реки. Дверь закрывается за его спиной, мягко и неживо клацает магнитный замок. Кай покидает двор через пустой овал арки.

Кай стоит, навалившись на перила, и глядит, как течет под мост темная вода. Под ним витая решетка с морскими конями и нептуньими трезубцами выкрашена в пыльный зеленый. Громадный пассажирский лайнер у причала слева, верфи и краны на горизонте. Выше по реке толкутся мелкие суда, звучит тягучий корабельный гудок. Дождь отплясывает на поверхности реки и каевых руках, упирающихся в скользкий парапет. Звонит телефон. Кай вытирает мокрые руки о мокрые джинсы и вытаскивает телефон из кармана куртки. «Дождливый курьер всегда там, где дождь», — привычно произносит заученную формулу и добавляет — «Слушаю». Долго слушает кого-то на том конце, не отнимая от уха трубки отлипает от перил и уходит в сторону Васильевского острова.

Где-то в недрах города распахивается дверь, нервный голос произносит: «Ну наконец-то. Вы пришли!». И Кай исчезает внутри.

Вода заливает Дворцовую и площадь Синьории. Вода холодит каменную кожу юноши, изготовившегося к схватке, и теплую смуглую кожу юноши, который скачет вокруг и выбирает ракурс. Щелкает затвор камеры, дождь пляшет чечетку на куполе дель Фьоре и на окнах Четвертого, а за окнами жалко и бесконечно кричит кошка.

Больше всего Четвертый хочет, чтобы кошка заткнулась, и боится, что она заткнется — тогда он не сможет ее найти. Потому что Четвертый хочет, чтобы кошка заткнулась оттого, что у нее все наладилось и стало хорошо. Без него. А какое тут может быть хорошо, когда дождь? И Бог весть, что там творится. Четвертый со страдальческой миной зависает над клавиатурой ноутбука, нужно работать, он не может сосредоточиться. Кошка за окном замолкает и бумажное сердце Четвертого неприятно по-человечески сжимается. Когда через минуту кошка принимается орать снова, Четвертый захлопывает крышку ноутбука и подходит к окну. Сквозь мокрое стекло кошки не видно, только сумерки, разбавленные фонарным светом, фасад соседнего дома и чью-то шляпу — торопливо прошмыгнула внизу и скрылась, оставив за собой звук шагов.

Четвертый не может выйти под дождь, потому что его смоет. Он бумажный. Некий художник из года в год рисовал его день за днем, сделал сотни портретов и набросков, а потом пропал. Осталась пустая квартира, ворохи рисунков, кипа не исписанных листов, коробки краски и пара глиняных ваз, забитых кистями. Все это Четвертый оставил там, где оно было. Сам он появился посреди пустоты из бумаги и графита, когда художника уже не было. Появился и остался жить.

Четвертый выглядит почти как живой человек, только не ест. Не пьет, не испражняется и не потеет, спит ради удовольствия, но мог бы и не спать. Кожа Четвертого пахнет бумагой и летом едва заметно желтеет от солнца. Случайную грязь он стирает с кожи и рук хлебным мякишем. Ему трудно с людьми, трудно придумывать оправдания, почему он никогда не ест и не пьет, почему надевает перчатки, когда вытаскивает из стиральной машины отжатые вещи. Но ничего, он приводит женщин и юношей, он даже нашёл работу. Оказалось, что к Четвертому испытывают необъяснимую и смущающую их самих тягу люди, связанные с книгами, и этим нетрудно пользоваться к обоюдной выгоде.

На квартиру художника за много месяцев никто не предъявил прав и Четвертый решил другой не искать, а остаться тут. Нужно только оплачивать счета за электричество. Иногда Четвертый просыпается утром и думает, как это странно — жить в квартире, набитой сотнями твоих портретов, надо съезжать отсюда к чертовой матери. Иногда Четвертый просыпается в третьем часу ночи и думает, что художник может вернуться в один из дней, может вернуться прямо сейчас. Хрустнет ключ в замке и бежать будет некуда. И куда сбежишь из квартиры, набитой твоими лицами? Что, если он не сможет больше жить ни в одном другом месте. Что, если он проведет ночь в другом доме, где его лица не глядят с бумаги, и наутро просто исчезнет. Тогда Четвертого пробивает холодная жуть. Он выбирается из постели, наскоро одевается в первое, что подвернулось под руку, и выходит в ночь проветриться. Иногда Четвертый просыпается не один, осторожно выбирается из постели и думает, какой приготовить завтрак.

Единственная проблема Четвертого в том, что он не может выйти под дождь. А это иногда бывает очень нужно. Например сейчас, когда под окнами жалко орет кошка. Четвертый набирает номер. «Дождливый курьер. Всегда тем, где дождь. Слушаю», — говорят оттуда и Четвертый по привычке называет свой адрес, который там помнят и так. Через четырнадцать минут появляется курьер. Кошка, к счастью или к несчастью, всё еще орет. Еще через семнадцать минут курьер снова появляется в доме — вместе с кошкой.

Кошка серая, полосатая, в персиковых пятнах, маленькая и, похоже, теперь станет жить тут. «И это всё мне?» — думает Четвертый, глядя на подрагивающий из-под кресла кошкин хвост. — «За что мне эта радость! За каким чертом мне нужен кот в доме. Больше мне делать нечего — возиться с ним. А если я уехать решу, тогда что?» Под креслом жадно пожирают кусок холодной курицы. Четвертый думает, как бы обустроить кошку, пока завтра утром он не выйдет в город, чтобы купить для нее всё. Прогноз обещает, что к шести утра дождь, наконец, закончится.

~~
за пол-тумана по рублю, а за целый дождь и по два от stoshagownozad
из отряда привиденьевых от _raido
и это все мне? от chenikh
и дух a_str, который не играет на этот раз, летает над водами

Link | Leave a comment {4} |

txt_me

Наш дорогой Буба

Feb. 23rd, 2018 | 06:11 pm
posted by: isotoma in txt_me

Каждый год мы собираемся навестить нашего старого друга Бубу, но каждый год то одно, то другое, а время идет. И вот на эти праздники мы все-таки решились, все-таки собрались, стоим у бубиной двери, с ноги на ногу переминаемся, не решаемся постучать. Все-таки столько лет прошло, столько зим. Говорят, Буба большой человек стал, и вообще остепенился, говорят, семьянин, а еще говорят, что старый совсем, толстый, обрюзгший и лысина в полбашки. Вон и дверь бубина — это всем дверям дверь, не хлипкая филёнка, не дешёвая консервная банка, а настоящий морёный дуб, вот такая у нашего Бубы теперь дверь. И вот мы тут, стоим перед этой чёрной дубовой дверью, с ноги на ногу переминаемся, как пацаны, а дверь эта лукавая усмехается, пырится на нас круглой амбразурой глазка, лыбится медным молоточком, как бы подтверждая, что Буба наш и впрямь большой человек, и впрямь не чета нам, и впрямь остепенился.

И тут Ритка:

— Эй, вы, — говорит, — вы кому там верить собрались? Двери этой лукавой? Да вы опомнитесь уже, это же Буба! Это наш-то Буба — и лысина? Наш-то Буба — и семьянин? Наш-то Буба — и остепенился?

— Ну-ну, — говорю я Ритке, — тогда стучи давай.

Говорю и знаю, прям чувствую, что заведёт сейчас "а чо я, а чо я". Но Ритка не заводит, видно, тоже истомилась уже тут стоять у этой бубиной двери морёного дуба, что как бы масляно улыбается гостям, а сама непробиваемая, как противотанковый ёж. И мы уже совсем скисли, стоя там, у этой лукавой двери, и наша решимость посетить Бубу тает и тает, впитывается в текучее дерево, в масляный блеск этой страшной двери, в ее дубяное нутро.
Но вот же Ритка, а! Вот такая она, наша Рита-Маргарита. Вроде бы и мягкая, и сладкая, и вся такая цветочно-фруктовая, а когда надо — крепкая и чистая, как алмаз. И вот Ритка наша — правое плечо вперед — протискивается, просачивается сквозь нас к бубиной двери и стучит в нее остреньким кулачком ровно три задорные раза — тук-тук-тук!

Всё, Риткин задор кончился, весь ушел в чёрное дерево престижной бубиной двери — но дело сделано. Потому что всем нам уже слышно через толстую вражью дверь, как внутри бубиного дома зарождается шевеление, зарождается звяканье и шёпот, шарканье какое-то зарождается и катится прямиком  к двери.

И что-то нам это шевеление не очень нравится, вот что. Что-то неправильное нам чудится в этом шевелении, какой-то гаденький подвох. Не может наш Буба производить такое шевеление, такой змеиный шёпот и такое стариковское шарканье. Наш-то Буба сейчас произвел бы дробный пяточный топот и голосовой вскрик "йеху!" — и металлическое звяканье замка на той стороне, вот что произвел бы наш Буба.

Но деваться нам некуда, потому что мы крепки своей решимостью — особенно бедная наша Ритка, которой совсем некуда отступать, ведь позади нее мы, плечом к плечу, головой к голове, стоим непроходимой стеной.

— Может, это все-таки он, — говорит Ритка. — Может, это дверь лукавая нашего Бубу искажает, она ведь может. И мы понимаем — ну точно же, дверь! Вот стерва, вот сволочь, мерзкая тварь, сожрала весь бубин пяточный топот и голосовой вскрик бубин сожрала, а выдает нам на нашу сторону эту невнятную отрыжку из шевеленья и стариковского шарканья. И тогда мы наваливаемся всей толпой на эту дверь и молотим в нее кулаками — уже не деликатным остреньким туктуктуком, а злобным матерным БУМБУМБУМОМом и даже где-то БАХБАХБАХом.

И дверь открывается.

И мы, конечно, всем нашим переплетенным многоруким-многоногим комком вваливаемся внутрь, и какое-то время лежим там, как водоросли после отлива, сопя и вошкаясь, пытаемся отсортировать из общего клубка свои руки и ноги и уже почти забываем, зачем мы тут и где, собственно, тут, и слышим, как Кэп наш говорит "ойбля".

Это капитанское "ойбля" волшебным образом воздействует на наш клубок, превращая его из водорослей обратно в нас, мы обретаем автономность и обнаруживаем себя каждый в отдельности лежащими в бубиной передней на чёрном дубовом паркете, который по сути своей является продолжением той лукавой двери, ее родным братом-близнецом, и мы слышим его лукавое хехе, и он обнимает нас за плечи, съедает нас, выпивает нашу кровь и нашу жизнь, хватает нас за дряблые животы (почему дряблые!?) и обвисшие щеки (почему вдруг обвисшие!?), и мы чувствуем, как погружаемся в этот чёрный дубовый паркет дряхлыми стариками, и тонем в нём, и наша бессмертная душа задаёт стрекача, серым зайчиком убегает, петляя и путая следы,  прямо в пятки, и мы молча умираем. И только взгляд наш, ещё живой, выкатывается из наших глаз,  тугим резиновым мячиком выскакивает из глазниц, из наших мертвых жёлтых черепов и катится на своём мягком резиновом ходу прочь от наших никчёмных  тел — туда, где чёрная мерцающая гладь разбивается обо что-то острое и узорчатое. И мы — последними фибрами своими заячьей души —  тянемся вслед на нашим бесстрашным взглядом, за этим отважным разведчиком, ждём его правдивых сводок, его живительных разведданных в затхлых бункерах своих мёртвых подпаркетных тел, и он покорно приносит их  нам — но единственное, что мы можем сказать в ответ — это то же самое капитанское "ойбля".  Потому что беспристрастный наш взгляд говорит нам, что это острое и узорчатое вдали — это вышитые домашние туфли, и мы даже боимся предположить, что именно к нам приплыло по мерцающей глади паркета в этих остроносых узорных туфлях.  Боимся, но все же кое-что предполагаем, и это кое-что — самое чёрное и самое ужасное наше предположение, оно  чернее паркета и ужаснее мёртвой двери, и затаившаяся в наших пятках душа говорит нам, что оно верно, потому что над чёрной мерцающей гладью паркета в узорных остроносых туфлях приплыл к нам бывший наш Буба, мерзкий трясущийся старик с плешивой башкой, обвисшим брюхом и тухлым взглядом.

И мы понимаем, что все так, что бывший наш Буба теперь большой человек и остепенился, и не врал мерзкий паркет и мерзкая дверь не врала. И надето на бывшем нашем Бубе  такое, что наше сознание давно спрятало в стрёмный рассохшийся дедов сундук, но мы вынуждены достать, откинуть ржавую задвижку, ломая ногти и обдирая пальцы поднять занозистую пыльную крышку, вдыхая тлен и смрад паучиного царства нырнуть в прелое нутро и вытащить из него вот какие слова — шлафрок!  и — обшлага!  и — чего изволите?

И тут опять Ритка, наша гордость и наше спасение, наша отважная Маргарита выныривает из чёрного паркетного омута  упругим голубым дельфином и впивается своими маленькими злыми пальчиками прямо в вышитое  ватное безумие, и мы слышим из самого поднебесья иерихонский риткин вопль:

— Мерзкая, мерзкая тряпка, верни нам нашего Бубу!

"Бубу! Бубу! Бубу!" — множится, сыплется колким горохом, разлетается стальными искрами, брызжет лаймом и льдом заводное веселое эхо, разрывая паркетный морок, и мы, стыдясь своего малодушия, встаём, восстаём, утираемся пыльными рукавами, и вот уже мы снова мы — плечо к плечу, локоть к локтю, голова к голове. Чёрный суровый крепыш Джек, легендарный враль и проходимец Капитан, многоликая красавица Маргарита и я.

— Ах ты, Ритка, чёртова кукла, — бубнит Буба, согнувшись в три погибели и утирая оторванным расшитым рукавом разбитую губу, а потом, кряхтя, выпрямляется во весь свой рост и, забрав с ураганным свистом внутрь себя побольше воздуха, ошалелой пожарной сиреной что есть мочи орёт:

— КАК! ЖЕ! Я! ЧЕРТОВСКИ! РАД! ТЕБЯ! ВИДЕТЬ!  КАК ЖЕ Я ЧЕРТОВСКИ РАД ВСЕХ ВАС ВИДЕТЬ, РЕБЯТА!

И вот уже летит в угол расшитое ватное чудовище, и узорные туфли летят туда же, и мы видим сквозь дряхлую стариковскую развалину нашего Бубу, нашего дорогого друга и соратника, нашего утраченного и всё-таки найденного Бубу-Бубашку,  и мы бросаемся обнимать его, и трясти его сухую стариковскую ручонку, и он хватает нас в охапку неожиданно крепко, и жмёт нас, и трясёт нас, как ватные куклы. И вот, обессиленные от бубиных объятий, мы влечемся, подталкиваемые Бубою сзади, прямо внутрь, прямо в бархатное чрево бубиного дома.

— Ох ребята, ребята-а-а-а, — подвывает Буба, гремя, как кандалами, связкой ключей — ох, ребята-ребятушки, как же вовремя вы меня отсюда достали, а? Ну давайте, давайте, пойдемте ко мне, вот сейчас я, вот сейчас, вот сейчас.

И мы проходим бесконечным коридором, и через распахнутые двери перед нами проносится всё парадно-показное бубино бытиё. Но мы проходим мимо и мимо, крадучись, бросая мимолетные косые взгляды на солидную обставленную чёрной дубовой мебелью гостиную, и на полную легкомысленного орехового интима спальню, и на звонкую леденцовую детскую, и на зияющую, хищно лязгающую хромом кухню — а дальше вовсе нет никаких дверей, а только коридор становится все уже и уже, и вот уже идём мы не весёлой ватагой, а тянемся за Бубою по одному, друг за другом, след в след. И мы приходим в самый дальний конец коридора, в его глухой тупик, освещенный убогой и пыльной лампочкой, в его пыльный слепой отросток, прямо к тяжелым запертым дверям. Буба останавливается, наощупь отделяет узловатыми стариковскими пальцами от связки самый большой, самый старый кованый ключ, весь в хитрых завитушках, и вставляет его в замочную скважину.

Ключ проворачивается с лязгом и грохотом, и в этом лязге и в этом грохоте мы слышим лихую отчаянную надежду, победный вопль зверя, отгрызающего свою зажатую в капкан лапу слышим мы в этом железном лязге. И дверь, натужно скрипя и подвывая, открывается.

— А-а-а-а-а! — орёт Ритка, протискиваясь в дверь. — Мой вида-а-а-ак!

— Мой винил! — вторит ей Джек.

— Твою мать, Бубаша! — не отстаёт Кэп, — ты все сохранил!!!

Буба стоит, поигрывает связкой ключей, как король мира, смотрит на меня и лыбится, как идиот.

Я поворачиваюсь и иду к нему навстречу, и вижу, как втягивается его дряблый живот, распрямляется спина, как из-под старческой плеши проступает шевелюра, как сходят с лица и шеи морщины и пигментные пятна. Мы стоим друг напротив друга, лоб в лоб, глаза в глаза, и смотрим друг на друга, как в зеркало.

Мы улыбаемся друг другу и делаем навстречу друг другу еще один шаг.

— Конечно, друзья мои, мои дорогие друзья! Всё здесь, всё в лучшем виде, — говорю я, радостно направляясь к своему заветному серванту, ощупью перебираю связку ключей, и, затаив дыхание, вставляю в скважину самый маленький, самый блестящий ключик.

-----
ох, я так надеялась дописать что-то из горы начатого, но тема test_na_trzvst история, в которой мы, наконец узнаём, что хранилось в бубашкином серванте зацепила меня и потащила, и не было никакой возможности не написать. Огромное спасибо, это было волшебно!

Link | Leave a comment {7} |

txt_me

Будет, как будет

Feb. 23rd, 2018 | 05:42 am
posted by: chingizid in txt_me

Зима – не то время года, когда имеет смысл быть человеком. То есть, обладать человеческим телом, состоящим из той же самой дурацкой материи, из которой сделано практически всё вокруг. У большинства, я знаю, просто нет выбора, но у меня-то есть, так какого же чёрта?.. - вот о чём я думаю, когда сворачиваю с улицы Майронё в узкий проулок, ведущий к одному из боковых входов Бернардинского сада. Впрочем, официально считается, что это никакой не проулок, а самая настоящая улица; даже название у неё есть, в честь святого Бруно Кверфуртского, в монашестве Бонифация. Неукротимый, говорят, был миссионер.
Я тоже неукротимый миссионер – в своём роде. И наверняка поплачусь за это буквально в ближайшее время; правда, не отрубленной головой, а всего лишь простудой, которая, впрочем, пройдёт сразу после того, как я утрачу человеческий облик. Надеюсь, задолго до утра. От всего сердца на это надеюсь, потому что ночь сегодня сырая и ветреная. И очень длинная. Самая длинная в году ночь.
Собственно, именно поэтому я и брожу по тёмным улицам в дурацком человеческом теле, одетом в не менее дурацкое человеческое пальто с длинными полами, романтически трепещущими на стылом речном ветру, и шляпу, проку от которой не больше, чем от тряпичной бейсболки, пока мои дорогие друзья сидят у камина, пьют крепкий грог, закусывают Тониными фирменными бутербродами с жареным мясом, брусничным вареньем и маринованными огурцами и задушевно крутят пальцами у висков, вспоминая меня. Ну, то есть, крутят те, у кого в данный момент есть виски и пальцы, а остальные просто вздыхают с присущей всякому бесплотному духу ласковой снисходительностью: «Ну а чего вы хотели, он у нас псих».
Чистая правда. Я и есть псих, причём не только прямо сейчас, а всё время, с короткими перерывами на кофе, ром и еду. Обычно это только на пользу – и мне, и моим делам. Но иногда возникают досадные осложнения. Одно из них случилось лет десять, если не ошибаюсь, назад, когда мне впервые пришло в голову отпраздновать самую длинную ночь года, исполняя заветные желания тех немногих счастливчиков, которых угораздит в полном одиночестве оказаться на улице после полуночи и встретиться со мной.
Это была моя собственная идея. Никто меня не заставлял, не подзуживал, даже не намекал: «А вот знаешь, то ли в Трансильвании, то ли в Новой Зеландии некоторые особо дурковатые местные духи в самую длинную ночь...» Нет, ничего подобного. Я сам всё придумал. И поначалу был чрезвычайно доволен. Любое новое дело вызывает у меня неподдельный энтузиазм. Но стоит ему стать рутинной обязанностью, всё удовольствие сразу насмарку, так уж я устроен – согласен, не идеально, но другого меня у меня для себя пока нет.
Вот и сейчас вместо того, чтобы радоваться приятной ночной прогулке, свежей декабрьской траве, благоуханию речной воды и относительно гуманной температуре воздуха – всё-таки ощутимо выше нуля – я ругаю себя последними словами и в сердцах пинаю мелкие камни и пустые пивные банки, а они взлетают, искрясь и сияя, как падучие августовские звёзды, только не с неба на землю, а наоборот. Это немного поднимает мне настроение. Я люблю устраивать бардак.

В общем, сперва мне очень нравилось раз в год выходить в город при полном параде – всемогущество! шляпа! пальто! – и исполнять желания одиноких прохожих, которые встретятся мне на пути, включая самые заветные и несбыточные, если кому-то хватит ума, вернее, безумия высказать их вслух. А потом надоело, но я всё равно несу эту вахту каждую самую длинную ночь, поскольку чувство ответственности мне подсказывает: люди не виноваты, что тебе стало скучно, нельзя отнимать у них шанс на случайное чудо только потому, что тебе лень его совершать. Уж не знаю, откуда у меня вдруг взялось это треклятое чувство ответственности; человек, которым я когда-то был, особо им не страдал. Но потом оно как-то незаметно проклюнулось и расцвело буйным цветом; видимо, чтобы сахаром не казалась моя нынешняя развесёлая жизнь.
Хорошо хоть мне хватило ума в самом начале придумать правило: не блуждать по городу всю ночь в поисках одиноких прохожих с несбыточными желаниями, а ограничиться первыми тринадцатью встречными. Не то чтобы количество имело принципиальное значение, просто чёртова дюжина - смешное число.
Поначалу я, кстати, об этом жалел, потому что казалось: опросить бы побольше народу, происходило бы больше всякого интересного. Например, кто-нибудь вдруг пожелал бы устроить в городе нашествие инопланетян, или повернуть время вспять, или превратиться в звезду – вот было бы развлечение! Но люди, даже чудаки, которые в одиночестве бродят ночью по городу, обычно ничего невероятного не хотят.
Будем честны, добрая половина ночных прохожих хочет только одного: немедленно выпить. Не стану их осуждать, сам на их месте мог бы так осрамиться перед посланцем судьбы, когда был молодым дураком и возвращался с очередной вечеринки, прикидывая, как бы её продолжить. В смысле, где взять ещё.
А остальные от меня обычно шарахаются, и их можно понять. Когда среди ночи какой-то подозрительный мужик суётся к тебе с вопросом: «Чего вы хотите больше всего на свете?» - просто так, без каких-то условий, не требуя за исполнение желания ни десяти евро, ни поцелуя, ни даже бессмертной души, впору взять ноги в руки и удрать от этого идиота, пока не укусил.
Желания я действительно исполняю совершенно бесплатно. Но втайне всегда мечтаю о честном обмене на хотя бы краткий миг счастливой уверенности, что бывает возможно всё.
В этом смысле городское население меня не особо балует. Я хочу сказать, слишком редко в чьих-то глазах вспыхивает безумная искра надежды: а вдруг, и правда, получится стать бессмертным волшебником, или хотя бы просто научиться летать? Раз в год, в самую длинную ночь, я могу и такое устроить, мне всё равно, насколько сложным окажется техническое задание, но никому даже в голову не приходит хотя бы в шутку попросить чего-нибудь невозможного. Собственно, поэтому мне и надоело исполнять их желания, а вовсе не из-за промозглой погоды. Хотя в сочетании с нашей обычной декабрьской погодой даже самое мелкое разочарование вырастает размером с многоквартирный дом.

Ладно, - утешаю я себя, - хватит, не ной. Осталось встретить всего одного человека, и можно возвращаться к Тони; надеюсь, эти проглоты оставили мне хотя бы один бутерброд. Двух часов ещё не прошло, а дело считай закончено. И где твоё ликование по этому поводу? А ну быстро давай ликуй!
Сегодня ночью мне и правда везёт. Никогда ещё не было, чтобы я так быстро управился. Даже в последние годы, когда зимы стали ощутимо теплее, а в городе появилось множество беззаботных туристов, которым плевать, что завтра будний день, мне навстречу мало кто попадается. Как нарочно прячутся от меня, вернее, от шанса на чудо. Видимо, далеко не всякая судьба способна вместить такой шанс.
Впрочем, я сам усложняю себе задачу: хоть и делаю вид, будто мне лишь бы скорей отделаться, но при этом почему-то не иду на центральный проспект, где даже после полуночи относительно людно. А вечно сворачиваю в какие-то глухие, безнадёжные закоулки – вот и сейчас стою на берегу Вильняле между костёлом Святого Франциска Ассизского и Художественной академией, как будто ищу не людей, а уток; впрочем, уток сейчас тоже здесь нет.
Это, конечно, легко объяснимо: в глубине души я хочу, чтобы прекрасный шанс выпадал не кому попало, а прекрасным романтичным придуркам, вроде меня самого - каким я когда-то был. Которые не просто гуляют по улицам заполночь, но ещё и шарятся при этом невесть где. Например, бредут вдоль забора закрытого на ночь Бернардинского сада, или зачем-то сидят на берегу реки.

Но это не то чтобы помогает. Я имею в виду, сколько по глухим углам не шныряй, а интересных желаний всё равно раз, два и обчёлся. И сегодня тоже было примерно так.
В самом начале прогулки я встретил возле автобусной остановки рыдающую девчонку, которая предсказуемо шарахнулась от приставучего незнакомца в моём лице, но всё-таки ответила на вопрос, крикнула, убегая: «Хочу, чтобы он ко мне вернулся!» Обычное дело, девчонки от пятнадцати до примерно шестидесяти часто просят вернуть им сбежавших кавалеров. Ладно, имеют полное право. А что им вряд ли понравится продолжение, так кто же об этом думает в такой момент.
Следом за девочкой появился студент, пожелавший бутылку пива – не цистерну, не ящик, даже не упаковку, а всего одну. Сразу видно, не масштабная личность, - думал я, почти невольно прикидывая: как это технически устроится? Парень встретит компанию, которая угостит его выпивкой, или просто найдёт бутылку на обмотанном на ночь цепями пластиковом столе закрытого ресторана? Не то чтобы мне действительно интересны такие подробности, но надо же развлекать свой ум хоть какими-нибудь загадками. Совсем без загадок я от тоски свихнусь.
Кроме студента выпить в разных формулировках попросили ещё семь человек; и на том спасибо, могли бы вообще все.
Но была ещё высокая тётка в вязаной шапке со смешными цветными помпонами, которая сразу же, не задумываясь, словно заранее подготовилась к нашей встрече, выпалила: «Свой дом в лесу!» И красивый, звенящий от злости мальчишка, крикнувший на бегу высоким, ломающимся голосом: «Чтобы от нас все отстали!» И широкоплечий мужчина не то в широких штанах-хакама, не то просто в длинной женской юбке, в темноте человеческими глазами так сразу не разберёшь, который спокойно сказал: «Чтобы у меня всё получилось», - и добавил: «Спасибо». Вот кто меня удивил и обрадовал. За все эти годы он второй с подобной просьбой; больше всего на свете такие штуки люблю. Однако после него как раз началась полоса выпивох, шли буквально один за другим, и снова испортили мне настроение. Осталось утешаться тем, что уже набралось двенадцать человек. Ещё один, и всё.

Между Художественной академией и боковым входом в Бернардинский сад, в это время уже закрытым, через речку Вильняле перекинут мост под названием Флуксус*; он неизменно меня веселит, потому что – ну где ещё мосты называют в честь художественных движений? Такое возможно только у нас. Духи и жители всех остальных городов могут начинать плакать от зависти. А я буду надменно хохотать. Ну или просто стоять, смотреть на текущую реку и думать, что ночью, на мосту под названием Флуксус, в этой дурацкой шляпе, исполненный беспардонного всемогущества я настолько невозможен и одновременно уместен, что может и ну его к лешему, этого тринадцатого прохожего; захочет – как-нибудь сам отыщется. А у меня есть дела поважней. Например, быть здесь, являя собой безупречное художественное высказывание, которого никто никогда не увидит. А даже если увидит, всё равно ни черта не поймёт.

- Извините, у вас есть зажигалка?
Встретить на мосту среди ночи хрен знает что в моём лице и попросить у него зажигалку – это настолько абсурдно, что я замираю, держу паузу, медленно-медленно опускаю руку в карман пальто, насколько возможно растягивая великолепный момент молчания между прозвучавшим вопросом и появлением зажигалки, которую я, конечно, достану. Но не прямо сейчас, а несколько бесконечно долгих секунд спустя. И всё это время буду с неописуемым удовольствием рассматривать темноволосую женщину лет тридцати в чёрном пуховике с капюшоном, с маленьким рюкзаком за плечами, восхищённо думая: «Ну надо же, ишь какая выискалась, гуляет одна, среди ночи. Ещё и зажигалку ей подавай!»
Глаза у неё светлые, серо-зелёные и такие прозрачные, какие я прежде видел только у наших русалок. Но она определённо не русалка. Обыкновенная человеческая женщина, просто вот такие удивительные глаза.
- Спасибо, - говорит она, получив зажигалку, и прикуривает, ловко заслонившись от ветра. – Я очень хотела покурить именно на этом мосту, а спички совсем отсырели. Думала, полный провал. И вдруг такое чудо: в два часа ночи на мосту стоит человек! Да ещё в шляпе, как Бойс**. Если бы не шляпа, я бы наверное вас испугалась и не подошла.
Самое время спросить: «Чего вы хотите больше всего на свете?» - и на этом покончить с сегодняшними делами. Но вместо этого я говорю:
- Я тоже удивился, когда вы вдруг появились. Как по мне, два часа ночи – отличное время для прогулок, но обычно со мной мало кто согласен. Особенно в такую погоду, как сейчас.
- Просто я завтра днём уезжаю, а очень не хочется, - улыбается зеленоглазая женщина. – Вот и пошла. Перед смертью, говорят, не надышишься, но перед отъездом всё-таки можно нахапать побольше. Запастись городом впрок. Всегда так делаю на прощание. И сегодня, наверное, буду гулять до утра. Ну или пока совсем не замерзну. Но у меня очень тёплый пуховик.
- Если тёплый, тогда ладно, - киваю я. – А моё пальто, как выяснилось, против этого ветра - слабак. Сейчас покурю с вами и пойду развлекаться гладиаторскими боями: грог против простуды, кто кого?
- Я ставлю на грог, - твёрдо говорит она.

Мы стоим на мосту, курим и смотрим на реку. И это так хорошо, что я ничего не хочу менять. Но на ветру её сигарета приближается к концу так стремительно, что некуда больше тянуть.
- Если бы вдруг оказалось, что я могу исполнить любое желание, что бы вы выбрали? – наконец спрашиваю я.
Будет глупо, конечно, если зеленоглазая незнакомка захочет всего лишь порцию грога, о котором мы только что говорили. Но, положа руку на сердце, я пойму её, как никто.
Но женщина только пожимает плечами:
- Даже не знаю, что вам ответить, чтобы не соврать. Столько всего разного хочется! Но, по большому счёту, пусть всё будет, как будет. Не мне это решать.
«Бинго! - ору я. – Вот ты и попалась! Нашего полку прибыло! Какое счастье, ура!» Не вслух, конечно, ору, а про себя, чтобы не пугать её раньше времени. Но всё равно так громко, что холодный северо-западный ветер внезапно сменяется южным, а растущие неподалёку деревья спросонок вздрагивают и вопросительно косятся на меня: «Чувак, неужели уже весна, или ты просто так спятил?»
«Просто спятил, нет пока никакой весны, извините, что разбудил, постараюсь больше не шуметь», - поспешно отвечаю им я. Тоже, понятное дело, не вслух, потому что разговаривать с деревьями в присутствии незнакомки, которую собираешься пригласить на кружку-другую грога, несколько неосмотрительно. На её месте я бы и сам решил, что с таким психом лучше не связываться. Ну, то есть, не я сегодняшний, а бывший, глупый человеческий я, ничего не знавший ни об устройстве этого мира, ни о самом себе.
А уговорить эту женщину на кружку грога мне сейчас совершенно необходимо. Потому что рассказать, что теперь она вместо меня будет раз в год, в самую длинную ночь обходить Старый город, расспрашивая случайных прохожих об их сокровенных желаниях, которые после этого сбудутся сами собой, можно и прямо здесь, на мосту. Но у меня уже зуб на зуб не попадает, так что объяснения прозвучат крайне неубедительно. А в умиротворяющей обстановке Тониного кафе она поверит мне буквально с третьего раза. На худой конец, с пятого. Согревшись до полной утраты человеческой формы, я становлюсь чрезвычайно красноречив, все так говорят.

_____________________

* Флуксус (от лат. fluxus — «поток жизни») — международное арт-движение 50-х—60-х годов. Цель арт-движения Флуксус — слияние в одном «потоке» разных способов художественного выражения и средств коммуникации: музыки, визуальной поэзии, движения, символических жестов. Основной принцип — абсолютная спонтанность, произвольность, отказ от любых ограничений. Одним из активных участников движения был американский поэт и кинорежиссёр литовского происхождения, один из лидеров «нового американского кино», «крестный отец нью-йоркского киноавангарда» Йонас Мекас; название моста возле Вильнюсской Художественной академии, в первую очередь, дань уважения ему.

** Йозеф Бойс – немецкий художник, один из главных теоретиков постмодернизма. И, кстати, активный участник движения «Флуксус», в честь которого назван мост. Если учесть, что Бойс всегда появлялся на людях и фотографировался в шляпе, становится понятно, почему незнакомец в шляпе на мосту Флуксус может показаться знающему человеку добрым знаком, будь он хоть триста раз кровавый маньяк.

_______________________

На самом деле, этот рассказ был обещан в подарок замечательной девушке по имени Арита, ещё в конце прошлого года (что заметно по выбранному времени действия). "Будет как будет" - это её слова и её заказ. История была более-менее придумана сразу, однако записать её не удавалось, не было настроения, всё время казалось интересным что-то другое. Но на этот раз тема Чениха "И это все мне?" - здорово помогла, и всё получилось. Невыполненное обещание на мне больше не висит :)

Link | Leave a comment {18} |

txt_me

Блиц-35

Feb. 21st, 2018 | 11:00 pm
posted by: tosainu in txt_me

Друзья, начинаем блиц-35.

Все желающие принять участие в игре должны написать темы в комментариях к этому сообщению. Темы можно писать, начиная с этого момента и ровно до 15:00 по Мск четверга (UTC+3). После этого времени темы писать не надо.

Каждый игрок, кто написал темы в комментариях, таким образом заявил о своем участии и обязуется написать как минимум один текст на любую из выданных тем и выложить его не позже, чем в полночь с субботы на воскресенье по Мск. (UTC+3).

Выбранную тему (-ы) следует указывать.

О важности соблюдения сроков напоминать считаю излишним, все и так знают; но очень сильно прошу - в случае форсмажора и невозможности успеть с текстом - прелупредить ведущего. В этой игре ведущий - я. Чем раньше я буду знать, что вы не успеваете, тем лучше для игры, т.к. ведущий обязан написать дополнительный текст вместо выбывшего игрока.

В блице не назначаются рецензенты, просто все игроки и к ним примкнувшие читают и комментируют представленные тексты. Напоминаю на всякий случай, что комментарий к тексту написать не поздно никогда.

Напоминаю также, что играют (и соответственно дают темы) только участники сообщества. Читатели сообщества не могут давать темы и писать игровые тексты.

Участники сообщества, не рискнувшие поучаствовать в этой игре, могут написать и выложить свой текст на любую (любые) из заданных тем после завершения игры, под тэгом "между играми".

Выкладывать тексты под замком нежелательно, но если хочется (или по каким-то причинам необходимо), то можно.

Link | Leave a comment {13} |

txt_me

Бар "Храпящая Лошадь" (продолжение)

Feb. 20th, 2018 | 10:35 pm
posted by: varjanis in txt_me

***
Кей всегда жаловался на недостаток фантазии, ему нужно было долго собираться с мыслями, концентрироваться, чтобы погрузиться в представляемую картинку, а вот так, как у некоторых - раз и всё, у него не получалось даже в далёком детстве. Поэтому задача вообразить себе бар и кого-то в него привести представлялась ему запутанной головоломкой, к которой даже непонятно, с какого конца подойти. Он, как образцовый зануда, долго ходил вокруг задачи кругами, осторожно тыкая её палочкой со всех возможных сторон и сам толком не зная, зачем ему вообще это делать. Просто это “попробуй кому-нибудь рассказать” продолжало звучать в голове сначала голосом Джин, потом его собственным, а потом и вовсе чьим-то чужим, незнакомым. Попробуй - легко сказать, а что, если ты образцовый свидетель, но совершенно никакущий творец, что в таком случае прикажете делать?

***Collapse )


_________________

Мне хотелось успеть дописать и выложить до начала нового блица, потому что это текст на Костиковы темы - мне не хватило тогда, нужно было сказать ещё, но непонятно было, что именно. Теперь понятнее.

Сыграли темы: "Без первого шага можно обойтись", "Та мифическая столовая, что является по-настоящему голодным людям, денег не имеющим и заблудившимся в чужом городе" и "Великий дар плевать с высокого дерева".

Link | Leave a comment {7} |

txt_me

Бар "Храпящая Лошадь"

Feb. 20th, 2018 | 10:34 pm
posted by: varjanis in txt_me

Наверное, в каждой или почти каждой жизни рано или поздно наступает этот самый момент: вы с друзьями начинаете придумывать бар.

Обсуждаете, как его лучше обставить, будет ли на двери колокольчик, чтобы сразу услышать, что кто-то пришёл. В каком стиле будет посуда, что будет в меню - только пиво, или ещё и чай-кофе, или огромная зеркальная стенка со всевозможными настойками, ликёрами, сиропами и миллионом разных крепких напитков, чтобы из всего этого богатства мешать коктейли “под ключ”. Приходит, например, вечером вторника кто-нибудь очень грустный, садится за стойку и говорит, что неделя не задалась. Вот вообще, совершенно, катастрофически не сложился у человека ни понедельник, ни вторник, и на среду, в общем, никаких надежд нет, как и иллюзий по поводу четверга или пятницы. Полная, мол, безнадёга, вот с ней и сделайте мне что-нибудь крепкое, горькое и внезапное, чтобы проняло хорошенько. Вдруг концентрация безнадёги в организме станет такой критической, что на остаток недели её уже не останется. Можно же попытаться, да?..

***Collapse )

Link | Leave a comment {3} |

txt_me

Аск

Feb. 19th, 2018 | 01:10 pm
posted by: tosainu in txt_me

Может, блиц сыграем? Кто хочет? В среду начнем или в четверг. Или когда лучше? В выходные? Я лично за среду-четверг, чтоб на выходных закончить.

Link | Leave a comment {27} |

txt_me

Самое главное — вспомнить Валю

Feb. 4th, 2018 | 06:35 pm
posted by: isotoma in txt_me

Меня зовут Марк, и я все про вас знаю. Знаю ваше имя и все имена ваших близких, знаю откуда вы идете и куда, знаю, в каком кармане у вас лежат ключи от дома, а в каком — от машины. Знаю марку, цвет и номер этой самой машины, знаю, где она стоит. Знаю вашу работу и вашу зарплату, ваш банк и ваши кредитные карты, их номера и пин-коды.
Ха, испугались? Да что вы такие легковерные-то? Ничего этого я не знаю! Ну ладно, ваши ключи от квартиры в кармане сумки — вы на нее так выразительно посмотрели, —  а от машины в правом кармане куртки, а у вас оба ключа в левом, вы же левша, и тот, и тот. Вас зовут Юрген Шварцкопф, а вас — Артур Пономарев, и вы русский, хотя и говорите по-русски с акцентом, просто потому что в России-то и не жили толком. Но своим русским вы гордитесь, и тут есть чем гордиться, тут вы правы, потому что русский как иностранный — это на самом деле не так-то и просто. Нет-нет, я не смеюсь, и это не сарказм. И ничего загадочного в этом нет, просто я слышал, как вы разговаривали с охранником, я же тут стоял, когда он ваши пропуска сличал с паспортами и называл вас по имени-фамилии. Вашу жену зовут Сабина, вы с ней полчаса назад разговаривали в коридоре. А вашу — Ирочка, вы как раз к ней вечером едите, и ваши друзья ей просили передавать приветы. У вас сын лет пяти, смышленый тихий мальчик в очках. Потому что вы сами в очках, и все время читаете, и мальчик ваш все время читает, и часто украдкой, с раннего детства. Ведь вы ему же все эти книги везете, которые в багажнике? Для пятилетки их читать явно рановато, но вашему как раз. А у вас девочка Бет, или Лиззи, вы же ей купили тот смешной пушистый банный халатик с именем? Вы его из пакета вчера выложили, когда ключи от номера искали, а потом складывали, вы как раз в кафе сидели у окна. А про кредитки ваши я знать не знаю, честно. Ну почти честно — я видел, как вы рассчитывались в баре у стойки, и разглядел логотип банка. Даже не разглядел, а карту просто узнал — у меня такой же банк, у них фирменные цвета заметные. Так что не пугайтесь, это шутка такая! Просто я наблюдательный, вот и все. Я просто очень люблю это, за людьми наблюдать. С детства люблю. Мне всегда так интересно было это!

Я маленький болел сильно — мы в другом месте тогда жили, там все время было холодно, и я простывал всегда и болел. Потом маме это надоело в конец, и она переехала к бабушке, в Старый Лиман. А папа остался — у него работа, а мама так и не вышла из-за меня на работу-то. В общем, они решили, что я с мамой поживу пока в тепле, а потом или папа к нам, или я подрасту и болеть перестану. И я — да, перестал со временем.
В Старом Лимане у бабушки дом с садом — больше всего я любил абрикосы. Такие огромные были деревья — мне тогда казались огромными. Бабушка сердилась, когда я в абрикосах гулял, потому что они с веток падали — шлеп! и всё в желтом! Другие фрукты не помню чтобы падали, их обирали все. Может, их удобнее было собирать, что ли. А эти вот помню, падали с верхних самых веток. Идешь — шлеп! шлеп! И запах такой — ах! абрикосный запах это просто сказка какая-то. Здесь таких абрикосов нет, даже на рынке нет, а там одним запахом можно было наесться. Я так объедался их, этих абрикосов, что даже шевелиться не мог. А вот персики не ел — от них я чесаться начинал весь. Вот от абрикосов ничего, а от персиков — поди ж ты! Но мне они и не нравились особо, персики. Зато друзьям моим как раз нравились, так мы и ели — они персики, а я абрикосы мои любимые. А еще грецкие орехи. У бабушки какой-то огромный ларь был с грецкими орехами, и они у нее там всегда свежие были — хоть летом, хоть зимой — как будто бы только-только нападали с дерева, еще ножка кое-где не отпала, и такие вкусные, сочные. Хотя мне все равно больше абрикосы нравились, а грецкие орехи у нас Лилёшка больше всех любила — их и персики эти краснобокие. Вот мы и если их целыми днями. Бабушка намоет таз целый и принесет нам, а мы валяемся на траве и едим. Там еще яблоки были, сливы — но кому они нужны-то, когда тут такое есть! Мы, конечно, их тоже съедали, но потом. Лилёша правда сливы тоже любила, особенно красные, и вишни. А яблоки никто особо не любил.

Мы на эти яблоки уже и смотреть не могли, даже Игорек ел как бы из вежливости — а так-то Игорек вообще все подряд лупил! Он приемный был, приютский, Игорек наш, его недавно забрали, так он не наелся еще. Он рассказывал, как он жил у дядьки-алкаша, корки от сала ел с луком. Мы ему даже не верили как-то — как можно лук есть и корки? Но видно было по нему, что не врет. Нам даже страшно всегда становилось, как он про жизнь свою начинал — про холод этот вечный, про лед и снег, про корки эти. Прямо мороз по коже, натуральный мороз! Говорил, что все поверить не может, что его забрали, и все боялся, что отдадут опять, а я его всегда утешал. Я ему рассказывал, что теть Нина и дядь Саша его отдавать не собираются, а собираются, вот прямо сейчас, на базар за арбузом и за печенью, потому что у него плохой гемоглобин, и ему доктор прописал печень есть, вот они и покупают ему печень, а чтобы не так противно было, покупают еще и арбуз. Они-то не знали, что печень Игорек любит чуть ли не больше арбуза. Потому что Игорек с ними не говорил. Вернее, говорить-то говорил, только вот они его не слышали. А я не могу же им целыми днями рассказывать, что Игорек говорит. Если б они спросили про печень, я бы им сказал. Зато что Игорек их любит и что ему с ними хорошо — это я сто раз в день им говорил, а они все удивлялись и радовались, и не верили, потому что Игорек грустный всегда такой. Ну, это им казалось, что грустный, а на самом деле это он такой веселый, это они его грустным не видели просто.
А мы-то видели — когда Лилёшка ногу стеклом распорола. Мы тогда на море ходили, на Юшкину бухту. На Юшкину бухту нам всегда разрешали ходить, там море мелкое и спокойное, можно полчаса идти, а зайдешь едва по колено, даже Лилёшка, а она у нас самая маленькая ростом. Ну и волны там не было никогда, вот мы и бегали. Там идти-то было — от бабушкиного забора вниз спуститься по тропинке — вот и она. Круглая такая бухточка, со всех сторон закрытая, не бухта даже, а лужа просто, как тарелка с супом. Не зря же ее Юшкиной зовут.
Ну вот, накупались мы тогда, набегались и повалились на песок, а Лилёшка все не уймется. Давай прыгать в песок с разбега, как спортсменка. Прыгала-прыгала — и напоролась на стекло. Откуда оно взялось там, стекло-то? Сроду никаких стекол не было в Юшкиной бухте. Там и людей-то не было, и море совсем детское. А тут — вот. Лилёшка как завизжит! Мы подскочили, подбегаем — стоит, ногу подняла, а с ноги кровь капает каплями, и в песке шариками скручивается. И стекло это зеленое лежит, острым краем щерится довольно. Мы стоим, не знаем что делать. А Игорек будто бы уснул стоя. Глаза закрыл, голову опустил и стоит, качается туда-сюда. А я слышу, что он поет. Не без голоса поет, как он обычно делает, а голосом — но неслышным. Такого за Игорьком я еще не знал тогда, в первый раз вот тогда и услышал. Ну, не услышал, конечно, а я не знаю, как это надо говорить. В общем, он как будто гудит, но неслышно гудит, а как-то вибрирует или мерцает — в общем, не знаю я, но знаю только, что это он так поет. И двинуться при этом никак нельзя, как будто бы в смоле — хочешь пошевелиться, а никак. А кровь кап… кап… все медленнее капает. А потом ранка меньше, меньше — и пропала. Тут Игорек умолк, и все прошло. Смола в смысле. Шевелиться стало можно. Лилёшка опустила ногу, подняла опять — рукой трогает — никакой ранки нет. Я у него спрашиваю: «Что это было-то!?».  А он: «Я, — говорит, — не могу на кровь смотреть, я от этого грущу». Извиняется. «Прости, — говорит, — Лилёшка, что я ранку твою убрал, я правда крови боюсь!».

Вот так он у нас грустил, Игорек наш. Мы потом стекло то искали-искали — нет его нигде. А Дениска сказал, что Игорек не вылечил Лилёшкину ранку, а как-то так сделал, что будто бы никакого стекла не было — и ранки тогда тоже не было никакой. Дениска — он такой, он у нас тогда уже все понимал, во всем разбирался, как что работает. И всегда нам все объяснял. Он вообще всегда что-нибудь да объяснял или рассказывал — не обязательно было его спрашивать. Нужно было просто прислушаться так — и услышишь. Мы сначала не умели Дениску слушать, и нам казалось, что он все время трещит. А главное было нужный канал поймать — тогда легко расслышать можно, что он говорит. Вот, например, для мультиков надо было немножко отвернуться так, чуть-чуть спиной, и голову немножко наклонить, чтобы одно ухо повыше было. Мы долго на мультиках залипали тогда — я и Игорек, а Лилёшка все не могла их поймать никак. Как-то мы не подумали, что она маленькая ростом, когда учили ее Дениску слушать — а она канал про банковские сводки поймала и никак понять не могла, что это мы все смеемся. А Дениска нам как раз Тома и Джерри передавал, они только-только у нас выходить стали. А Лилёшка сердится — что за доуджонс? что за наждак? что за ены-гиены? ничего не понимаю! Тут опять Игорек помог, они с Лилёшкой как-то поговорили, и она приподнялась сантиметров на пятнадцать, как раз до нашего роста. Она тогда высоко не умела еще, а вот так как раз хорошо уже держалась. И мы этих Тома и Джерри целыми выпусками смотрели, хохотали. Правда, Лилёшка уставала быстро в воздухе-то висеть, поэтому мы по паре серий смотрели, а потом отдыхали — купались или так, болтали, валялись на песке. А когда на песке валяешься, по Дениске новости идут, и мы эти новости в полуха слушали. Вот же какая несправедливость, а? Чтобы мультики посмотреть, надо чуть не на цыпочки встать и шею по-гусиному выгнуть, а новости эти дурацкие с песка слышно!

Но это все хорошо, на самом деле, потому что если бы наоборот было, мы бы про Валю сроду не узнали. Мы как раз про нее из новостей и услышали. Ее в Старице нашли — ну и сразу шум поднялся, ну вы сами помните. Не помните? Ну точно же, что-то пошло не так, если вы Валю не помните. Главное — вспомнить Валю. Мы тогда, когда по новостям услышали, ее как раз и вспомнили. Вспомнили, что она Игорька нашего старшая сестра. Очень сильно старшая и не родная, а так бы не пришлось Игорька в приютах искать. Теперь-то она за всеми за нами всегда присматривает, потому что она, Валя эта — она везде. А что ее в Старице  тогда нашли — так ее везде найти могли, ну вот, нашли в Старице. Ее всегда где-нибудь находят, когда что-нибудь идет не так, и шум поднимается до небес, и сразу давай город закрывать, армию туда тащить или флот, тут же и общественность закипает, всякие движения начинаются — "Защитим Валю", "Запретим Валю", митинги, демонстрации, все такое. Ну вот, похоже, и начиналось. И мы даже поняли, почему. Потому что Лилёшку затеяли увезти.

К Лилёшке папа как раз приехал из города. Мы тут все с мамами жили и с бабушками, а папы наши в городах разных жили. Ну так получалось как-то. Тут для нас климат был, а в городах не климат, вот и привозили нас сюда — вроде как на лето. Ну и вот, приехал папа и давай Лилёшкину маму убеждать, что ребенка надо учить в городе.
— В городе, — говорил Лилёшкин папа, — нормальная школа, там ребенку дадут образование!
Мы как раз на песке лежали и лилёшкиных родителей по Дениске слушали. Дениска наш молодец, у него всегда ухо востро на такие штуки. Мы думаем, у него автонастройка на стрёмные моменты, ну, типа охранной сигнализации. И тогда уже ни уши вертеть, ни шею гнуть не надо — тогда уже по всем каналам шарашит, хоть по банковскому, хоть по мультикам, хоть по новостям. Ну вот, мы валяемся как раз, а Лилёшка домой побежала зачем-то. И через новости вдруг этот папа Лилёшкин со своей школой городской. Мама ему возражает робко, что тут, мол, тоже школа, и Маргарита Вадимовна очень хороший педагог. А папа знай свое гнет, что в городе школы лучше, что у всех его сослуживцев дети в гимназии учатся, а не в деревенских приморских городках.
- В классе у них, — кричит папа, — новейшие технологии, интерактивные доски, а не эта твоя Маргарита Вадимовна, которая дроби на пальцах показывает!

Это он со зла, конечно, потому что Маргарита Вадимовна не виновата, что у нее не все пальцы целые, это несчастный случай виноват. А нам наоборот нравится, когда она нам эти дроби показывает. Хотя что нам те дроби-то, боже мой, когда мы всю математику уже по Дениске давно узнали — ну кроме тензорной алгебры. Мы от этих тензоров чихаем, они так в носу противно щиплются. Вот, кстати, забавное дело — ведь матричная и векторная алгебра вполне себе ничего, а ведь она, по-сути-то, частный случай тензорного исчисления, но от нее ничего не чешется нигде и не щиплет. Поэтому мы тензоры отложить решили на потом.

— А еще, — не унимается папа, — в гимназии языки, а тут у них никаких языков нету.
Тут он абсолютно прав, нет в нашей школе никаких языков. Ну, кроме русского, конечно. С языками у нас как раз провал, как-то выпустили мы их из виду. Это потому, наверное, что Дениска всегда по-русски передает, даже если по-нерусски говорят. Хотя Лилёшка же как-то умудрилась этот  греческий с персидским найти.
С этими языками отдельная песня была. Сидели мы как-то на траве, как обычно, вокруг таза с фруктами и орехами. По Дениске музыка какая-то играла негромко, солнце к вечеру шло, так что не жарко и очень благостно. И Лилёшка говорит — а почему орех грецкий? Дениска тут же выдает, что орех этот родом из Индии, а к нам пришел из Византии, которую почему-то звали Грецией, и все, что приходило оттуда, называли греческим или грецким. Вот гречку ту же, ну и орех. Он нам всю историю грецкого ореха рассказал, и про сорта, и про урожайность, и что лидер по импорту грецкого ореха кыныэр, а что за кыныэр, не сказал, ну мы и спрашивать не стали, про кыныэр нам не интересно было. Ну а про Византию эту и про Грецию — уж тут его было не остановить. Так мы и греческий язык узнали. Но это уже назавтра было, пока до языка дошли, потому что отвлеклись на сиртаки и танцевали до самой ночи под Дениску.
А на следующий день — да, узнали этот греческий язык, с этих начиная, с допилонских надписей "Ныне со вчера возвестили о рождении Татия священного, это большой славный светоч", а потом пошел Плутарх и Лисий, но Лисий показался скучным, и мы переключили на Геродота, про греко-персидские войны. Тут Лилёшка кричит: "О, персики же еще! Я же еще персики люблю, а не только грецкие орехи!". В общем, переключились мы с греческого на персидский. Это Лилёшка канал нашла, у неё, с тех пор как мы ей в первый раз мультики показали, с Дениской особенная связь, мы так не умеем никто. В общем, валяемся, узнаем этот персидский, персики лопаем для лучшего усвоения. А у персидского же письменность — ну, сами знаете, какая у персидского письменность, так что мы на ней дня на два залипли, пока разобрались что к чему. В общем, отвлеклись от взрослых, а зря. Они же, взрослые, как дети, только хуже — вот за кем реально глаз да глаз-то нужен.  Они еще деятельные, эти взрослые, и целеустремленные. Их-то, как нас, на персидскую письменность на два дня не отвлечешь.
В общем, пока мы разбирались с этими лунными и солнечными буквами, вариантами огласовок и прочими суперскими штуками, взрослые вон чего учудили. Учудили Лилёшку увезти. Они уже и билеты купили, и вещи упаковали. Лилёшка приходит домой — а там такси стоит в аэропорт. Что тут делать-то уже? Конечно, Лилёшка перепугалась. За всех нас же и перепугалась. И за вас, кстати, а вы и не знали ничего! Без нее ведь вся структура развалится, если ее вот так вот увезти. Прошлый раз, когда Лилёшку вот так увезли, вы помните, что было? Да нет, конечно, откуда вы помните-то, но с последствиями этими знакомы наверняка. В школе-то все учились, когда еще никаких интерактивных досок не было, а были обычные доски с мелом — так вот, мел этот — это и есть как раз те самые последствия. Потому что тогда у нас Вали еще не было. Валя — она, конечно, старшая сестра, но не настолько старшая.

Собственно, тогда и появилась идея Валю завести, потому что не дело это, когда от любого чиха — большое мел-палеогеновое вымирание. Хотя это, конечно, и не чих. Ну вы поняли, в общем. С тех пор все как-то проще стало. В общем, когда все идет не так, мы вспоминаем Валю. Так-то она у нас необщительная, и обычно мы про нее не помним толком, а большинство и не знает про нее ничего. С нами она не тусуется, она все-таки старшая, но когда что-то идет не так, то без нее не обойтись, да и не приходится без нее обходиться, это же Валя.
Лилёшка, в общем, тогда перепугалась и зависла. Метрах в трех зависла — на виду у папы-мамы и шофера такси, ну и соседи, я думаю, видели, потому что она еще и вопила. Слышали, как Лилёшка вопит? Вот. Так что вся округа была сама не своя. Была-то была, а все-таки вам кто-то позвонить успел. Это у нас всегда так — у нас бдительность в крови, а у многих ваш телефон в быстром наборе. Ну и пришлось Валю вспомнить, конечно. Потому что Игорек-то смолу свою напустить может, но она не резиновая у него, часами не тянется, а когда она проходит, то эффект еще хуже будет, если причину не убрать. А убирать Игорек толком не умел тогда еще, он мелкий совсем был, когда его нашли. То стекло — оно как раз первое и было.
В общем, надо было Валю, и вспомнили Валю — так получилось, что нашли ее в Старице. А как нашли, так уже всё! Тут уже никаким вашим хода нет, тут уже приоритет номер раз, нацгвардия и все дела. И главное было, чтобы никто не дернулся, пока Валя не соберется. А ей собираться какое-то время нужно, все-таки она не как мы, все-таки она везде. Ну, а когда собралась, наконец, Валя наша, то там уже как по нотам пошло, ювелирненько. Это она умеет, всегда возьмет и поправит ситуацию — просто отменит лишнее, и все. И когда все кончилось, никто ничего и не вспомнил — ни про Лилёшку летающую, ни про Валю.
Ну, кроме нас, конечно. Мы потом Лилёшку уговаривали еще полетать, но она уперлась, и ни в какую! А знаете, почему? Она же девочка, Лилёшка-то. Если, говорит, я полечу, то у меня все трусы видать будет! Так-то да, какой девочке понравится, если у нее трусы видать!? А  Дениска Демона показывает врубелевского — у него же тоже типа платья такого одежда была. Помните, он такой сидит на горе, в синем платье. Вот как он летал, а? У него же тоже трусы было видно, или как? Летит к своей Тамаре, гордый дух изгнанья — а снизу все трусы наголе? Может, он ноги там поджимал, или хламиду эту свою заправлял, как думаете? Вот и мы не знаем, как он летал, этот Демон.
Да-да, вопрос не в Демоне, конечно, не в Демоне. Не сердитесь, пожалуйста, я же не против, я же сотрудничаю. Хотите, анализы сдам? Нет? Ну я итак говорю. Я вам все рассказываю, как есть, как оно все было. В общем, Лилёшка больше не летала никогда с того случая. Да, из-за трусов. Да, это ее основное свойство. Дениска — хранилище информации и вообще информационное обеспечение. Дениска вам бы полезный очень был. Его если умеешь слушать — ты царь и бог, считай. Да, и про оружие. И про болезни, и наоборот, про лекарства. Вот вы как дети малые, вам все бы золотинки для бусики. Эти ж болезни и бомбы — это пшик, чисто фантики. А Дениска про Вселенную, и про время и про пространство, и про все-все-все может, а вы с бомбами своими. Чисто дети, ну. Игорек… Ну, Игорек валин младший брат, он у нас недавно, я уже говорил. Про Валю тоже все понятно. А я, что я? Я вот, за людьми наблюдаю. И все про всех знаю.
Ну да, соврал немножко. Ну да, поймали, поймали, не просто наблюдательный, а сложно наблюдательный, но в нашем случае это не так и важно. Я же все про вас знаю, и знаю, как с вами поговорить, чтобы вы полчасика посидели спокойно. Вон уже и Лилёшка — привет, Лилёшка! Помаши дядям ручкой. Видите, машет? Да, летает, конечно, теперь-то она в джинсах, ни за какие трусы не боится. Ой! Ну прости, прости, опять я твои трусы вспомнил, ну тут такие серьезные дядьки, никак их не зацепишь, а трусы всегда помогают. Вон и Игорек, и Дениска с ней. Она у нас теперь крутая стала, не только сама может, но и всю нашу компанию откуда хочешь достанет и поднимает легко. Да вы не дергайтесь, потому что Игорек уже работает, вы пока ничего и не сделаете, а тут и Валя наша подоспеет. Да ладно вам бледнеть-то, вы не бойтесь, ничего с вами не случится! Это же Валя! Она очень аккуратно все делает, ювелирненько, можно сказать.
И с вами тоже все хорошо будет. Вот как тогда с Лилёшкой. Тогда-то просто раз! — и стала наша школа гимназией, с языками и интерактивными досками, если уж лилёшкиному папе это было так важно. Мы так подумали — сегодня лилёшкиному, завтра моему или денискиному, или еще чьему. Пусть уж лучше будут доски. И никто больше никуда Лилёшку забирать не хотел.
И Маргарите Вадимовне все пальцы попросили вернуть, просто на всякий случай.
--------------
Еще один текст на бесконечную подборку тем Костика: Важная история должна начинаться скучно. Лучший способ использовать меня, Передаю и показываю, Моя невидимая семья, мои беззвучные друзья, Я разделся, доктор. Потрогайте меня. Раз уж вы все равно здесь Мрачный мститель в синем платье в горох, Новости светлой стороны идут поздно вечером, новости темной стороны - круглые сутки в социальных сетях.
Еще раз спасибо.

Link | Leave a comment {13} |

txt_me

Есть игра

Jan. 26th, 2018 | 12:00 am
posted by: chenikh in txt_me

Спасибо огромное всем. Блиц-34 закрыт. Здесь можно поговорить.

Link | Leave a comment {71} |

txt_me

Мобиле

Jan. 25th, 2018 | 10:56 pm
posted by: asia_datnova in txt_me

Я был единственным за сегодня посетителем этой выставки - или за долгое, долгое время. Люди сейчас не очень интересуются такими вещами, да и местечко расположено в стороне от основных маршрутов. Я тоже не ценитель, но я все равно облетал доступное мне пространство в поисках необходимой гайки - наши дразнили меня, мол, я "без гаечки". Траектория моих поисков была самая вольная, поскольку во мне не было веры в возможность ее отыскать, их ведь давно не выпускают. Но могла где-то да заваляться в бесконечной вселенной. Иногда я представлял, как она, вращаясь, летит ко мне... Впрочем, отвлекся. Я облетал прилегающие территории, методично обыскивая - просеивал космический мусор, приземлялся на мелких планетах, навещал спутники. Раньше представить себе не мог, что зрелище черной бездны с мириадами звезд, солнц и небесных тел со временем так приедается.

Это была старая космическая станция, давно заброшенная, ржавая, как консервная банка, с провалившейся гидропонной теплицей. Иногда такие руины занимают аэросквоттеры, а при умелом вложении денег и косметической доводке их превращают в межгалактические кофейни или торговые павильоны. В этой была галерея.

Житейское искусство расцвело, когда были использованы все возможности предыдущих художественных практик, в которых из искусства изымали то форму, то содержание, а то и автора, или таковым считались любые действия художника. Я подсмотрел это в словаре. Художественная мысль описала круг, на какое-то время снова стал цениться автор, его личность, даже более, чем производимое им, а затем произошло слияние автора и его ремесла, и искусством была сама жизнь. Далеко не все, конечно, стали ценителями этого жанра, полагая, что жить может любой, и сами мы, мол, неплохо справляемся с этим. На самом деле, нет, так они не могли.

Мои позвякивающие шаги разносились далеко по пустынным залам. Меня, как ни странно, по-настоящему чаровали эти работы, особенно, некоторые. Так, в синем переливающемся мобиле вечного вращения под названием “Я обязательно перестану любить, но не сейчас, а с понедельника” была изящно закодирована и интерпретирована три раза история любви девушки к мужчине - вернее, девушки и женщины, потому что она любила его двадцать пять лет, пока он был жив, и не перестала, когда его не стало - теплым и болезненным воспоминаниям было посвящено несколько отдельных лопастей. Поскольку он не любил ее, она рассказывала зрителю о своих находках: о стадиях познания себя, о стадиях понимания, постепенного отказа от себя, о повороте к миру. Такая трогательная, но одновременно сильная история, автор управлялась со своими чувствами как с горячим металлом, сгибая его под немыслимыми углами во все стороны. Была очень интересная, телесная, мягкая композиция от мужчины средних лет, ухаживавшего за теряющей разум матерью, отдаленно похожая на гигантский теплый живот, в котором бухает, плюхает, плещется водяное сердце. Мне понравилась и магическая, сложная жизнь про преодоление страха смерти, вся устремленная вверх, с пиковыми значениями, острая, холодноватая, местами зеркальная. В зал разрушения и деградации я не пошел - может, это и интересно, но мне и своего хватает. Хромота, заикание, ржавчина, оплывы. С заменой смазки и деталей я еще протяну пару вероятностей.

А потом я увидел ее. Ту самую, единственную, последнюю, быть может, в доступной мне вселенной гайку в форме ленты мебиуса - гайку, которую я искал уже шесть вероятностей, чтобы вставить себе в колено. Она была подвешена в центре композиции. Забыв об искусстве, я вытянул клешни - на ней все держалось - распутывая, раздвигая проволочно жесткие, временно-эмоциональные узлы. Они немного стрекали, словно были под током - но не были, я проверил. Я ощупывал, смутно узнавал детали, пока не понял в миллисекунду их все одновременно. Эта сложная, не сразу доступная работа, напоминавшая проволочное перекати-поле, измятое всеми ветрами, была создана человеком, которому я когда-то служил, до тех пор, пока нас не запретили, потом выслали, потом опять разрешили, и так далее, в общем, сами понимаете, настолько давно, что даже я кое-что забыл. Это была жизнь о том, как он умел выстраивать отношения со всем, что его окружало - не только с животными, не только с роботами, техникой, но и с по-настоящему неодушевленными предметами, с пространством, временем - всем, всем. Я стоял, потрясенный, переживая его нежность, в том числе, к самому себе, многократно как будто отраженную, а потом усиленную и возвращенную.

Я не знаю, решусь ли я когда-нибудь вынуть эту гайку. Может быть, да. А может, я навсегда так и останусь местным добровольным смотрителем "без гаечки", или экспонатом, мне иногда кажется, со мной, что слоняется кругами по заброшенной станции, постепенно разрушаясь, его работа выглядит более законченной, значительной. Да и в конце концов, когда я танцую, я же почти не хромаю.



-----
темы

Галерея возле сточной канавы
Галерея искусств нашей коммуналки
Галерея искусств специального отряда вневедомственной охраны
Комплексная стратегия развития вдохновения
Я обязательно перестану любить, но не сейчас, а с понедельника
Сорок два шага голубого блюза

и другие.

Link | Leave a comment {14} |