?

Log in

No account? Create an account

txt_me

Блиц №41: закрытие

Aug. 3rd, 2018 | 09:47 am
posted by: ananas_raz in txt_me

Ура, дорогие друзья, мы это сделали!
Для меня события этого блица показались идеальным сценарием для блокбастера, с двумя тикающими бомбами в начале и в конце. Первую героически обезвредил sap своим текстом-заклинанием, а вторая (неожиданная задержка Лориного текста) ... даже не знаю на что это было похоже. В блокбастерах периодически возникает Старая Негритянка, которая разруливает напряжённые ситуации, сама того не зная. Вчера, ближе к полуночи, она соткалась из тёплого ночного воздуха. Она была чуть с придурью и укатила тикающую бомбу в своей тележке, куда-то за пределы, (в заброшенную виллу какого-нибудь злодея, разумеется, где та взрорвалась в бассейне, никому не навредив). Я пока прочла лишь половину текстов, спасибо большое за поздравления и за участие. Это чудесный подарок. Давайте читать, комментировать и рассказывать, как нам писалось.

Link | Leave a comment {41} |

txt_me

***

Aug. 3rd, 2018 | 01:13 pm
posted by: silver_mew in txt_me

Всё началось с того, что Витька сказал: айда вот за этим, ты посмотри, какой. Лёха посмотрел, парень был в белой рубашке, с рюкзаком за спиной, в несуразных каких-то зелёных кроссовках. И Колька сказал: ну пошли, что ли, Лёха кивнул, и они пошли за парнем в белой рубашке и зелёных кроссовках.
Тот сообразил, оглянулся раз, другой, затоптался на месте. Улица была не то чтобы вовсе безлюдной, но ближайшие прохожие маячили не ближе, чем за пару домов, причём двигались в противоположную сторону от их компании. Колька толкнул Лёху в бок и показал большой палец, вроде бы, ничего особенного, но парень занервничал ещё больше. Решившись, сорвался с места и быстро-быстро пошёл, почти побежал за уходящими прохожими. Не сговариваясь, их троица поднажала, Витька улыбался, довольный, как Чеширский кот, даже если этот придурок сейчас включит третью скорость и ускачет, молотя по тротуару своими зелёными кроссовками, на манер гигантского кузнечика – то уже, можно сказать, получилось неплохо, напугали они его, будь спокоен, здорово напугали, одним своим видом, знай наших.Read more...Collapse )

Link | Leave a comment {6} |

txt_me

9.00

Aug. 3rd, 2018 | 09:05 am
posted by: ananas_raz in txt_me

Доброе утро, друзья. Пока что для завершения блица не хватает одного текста.

Link | Leave a comment {2} |

txt_me

Козы Лены

Aug. 3rd, 2018 | 02:57 pm
posted by: tosainu in txt_me

Когда кто-нибудь спрашивает, далеко ли от нас до дома Казимировых, мы объясняем: два с половиной километра, если в объезд по Парковой, и три, если короткой дорогой, через Косой переулок. Обычно никто не уточняет, почему короткая дорога длиннее объездной; все сразу хватают Косой переулок и тянут его в рот, повторяя: Косой переулок? Косой переулок?

Ужасно надоело объяснять, что овчаровский Косой переулок был Косым переулком задолго до рождения Гарри Поттера, и что переулок действительно косой: он воткнут в Октябрьскую улицу под углом 35 градусов, он уходит сперва влево, затем резко отскакивает вправо, он виляет по лесу и исчезает, заканчивается ничем, хотя на самом деле – новичку это становится ясно не сразу – превращается в улицу Ленина, центральную магистраль деревни Пятый Бал.

От нашего дома до нейтральной, лесной части Косого переулка, ведёт тропа. Точнее, не от нашего, а от фермерского, но это близко. Тропа абсолютно прямая, и весь путь очевидно короче, нежели долгая езда сперва по Пригородной - минуя Чапаева, Суханку и Озерную, затем по Парковой до самого ее пересечения с началом Октябрьской – завершив круг, нужно вернуться в ее середину, где на пересечении с Косым переулком стоит казимировский дом. Если представить эту траекторию в виде трека, то получится буква П. И всё же именно эта дорога на полкилометра короче, чем абсолютно бесспорная буква Г, состоящая всего лишь из тропы до Косого переулка и самого Косого переулка, упирающегося в дом Казимировых.

Но никому нет дела до загадки двух расстояний; всем смешно, что у нас в Овчарове есть переулок, как в «Гарри Поттере». И шутки наших собеседников, конечно, совершенно предсказуемы: водятся ли в Косом переулке совы, можно ли купить там волшебную палочку и так далее. Мы сперва честно отвечали про сов: да, конечно, совы в Косом водятся, переулок же расположен в лесу, и кроме сов, там водятся лесные коты, ежи, лисы, белки, бурундуки и множество другой лесной мелочи; но потом нам надоело, и мы просто отвечаем «да». Совы есть? – да. Волшебную палочку купить можно? – да. Где? – да давайте деньги, мы вам сами купим. Волшебную палочку, между тем, покупать глупо: её можно срезать в лесу совершенно бесплатно, и если желание невозможное, она не поможет точно так же, как не поможет и покупная, а если желание нормальное, человеческое, то взмахните хоть веткой, хоть шпалой, приложите немного усилий и получите почти гарантированный результат.

В Косом переулке нет ничего странного, - кроме его длины, берущейся непонятно откуда; во всем остальном это обычная деревенская улица, состоящая из домов, заборов, припаркованных к ним машин и лодок; отсюда не слишком далеко до моря, но его не видно за деревьями, и кажется, будто лодки, как Ноевы ковчеги, приплыли сюда когда-то своим ходом, а потом вода спала, и обратно им уже никак.

Несколько домов Косого переулка стоят пустые. Если совсем конкретно, то это всего три дома, причем один из них сгоревший дотла, так что его можно не считать, а один почти совсем нормальный, с целыми стеклами, просто заброшенный много лет назад - у него ржавые ворота и ржавый гараж во дворе, летом едва видимый в сорняках в полутора, а то и два человеческих роста. У нас субтропическое лето и очень рослые сорняки. А третий заброшенный дом совершенно новый, но заведомо нежилой – он появился на свет мертворожденным, да так и стоит, никому не нужный, с провалившимися внутрь оконными рамами, с болтающейся на ветру балконной дверью, с раздетой крышей, на которой осталось всего несколько листов металлочерепичной обшивки, а остальные валяются вокруг дома, погнутые, ржавеющие.

Этот дом взялся из ниоткуда и прямо на наших глазах возвращается в никуда. Мы часто ездим Косым переулком из Пятого Бала в Овчарово - несмотря на раздолбанность грунтовки, нам нравится эта дорога, кузнечиком прыгающая то влево, то вправо: за каждым ее поворотом ждёшь увидеть какое-нибудь диво, и иногда, в чересчур яркий солнечный день, когда блики скачут прямо по воздуху, ожидание оправдывается. Пусть на короткое время, но все же – увидеть, как во втором этаже заброшенного петренковского дома раскрыто сверкающее на солнце окно, а сквозняк выдувает из него занавеску. Подъезжаем ближе – ничего подобного: пыльное окно над ржавым гаражом, и никакой тебе, конечно, занавески. Но ведь была: белая, в синюю продольную полосу ткань только что плескалась на ветру, как флаг какой-то доброжелательной морской державы, и окно звенело чистыми стеклами, и было оно раскрыто, и вроде бы даже чья-то рука высунулась наружу, чтобы поймать полосатую ткань и втянуть её внутрь – и высунулась, и втянула – но, очевидно, показалось; очень яркое солнце, блики, тени, ветер.

Или взять, например, мертворожденный дом - сколько раз ни едешь мимо, всегда видишь, что от него опять что-нибудь отвалилось. Дом разрушается на глазах. Мы ничего о нем не знаем и никогда не видели его хозяев, дом строили узбекские строители, оставленные без присмотра – построили они его за неделю, а еще через неделю у дома выпала наружу входная дверь. Сперва разрушения кем-то устранялись: вчера дверь валялась на крыльце, сегодня ее поставили на место; два дня назад ветер задрал край обшивки на крыше, вчера ее прикрутили обратно; - но после того, как из-под крыши выдвинулся и наклонился над миром фасад мансардной стены, на дом махнули рукой. Если не случится чуда, - говорим мы почти каждый раз, проезжая мимо и пялясь на дом, - скоро от него останется один фундамент, а всё остальное будет раскидано вокруг, как детальки «Лего».

Но по-настоящему удивительная черта Косого переулка заключается в том, что за несколько лет мы никогда, ни разу, не встретили там ни одного человека. Брошенный пять минут назад детский велосипед у забора, заведенная машина, ведро с водой рядом с чьей-то калиткой – признаки людей были всегда, а их самих не было. Мы ездили Косым переулком в ожидании встретить там живую душу, но получилось это у нас лишь однажды и совершенно в других обстоятельствах. Мы искали нашего Дядю Марика – ушедшего со двора пожилого кобеля южнорусской овчарки, доброго и интеллигентного, но очень большого и страшного на взгляд постороннего человека; именно интеллигентность в совокупности с грозным видом приводит собак к беде. У нас буквально сердце оборвалось, когда мы увидели приоткрытую калитку, обыскали весь участок и поняли, что Дядя Марик ушёл. Мы не знали, когда именно это случилось и как далеко, а главное, в каком направлении ушел наш добрый старик, мы пошли его искать, не имея никакого плана, просто позвали на помощь Казимирову, Соника, Захарова и Владыча, разделились попарно и пошли куда глядят глаза, а точнее, куда светят фонарики: уже настал поздний осенний вечер, и было абсолютно темно.

Мы искали и звали его четыре часа, мы обошли Суханку, Чапаева по обе стороны оврага и сам овраг, мы обкричались на глухой как пробка Озёрной, где даже дворовые псы не ответили нам лаем, мы посетили двор Мертвого Сереги и вернулись в наш околоток, встретились все со всеми и снова разделились, чтобы с двух противоположных сторон войти в Косой переулок и пройти его насквозь – наша часть пути пролегала мимо дома Фермера и далее через лес, остальные пошли через овраг в сторону Октябрьской, еще один способ туда попасть, но гораздо менее популярный, потому что тропинка, ведущая через овраг, чересчур крутая и очень скользкая в дождь.

Мы вошли в Косой переулок примерно в три часа ночи. Шесть часов поисков Дяди Марика вымотали нас; мы еле волочили ноги и почти потеряли голос, у нас давно начали меркнуть фонарики; мы брели кое-как между спящими домами, сипло выкликивая пса и время от времени повторяя самим себе, что Дядя Марик слишком старый, чтобы уйти далеко; но к середине ночи любая надежда способна угаснуть, и наша угасала прямо на глазах вместе с лучами фонариков. В середине переулка наши тусклые лучи встретились с тусклыми лучами Владыча и Казимировой. Мы приблизились друг к другу и остановились посреди грунтовки. Вскоре из леса со стороны моря к нам вышли Захаров и Соник. Дядя Марик не нашелся. Мы окончательно потеряли надежду – во всяком случае, до утра.

Вшестером мы стояли на дороге. По обеим сторонам обочины спал Косой переулок. Мы молчали, ожидая, кто первым из нас скажет, что – делать нечего, надо идти домой, а утром ехать и клеить объявления на магазины. Еще мы думали: если Дядя Марик был бы еще жив, он бы отозвался. Это было понятно всем, но, как обычно в ситуациях, когда утрата очевидна, никто не решался констатировать её факт. Кто-то из нас – кажется, это был Владыч – произнес: «Ну, делать нечего…» - и в этот момент – всегда наступает «этот момент», куда без него - открылась калитка слева от нас и женский голос спросил, не собаку ли мы ищем.
- Большая белая собака? – уточнила обладательница голоса и инстинктивно спасла глаза локтем, - совершенно лишнее действие, так как лучи наших дохлых фонариков толком даже не достигли ее лица.
- Да, - ответили мы, воткнув слабые лучи в землю, - большая старая белая собака.
- Сейчас приведу, - сказала женщина и провалилась в пасть двора.
Ее не было меньше минуты. Она вернулась, ведя на веревке белого, очевидного в любой тьме Дядю Марика. Веревка была накинула на его шею опасной скользящей петлей, но он не вырывался и даже не ускорил шаг нам навстречу.
- Он?
- Как он к вам попал? – спросили мы, принимая веревку из ее рук.
- Коз привел, - ответила женщина, - козы мои паслись вон там на поляне, я как раз за ними вышла домой их загнать, смотрю, сами идут, только в другую сторону, и этот за ними, идет и подгоняет. Кое-как развернула. Он же пастух, да?
Пастух. Интересно, куда он их вёл.
- Да, - ответили мы, - пастушья порода, надо же, взыграла на старости лет.
- Ну, спокойной ночи, - сказала женщина, - хорошо, что вы нашлись, а то мне на работу утром, когда бы я объявления клеила.
- Спасибо вам, - сказали мы, - Как вас зовут?
- Лена, - ответила женщина.
- Спокойной ночи, - Лена.
- И вам спокойной ночи.
Калитка закрылась.
Дядя Марик, кряхтя, лег на дорогу, намереваясь продолжить спать. У троих из нас окончательно угасли фонарики, а три оставшихся едва освещали самих себя. Возвращаться пришлось на ощупь. Но прежде чем разойтись по домам, Захаров предложил отметить дом Лены каким-нибудь знаком, по которому можно будет отыскать благодетельницу при свете дня и отблагодарить – например, тортом или деньгами или и тем, и другим. Мы все согласились, что это хорошая и нужная мысль, но ничего подходящего для пометы у нас не было, и тогда Владыч скинул куртку, затем белевшую на нем футболку, оторвал от нее рукав, разодрал его по шву и передал Захарову, и тот, пока Владыч одевался, повязал тряпицу на дерево, растущее через дорогу от калитки Лены. Ровно напротив ее калитки, если быть абсолютно точными в описании местности.

Глаза наши, между тем, хоть и привыкали к темноте, но разглядеть что-либо, кроме неясного вектора грунтовки и темных нагромождений из заборов и деревьев было невозможно. В середине осени по ночам почему-то никогда не бывает Луны.

Кажется, Владыч и Захаров так и не поверили нам, что бывший рукав футболки Владыча оказался привязанным к дереву напротив мертворожденного дома, у которого вывалилась наружу фасадная стена второго этажа. Казимирова поверила, но не удивилась; Соника же и вовсе невозможно ничем удивить, он же художник, а с художниками чего только ни происходит.

Пасущихся в окрестностях Косого переулка коз мы не видели никогда: ни до, ни после этого случая.
Что касается рукава Владычевой футболки, то между собой мы – неизвестно почему – договорились считать, что рано утром кто-то из обитателей Косого переулка взял и перевязал нашу помету на другое дерево; непонятно, зачем, но мало ли какой идеей может руководствоваться человек, ни свет ни заря покинувший свой двор и увидавший на дереве белую тряпку, повязанную сложным альпинистским узлом. Развязал да и повязал на другое дерево точно таким же способом.

Такую версию непросто принять, но мы и не пытались.
_____________________________

Рассказ начался с темы Чингизида "Когда надоедает ходить по одной и той же улице, я срезаю путь через проходной параллельный мир", но, кажется, куда-то ушел. Или не ушел.

Link | Leave a comment {16} |

txt_me

Где-то ещё

Aug. 3rd, 2018 | 03:28 am
posted by: chingizid in txt_me

Начало тут.

ОкончаниеCollapse )



___________

Меня сразу неописуемо вштырила тема Ананаса "Возьми меня за глиняные запястья, посмотри в глаза", - и захотелось заново переписать историю Пигмалиона и Галатеи. А потом посыпались темы: Сашина "Вернулся с уловом из странных объявлений и крышечек от бутылок с несуществующим лимонадом", Кэтина "Мы тогда еще не вернулись, а потом вообще не вернулись"; "Кто сказал, что ты не вернешься?" и "Без паспорта, визы, билета и компаса" от Оли Мареичевой. И конечно Лорина, процитированная в тексте дословно: "Куплю здоровый скепсис, можно б/у". Все они мне очень помогли.
Ну и в итоге получилось, что получилось. Какая Афродита, такой и Пигмалион.

В заключение хочу принести огромную благодарность Лоре, попросившей о переносе дэдлайна. Мой рассказ, задуманный как короткий, но по дороге разбухший до повести, теоретически, можно было успеть дописать до одиннадцати. Но тогда сидели бы мы с кошками без вишнёвого табака! А так всё получилось, включая кофе со льдом на бульваре и вынужденное перелезание через строительный забор ради сокращения и без того не шибко длинной дороги. Ужасно приятно безнаказанно, по чужой инициативе проёбывать дедлайн!

С днём рождения, дорогой ведущий Ананас. Я вас так люблю, что даже на "ты" с вами не перехожу, потому что дистанция хотя бы отчасти успокаивает нервы. Желаю вам расти большой, до самого неба, откуда на всех нас льётся тайный главный герой этого рассказа (да и большинства моих текстов), неизъяснимый свет.

Это была зашибическая, вот прям всё как я люблю, игра.

Link | Leave a comment {43} |

txt_me

Где-то ещё

Aug. 3rd, 2018 | 03:15 am
posted by: chingizid in txt_me

началоCollapse )

Окончание тут.

Link | Leave a comment |

txt_me

Цезарь

Aug. 2nd, 2018 | 10:45 pm
posted by: garrido_a in txt_me

Вапор он бросил прямо на дороге, даже не пытался припарковаться. Выбрался из-за руля и стоял перед станцией с пустым лицом, почти не дышал, только сглатывал трудно, через силу. Котел так и пыхтел вхолостую, гомункулы из мастерской двинулись было к машине, но брат Август шикнул на них, качнул головой: не сейчас. Сам попытался увести брата внутрь, но тот даже не заметил. Долго стоял, глядя в пустоту перед собой, потом вдруг принялся осматривать себя - руки, живот, извернулся, ощупал спину, поежился, что-то пробормотал, направился решительным шагом в здание, прямиком на верхний этаж, в душевую, по дороге раздирая застежки, сбрасывая одежду, как будто вокруг вообще никого не было.
Скреб кожу мочалками - ухватил сразу несколько в широкую ладонь, - и ногтями.
Потом рухнул на кафель, свернулся, обхватил руками голову и закричал.
Спал весь остаток дня и всю ночь, на рассвете поднялся, собрал в рюкзак смену белья, документы, бумажник, надел цивильное и ушел, по-прежнему ни на кого не глядя, не сказав ни слова тем, кто пытался его задержать.
Отчет о том, что произошло в доме Хессенов, написал брат Леон, который тоже там был, но пришел позже, пешком. Отчет состоял из подробностей, до тошноты уже знакомых за последний месяц: всё было под контролем, хоссы приближались, братья присматривали за намеченной добычей в соответствии с расчетами скорости и численностью прайда, затем внезапно хоссы ускорялись, их оказывалось вдвое-втрое больше, они нападали, когда при опекаемом были только наблюдатели, времени вызвать помощь уже не было, все заканчивалось слишком быстро.
Да, орден учел новый горький и кровавый опыт, и при возможности к опекаемому отправляли теперь не одного и не двух наблюдателей, как было принято раньше. Но это приводило только к большим потерям.
В этот раз выжили двое. Брат Леон остался, лишь попросил отпуск, чтобы съездить повидаться с родителями. Брата Цезаря орден, очевидно, потерял.
(Марвин именно тогда отправился в свой большой поиск – добыть для ордена одного-двух настоящих психологов, с хорошим образованием, опытных, но способных отличить невероятную правду от бреда, способных поверить в нечто выходящее далеко за рамки признанной картины мира. Он не надеялся найти подходящего специалиста быстро, и все же был обескуражен, насколько безнадежной ситуация выглядела даже через несколько месяцев упорных поисков.)
Цезарь знал, что уйти из ордена, остаться одному для такого, как он, равносильно самоубийству, может быть, отложенному, но очень ненадолго. Он пытался спать только днем, мучаясь по вечерам от головной боли и тошноты, он отсыпался по ночам, пробравшись в заставленные ящиками, заваленные тюками складские помещения, но это было слишком ненадежно. Если или, скорее, когда хоссы возьмут его след, никакие нагромождения товаров и оборудования не задержат их надолго. Он перебирался с места на место, зная, что это никак не отсрочит развязки: пространство в Промежутке между сном и явью – одно, и куда бы он ни бежал, для хосс он всегда будет там же, где они его обнаружили. На том же самом месте. Один.
Он не был безоружен. Клинки в его ладонях были с ним, и до самой его смерти они его не покинут. Но после трагедии в доме Хессенов Цезарь не знал, готов ли он вступить в заведомо безнадежный бой. Не лучше ли, думал он, сразу сдаться, не подвергая себя лишним мучениям. Просто опустить руки, закрыть глаза и принять смерть как неизбежность, без отчаянных усилий борьбы, без невольной судороги надежды, без острой боли поражения.
Противореча сам себе, он все же метался между сторонами света, избегая ночной темноты, избегая пустых помещений, как будто все же надеялся выжить или хотя бы отсрочить гибельную встречу с хоссами.
Ночные бдения и дневной сон, столь противоестественные для него, изматывали его постепенно, но все скорее и скорее, пока однажды, вконец измученный, он не задремал на рассвете в кузове грузового вапора, на котором проехал всю предыдущую ночь, борясь со сном. В том мутном забытьи, которое овладело им, он вдруг увидел вспышку яркого света, и подскочил, как ужаленный, пребольно стукнувшись при этом об угол большого ящика, с которым делил пространство кузова. Цезарь потер локоть, шипя и ругаясь сквозь зубы. Удар пришелся в то место в локтевом суставе, которое особенно чувствительно и отдается неприятной тянущей болью по всей руке. Еще раз передернувшись, Цезарь присмотрелся к ящику. Сколоченный из досок, он местами кудрявился выбившейся в щели золотистой стружкой. Видимо, что-то хрупкое везли издалека. Цезарь заинтересовался грузом – до сих пор нудная усталость и сопровождающее ее отупение застилали окружающий мир до такой степени, чтобы не обращать внимания на подобные мелочи. Но теперь как будто что-то подбивало его узнать, куда едет грузовик, что везет, кому и зачем.
У Цезаря не было никаких инструментов, и в кузове он их тоже не увидел, а осмотреться внимательнее не позволяла осторожность. Он стал придумывать способы вскрыть ящик без шума, но тут сообразил, что отвлекся от своего озарения и едва не забыл о нем. Так, и что же это было? Он помнил охвативший его восторг от простоты и очевидности решения, которое до того не приходило ему в голову – и, похоже, никому до него тоже. Он помнил ясность и уверенность, наполнившие его. Он помнил решимость немедленно осуществить гениальный план.
Но в чем он состоял? Этого Цезарь вспомнить никак не мог.
Тогда он решил, что стоит попробовать заснуть обратно, может быть, озарение посетит его снова. Он лег, натянул на голову куртку, ощутил в полной мере тревогу и нетерпение, и страх, что прекрасное решение потеряно для него навсегда, и понял, что в таком возбуждении не сможет заснуть – и через мгновение уже спал непробудным сном.
К Наггетскому маяку он так и прибыл – спящим в обнимку с ящиком, в котором, тщательно обложенная в несколько слоев стружкой и матрасами, была доставлена линза Френеля для новой маячной башни, построенной взамен старой, наполовину занесенной песком. Когда его пинками – довольно мягкими, надо признать, - побудили покинуть его убежище между бортом кузова и ящиком, он долго смотрел на море и две башни над берегом, не отвечая на обращенные к нему сердитые вопросы, моргал от полуденного солнца и двигал бровями. А потом расхохотался и полез обниматься к шоферу и смотрителю маяка, и те едва от него отбились. Орденский обычай кидаться на шею братьям с радостью и торжеством или заключать друг друга в крепкие объятия в минуты скорби и отчаяния, увы, не был распространен в остальной части мира.
Поэтому Цезарю пришлось все же вновь обрести дар речи и предложить любую, какая понадобится, свою помощь как в строительных работах, так и в обслуживании маяка, и вообще в чем угодно, лишь бы ему позволили остаться.

- Этот только еще строится, - махнул рукой смотритель. – Пока должен гореть старый маяк. Кто ты такой, я не знаю, может, убийца, может, сумасшедший.
Цезарь покрутил головой.
- Я-то не за себя боюсь, за себя не боюсь вообще. Все умрут и я умру, когда срок выйдет, а когда он выйдет, это мне неведомо. Так что, может, ты и есть мой срок. Только, понимаешь, маяк должен гореть. Значит, смотритель должен быть живым. Поэтому мне тут сомнительные всякие не нужны.
Цезарь, поверивший уже, что сама судьба усадила его в кузов правильного грузовика, уложившая спать в обнимку с маячной линзой, которая чуть ли не во сне ему явилась и указала путь к спасению, испугался, что сейчас его отсюда развернут и больше близко не подпустят. Он медленно выдохнул, гася отчаяние, и, не задумываясь, привычно сплел пальцы особенным образом – как научили в ордене, как всегда делал для обретения равновесия в острый момент.
Смотритель скользнул по нему еще раз внимательным взглядом, по-новому понял про неровно отхваченные под затылком волосы, махнул рукой: оставайся.
- Из этих, что ли? Ну, не знаю, что тебе здесь делать, а остаться можешь, если хочешь. Помогать будешь на старом маяке. Там, правда, вся работа ночью, а вы же дневные птицы. Ну, и не доверил бы я ночью маяк никому. Значит, дневная работа вся твоя будет, я отдохну. Пойдем в дом. Покажу все. Давай, сегодня селись, завтра приступишь.
Цезарь так и не понял, что смотрителю известно про орден – раз уж он понимает про волосы, про пальцы, про то, что орденские предпочитают спать ночью. Спрашивать долго не решался, вроде как пока не названо – то и нет ничего, «из этих» ничего не значит, а спросить самому – подтвердить то, о чем говорить не принято.
Но место в доме смотритель ему нашел: и кровать, и сундук, и место за широким столом из толстых крашеных досок. Цезарь вымылся из бочки с нагретой солнцем водой, постирал одежду, развесил на веревке, уснул в тени маячной башни, завернувшись в одеяло. Вечером смотритель позвал его ужинать.
- Можно мне с вами наверх подняться? – спросил Цезарь, подбирая подливку хлебным мякишем. Перед этим он рассмешил смотрителя рассказом о том, как уснул, обнимая ящик с линзой, и как свет маяка ему явился во сне. Теперь надеялся, что этим рассказом удалось подкупить хозяина, что можно рассчитывать на его гостеприимство и уступчивость.
- Давай уж на ты. Меня Даном зови. Нам тут вдвоем, выходит, оставаться, когда все уедут и когда зимой тут хлестать до небес будет. Так что – я Дан, ты?
- Цезарь, - сказал Цезарь.
- Вот тоже хорошее имя. Наверх, значит. Ну, пора, пойдем, пожалуй. Сто тридцать семь ступеней – как тебе?
- Ого. Ну, я вижу, что высоко… Сто тридцать семь, значит. Ну, значит, сто тридцать семь.
- Ладно, значит, поможешь мне масло наверх поднять. Вдвоем больше отнесем за раз. А то мне всю ночь туда-сюда по лестнице, чтобы лампу питать.
Поднимаясь по крутой чугунной лестнице, обвивавшей колонну внутри маячной башни, с ведерками масла, Цезарь отфыркивался и тяжело дышал, с непривычки подолгу стоял на площадках. Но честно предложил:
- Я могу и ночью помогать.
- Ты спать будешь, - махнул рукой смотритель Дан. - Завтра уже покажу тебе, что днем делать, там есть чем заняться: и механизм вращательный смазать, и грузы проверить на нем. Я тебе все покажу. А пока справлюсь со всем. Мне не привыкать.
- Вот, насчет спать… - замялся Цезарь. – А можно мне там, наверху спать? В фонаре? Там ведь света много, а я темноты… боюсь.
Смотритель Дан прищурился, хмыкнул, но не стал предлагать зажечь на ночь лампу у кровати. Покачал головой:
- Во-первых, там и лечь негде. Ни в фонаре, ни в вахтенной комнате. Ни кровати, ни лавки. Инструкция. Не положено. Не дай бог уснуть на вахте – понимаешь почему?
Цезарь кивнул.
- Вот. Отсюда и во-вторых. Ты там сопеть сладко будешь, меня в сон вгонять. Мне же труднее будет вахту нести. Не подумал об этом?
Цезарь и в самом деле об этом не подумал. Сожаление, и неловкость, а из-под них разочарование и, после надежды – острее, горечь и страх завязались в нем и отразились на лице.
- Ладно, - сказал смотритель Дан, - вижу, что тебе в край надо. Не похоже, чтобы ты так уж сладко сопел. Говоришь, маяк тебя сам позвал? Ну, кто я такой, чтобы с ним спорить. Значит, будешь спать наверху.
- Я днем все переделаю, тебе и не останется ничего.
- Так не бывает, чтобы ничего не осталось. Эта работа такая: сколько ни делай, всю не сделаешь. И завтра – с самого начала начинай. Невозможно раз и навсегда заправить резервуары маслом, вычистить стекла, подрезать фитиль… Невозможно раскрутить лампу, чтобы сама собой вертелась и не останавливалась. Невозможно раз и навсегда осветить море, понимаешь? Темнота – она сама собой наступает. А свет приходится делать каждый час, каждую минуту – вручную. И темнота победит, стоит только зазеваться. Понимаешь, о чем я.
Цезарь кивнул, сам не зная с уверенностью, с чем он соглашается, о чем его спрашивает смотритель Дан: о своей трудной еженощной работе или о его, Цезаря, нерассказанной, но, кажется, понятной смотрителю истории.
- Вот поэтому не стоит все дела днем делать. Пока ночью есть работа – непрерывная, считай, повторяющаяся постоянно: вверх-вниз по лестнице – мне и уснуть некогда. А будет минута для отдыха, расслаблюсь… нет уж, и думать не хочу. Здесь маяк не зря поставили, нужен он здесь очень.
- Я понял, - сказал Цезарь. Все не буду делать, только то, что ты скажешь. Мне только нужно остаться здесь, непрепенно. Мне надо…
- Не хочешь – не говори. Да и не время сейчас. Вот уходить будешь – тогда и расскажешь все. Все, что захочешь.
- Не уйду я, - наклонил голову Цезарь.
Смотритель Дан пожал плечами.
- Пока не захочешь – не уйдешь. Я-то тебя не гоню. А вот как ты сам… Это еще видно будет. А сейчас давай вниз за подушкой – нечего тут торчать, у меня дел полно. Вон на той стороне ложись и спи, а завтра я тебе все покажу, и механизм, и огород, и кухню. Давай, шевелись, сколько той ночи…
И Цезарь спал в ту ночь, как давно не спал – беззаботно, как будто среди братьев, и как будто в мире, как в фонаре маяка, сияющем над ним и вокруг него, есть только свет. Только яркий, яростный, нежный свет.

________
Кто сказал, что ты не вернешься? от mareicheva
Хэппи бёздей, Ананас_раз!

Link | Leave a comment {3} |

txt_me

техническое

Aug. 2nd, 2018 | 09:22 pm
posted by: ananas_raz in txt_me

Дорогие участники блица! Лора просит отодвинуть дедлайн до утра. Если кто-то из вас хочет дописать свой текст до романа, или написать ещё три, или просто отшлифовать свою историю до блеска, то у вас есть на это целая августовская магическая писательская ночь. Выкладываем в 9.00 по иерусалимскому времени. Удачи!
(картинка из сети)

Link | Leave a comment {13} |

txt_me

Жарким августом...

Aug. 2nd, 2018 | 06:43 pm
posted by: mareicheva in txt_me


Отсюда все дворы как на ладони.

Этот, например: маленький, заваленный наполовину всяким хламом, но сейчас, когда всюду зелень и листья, даже уютный.

Кусты почти скрывают домик: серая, почти плоская, крыша, синие ставни, крашеное крылечко. Окна в позапрошлом году заменили на пластиковые, теперь они настойчиво требуют покрасить и стены.

Хозяин не спешит. Вечерами он сидит на крыльце, курит и пьет пиво. Иногда к нему прибегает дворняга — лохматая, бородатая и глупая. Он достает видавшую виды эмалированную миску, выливает в нее вторую банку с пивом и дворняга, шумно фыркая, лакает.

В прошлом году на крыльцо то и дело выбегала хозяйка — грузная, в цветастом платье, или халате, - и принималась кричать: сам пьешь, еще и пса спаиваешь. В этом ее не видно. Пивом собаку хозяин поит реже, хотя она исправно прибегает и виляет хвостом: не поделишься? Гладит, треплет по мохнатой голове, иногда плещет в миску чуть-чуть, но чаще просто гладит.

Он и сам пива пьет уже не столько. А курит много, раньше меньше курил.

Следующий двор — уже настоящий сад: четыре яблони, качели и столик с двумя скамейками: иногда здешние жильцы тут ужинают. Ужинали. Год назад прямо за ними — там раньше был пустырь: трава, кусты и борщевик в человеческий рост, - начали строить новые дома — хорошенькие, чистые, в два этажа, с огромными окнами и балконами, на которых тоже можно ужинать, пить чай или пиво.

Их еще даже не достроили до конца, но в той половине, которую закончили, кто-то уже ночевал, отмывал новое жилье, вешал занавески. И на балконах толпились — курили, устраивались поудобнее, расставляли столики и крепили к перилам цветочные ящики.

Домики потускнели и съежились, но еще жили. А вот сзади все уже рушилось.

Старая пятиэтажка, которая долгие годы высилась над всеми этими домами-садами-сараями лишилась дальней стены, бесстыдно выставив наружу все оголенные перегородки, остатки обоев, пола, даже какую-то оставшуюся мебель. Постепенно, кусочек за кусочком, она теряла и их. Целыми днями шумело, грохотало, сыпалось и рушилось.

А ее стена пока еще держалась. Даже трещин не было. И Мара держалась — что еще оставалось делать?

Голова у нее была огромная и круглая. Прическа — гладкая: короткие волосы, челочка. Никаких отдельных прядей, будто шапку надела. Тело маленькое: платье-треугольник, из-под него виднелись ножки в полосатых чулках и смешных ботинках.

И руки смешные. Мара раскинула их, словно стараясь обнять все, что видела. Они были не так велики как лицо, но больше ног. Ладони ей нарисовали серыми, а растопыренные пальцы походили на грибы: тоненькие грибочки с круглыми шляпками. Впрочем, с художников сталось бы именно грибы нарисовать.

- Улыбочка у нее… - покачал головой приятель художников, когда они, гордые и перемазанные, продемонстрировали свою работу.

Мара улыбнулась еще шире. Ей нравилось улыбаться.

- Ага, на все тридцать два… - кивнул парень.

- На все сорок четыре, - поправила его девушка, - сама вырисовывала.

На самом деле зубов было сорок три, художница ошиблась. Но Маре все равно было радостно. Лицо у нее, в отличие от рук было оранжевым, глаза — фиолетовыми, поэтому сначала фиолетовым казалось все вокруг, только потом она научилась различать другие краски. О губах художники долго спорили, наконец, сделали их лиловыми, а по контуру еще и обвели черным.

А зубы были белыми, хотя и мелковаты. Зато много.

- На вашем месте, - покосился приятель в сторону садов и домиков, - я б отсюда валил.

- Ну и вали, - беззаботно отозвалась девушка, - вытаскивая из рюкзака термос и пакет с булочками, - не держим.

- Мне-то что, я на вас кивну… честно, не хотел бы я утром выйти на крылечко, а на меня смотрит такое.

- А то грязная стена лучше была! - пожал плечами парень-художник. Он растянулся на крыше небольшого строения, на которой они с подругой и топтались последние дни, вырисовывая Мару. Девушка села рядом с пластиковым стаканом и булочкой.

- Гад ты, - ласково сказала она критику, - мы старались…

А Мара летела в едва намеченном пятнами и контурами облаков небе, над настоящей крышей, где тусили художники, над покосившимися домиками, садами и всем кварталом. Ей было радостно.

В первый год ее навещали.

Жильцы не ругались, хотя хозяйка из дома где столик в саду и бурчала: «ну и рожа». Но она тут почти и не жила — так, появлялась квартплату забрать. В дом въехала целая команда молодых девушек и парней, похожих на тех, кто рисовал Мару. Они радостно фотографировали ее на телефоны и лезли на крышу, чтобы запечатлеть себя прямо под ее улыбкой. Потом крыша провалилась, фотографировали только снизу.

Дед с пивом улыбался в ответ, иногда — особенно если не выпивал в тот день с собакой, - поднимал банку в ее сторону, словно предлагая тост. Его жена, кажется, вообще не обращала внимания на картину.

Иногда художники пробирались в дом, бродили по этажам и рассуждали, что неплохо бы тут все выкупить, устроить театр и мастерские, а внизу — кафе. Или пивную с крафтовым пивом. Маре очень хотелось развернуться и посмотреть в другую сторону, внутрь дома — но не получалось. Ничего они не выкупили и не устроили — просто перестали появляться, и все.

Приходили другие люди, их Мара не любила. Она боялась, что они разрисуют ей лицо. На небе и облаках уже появились какие-то метки.

Однажды, когда такой человек уже нацеливался баллончиком на ее щеку, она сумела клацнуть зубами. Человек дернулся, завопил и рухнул сквозь полуразваленную крышу на чердак пристройки. Кажется, ничего плохого с ним не случилось: даже спустился вниз сам и по улице пошел, едва прихрамывая.

- Опять кто-то на крышу лазал? - нахмурилась хозяйка, домика с садом, принимая плату у жильцов и поглядывая в сторону заброшенной пятиэтажки, - вы, что ли… Вы это кончайте, там же костей не соберете.

- Не, мы не рисуем, - ответил жилец, заинтересованно разглядывыая Мару, - а эти уже не ходят, у них где-то возле вокзала теперь место… Что у нее с лицом?

- И так-то рожа была — прости господи, а теперь.

На крыльцо вышла молодая рыжеволосая женщина, прищурилась, вгляделась в роспись.

- Отсырела? - неуверенно произнесла она.

Мара сделала усилие и снова расплылась в улыбке. Женщина вздрогнула, пробормотала «показалось».

С того дня Мара усиленно училась держать лицо. В солнечный день она улыбалась широко и открыто, в дождливый ее улыбка становилась меланхоличной. Глазами тоже, как оказалось, можно было двигать — чуть скашивая их в сторону, она видела уже немного больше, чем раньше.

Через месяц она научилась двигать руками. Пальцы-грибы то смыкались вместе, то растопыривались. Как-то ей удалось сделать по-настоящему привественный жест, дед с пивом, похоже, это заметил и помахал в ответ.

- Допился, - вздохнула хозяйка, - совсем спятил.

Ворча, она ушла в дом, а дед подмигнул Маре и уже привычным жестом поднял банку с пивом. Дворняга возмущенно гавкнула.

Во втором домике тем временем окна зажигались все реже. В конце октября жильцы съехали. Соседям — хозяйке и пивному деду, - они сказали что-то вроде «удобства, сами понимаете… ну да, дешево». «Снесут тут все! - вздохнула хозяйка, - строят, строят...» Дед буркнул: «Раньше они меня вынесут!». Собака с ним согласилась.

Рыжеволосая вежливо кивала, а сама то и дело поглядывала на Мару, словно ожидая подвоха. Мара старалась улыбаться как можно безмятежнее и глядела вдаль, туда, где уже готова была площадка для новых домов, а за ними городились один на другой синие блок-контейнеры. И все же не получилось: их глаза — нарисованные фиолетовые и живые, серо-зеленые, словно вода в застоявшихся лужах, - встретились. Женщина поежилась и быстро прекратила разговор. «Поехали! - бросила она спутнику».

Их друзья исчезли еще раньше — в гости приезжали, а жить здесь перестали уже давно. Хозяйка вздохнула и повесила на дверь висячий замок.

Зимой свет зажигали только в домике пивного деда. На улице фонари — а дальше, по левую руку — сплошь темнота. В черном небе пролетали самолеты с яркими огнями — Мара им завидовала и жалела, что художники в ее небе ничего подобного не нарисовали.

Потом пришла весна. А за ней — лето.

Блок-контейнеры, в которых жили люди в касках, переехали на другую сторону дома. Видеть их Мара больше не могла, но знала, что они — там. Дом окружили забором, теперь сюда никто не лез.

В июле обрушили почти половину — а потом работа опять застопорилась. Люди бегали возле дома, что-то обсуждали. Кажется, размышляли: не сохранить ли дом, хотя бы частично.

Приходили к пивному деду. Он упрямо качал головой. Вечером опять выпивал с дворнягой, курил и на Мару не глядел.

К этому времени она научилась разминать не только руки, но и ноги. Очень хотелось перевернуться ногами вниз, попробовать, например, встать, а не летать среди облаков. Но места на стене уже не оставалось.

Однажды она все же попробовала. Нога повисла в воздухе — и в этот миг ее увидел кто-то из строителей. Ногу Мара тут же подобрала, строитель потер лоб и решил, что померещилось. Жара, усталость… Было действительно жарко.

Затишье длилось почти до августа. В начале месяца пригнали еще техники, люди засуетились еще больше, опять кто-то пытался поговорить с пивным дедом — на сей раз тот был невежлив, орал так, что лицо побагровело, а потом выпил с дворнягой целых четыре банки: одну — собаке, три выдул сам.

А дом рушился. Мара вздрагивала, кусала от бессилия губы, не заботясь уже о том, как будет выглядеть картина. От ударов у нее в животе все переворачивалось… хотя, о чем она? У нее живота-то не было, одно платье. Маленькое, треугольное, зеленое в оранжевую, под цвет лица, крапинку.

И вот уже лишь одна стена, да и та не целиком, высится над руинами. И трещина — пока еще тонкая, но уже уверенная, наглая, тянется к Маре, желая перерезать ее надвое, разорвать надвое, разломить и саму Мару, и нарисованное небо, и весь ее мир.

Когда трещина добежит до огромной оранжевой головы, наступит боль. Когда она вопьется в глаза, Мара ослепнет. И не увидит ни новых домов, ни старых садов.

Хотелось зажмуриться, но этого делать Мара не научилась. Ей и век-то не нарисовали — просто глаза и ресницы-бревнышки.

Она была готова встретить последний удар — и осыпаться грудой обломков кирпичей и крошек штукатурки, - но внезапно все стихло. Строители засобирались на отдых.

Наступила последняя ночь.

Трещина, чертова трещина, то ли спала, то ли с нетерпением ждала утра, чтобы успеть рвануть вперед, перерезая Мару еще до того, как рухнет стена и погребет их обеих. Мир был все еще жарок, но понемногу остывал. Небо налилось густой синевой, в доме пивного деда сиротливо светилось окошко, затянутое вязаной занавеской. В новых домах окна были наряднее, на балконе курила и смеялась компания людей, чем-то похожих на художников, или прежних обитателей дворика с садиком.

Потом они угомонились. И дед лег спать, и дворняга — летом ее выпускали во двор, - улеглась на половичок и, кажется, дремала.

Завтра ее не станет. Как уже не стало дома. Кусок стены — не в счет.

Мара смотрела в темноту и думала — останется ли все это? Может и их не будет?

Может, они есть пока она смотрит на них своими нарисованными глазами, а как только уйдет — уйдут и они?

Но исчезли же люди из дома с садиком, и хозяйка пивного деда, и борщевик, и пустырь. А она здесь, она есть…

«Это ненадолго!» - ядовито шепнула трещина. Она все же не спала.

Мыслей было много, они путались и даже в такой большой голове, как у Мары, им было тесно. Но откуда-то изнутри — да не было у нее никакого «внутри»! Она же плоская, как всякая картинка! - поднималось злое и нестерпимо яркое, то, что невозможно нарисовать, даже если делать это много старательнее, чем сделали художники, зачем-то придумавшие Мару и оставившие ее здесь. То, что родилось сейчас в ее голове, платье, заменявшем туловище, в ее глазах и руках-грибах, густело, плотнело и, наконец, родилось, вырвалось наружу из нарисованного рта с сорока тремя зубами. Рот Мары, уже не растянутый в улыбке, а округленный, распахнутый на полстены, исторг всего три слова… Мара не думала, что ей удастся заговорить, она и не пыталась ни разу, но оно получилось с первой же попытки.

Мара закричала:

- Я не хочу!

...Дворняга вздрогнула, подскочила и разразилась оглушительным лаем. Зажегся свет, дед что-то проворчал, открывая дверь. Собака, поджав хвост, рванула внутрь. Еще с минуту свет горел, потом опять настали темнота и тишина.

Трещина рванула вперед, но опоздала.

Руки свободны. Мара раскинула их, словно хотела обнять весь мир.

Ноги тоже. Оказалось, переворачиваться необязательно — лететь можно и в настоящем небе, не только в нарисованном. Платье трепетало, словно лист на ветру. Мара боялась, что ноги оторвутся, но они хорошо держались под платьем-треугольником. Прическа немного растрепалась и уже не смотрелась ровной шапочкой.

Мара поднялась так высоко, как могла и парила над городом. Она увидела, наконец, то, что было за домом, и за другими домами, и за деревьями. Город оказался куда больше, чем она думала, он светился множеством огней, а в небе — намного выше Мары, она и не думала, что небо такое большое, - ковыляла ущербная, но еще довольно упитанная луна.

Мара не знала, получится ли у нее встать на ноги — вдруг голова перевесит? Или платье не выдержит тяжести, сомнется? Но все прекрасно получилось, Мара твердо стояла на крохотных ножках, вертела головой и смеялась.

Пальцы у нее и правда оказались грибами, но сгибались и действовали нормально. Ботинки не жали — она сама удивилась, почему вдруг обувь может жать? Потом вспомнила, что у нее-то обувь и нога — единое целое, жать нечему, это она у людей набралась. И захохотала уже в голос.

Тут завизжала какая-то женщина — Мару угораздило опуститься как раз напротив ночного бара, откуда вышла пара. Поспешно отступив, она прислонилась к стенке, притворившись рисунком.

- Ты что? - рванул к женщине (это оказалась совсем молодая девушка) спутник? Он посветил в сторону Мары телефоном и заржал.

- Кажется, - сказал он девушке, - тебе больше не наливать…

Девушка уже и сама смеялась.

- Когда нарисовать-то успели? - спросила она, - вроде не было, когда сюда шли.

- Было! - твердо сказал молодой человек.

- Не было, - заспорила девушка, - я б заметила!

- Точно было! - стоял парень на своем, - на этом самом месте и было. Я еще сказал — оба на… ну и рожа.

- Нет! Рядом с таким я б селфи сделала.

- Да ну его… весь город черт-те чем нарисовали.

- Сейчас не выйдет, - с досадой сказала девушка, - темно… Эх.

- Щелкнешься дня через два, - пожал парень плечами, - никуда эта страхолюдина не денется.

Ему удалось ее все-таки утащить, Мара слышала, как он вызывает такси. Ей было и смешно и досадно — слышать про рожу доводилось не впервые, но именно сейчас она вдруг почувствовала обиду. В конце концов, и хуже рисуют. А у нее улыбка на сорок три зуба… Разве это плохо?

Летать больше не хотелось, Мара просто шла по ночным улицам. Раза два она чуть не испугала прохожих, но вовремя прислонялась к стене. Потом сообразила, что если поворачиваться к людям боком, они ее не увидят: боков-то у нее нет.

Утро застало ее возле подходящего дома, с закрытым двором и глухими стенами. Наверное, можно было притвориться рисунком, но Маре было боязно: вдруг опять на стене застрянет. Хотела было растянуться на асфальте, но впечататься в него было еще страшнее, чем в стену. Мара представила у себя на лице, или платье, лужу, в которой будут купаться голуби, или то, как по ней пройдутся люди, провезут помойный бак… тут она заметила дверь в подвал — запертую, разумеется, но с хорошей щелью у порога.

Труднее всего было протиснуть голову — хотя и плоская, она оказалась слишком широкой. Мара вспомнила, как люди в саду ели блины, складывая их вчетверо. Немного попыхтев, ей удалось сложить голову, а дальше пошло легче. Вскоре она уже оказалась во влажной и душной тьме подвала, где ее отдыху ничто не угрожало. На всякий случай она забилась в самый дальний — и сухой! - угол. Вдруг да подвал все же отопрут.

Гулять и летать удавалось только по ночам, но если хотелось все же полюбоваться голубым небом и солнцем, Мара устраивалась где-нибудь повыше, там, где кусок стены служил ей фоном. Иногда люди заставали ее врасплох, успевали разглядеть, фотографировались, смеялись. Она покорно изображала рисунок.

Встретила она как-то и ту девушку из бара. Девушка была опять не одна и, завидев Мару, громко завопила:

- И здесь ее нарисовали.

- Я ж тебе говорил! - авторитетно заявил парень, - мы ее видели здесь!

- А я тебе говорю, - вскипела девушка, - не здесь… Помнишь, мы допоздна засиделись… где ж мы были-то?

- Сама не помнишь! - хохотнул ее спутник.

- Во всяком случае, - огрызнулась она, - тут нет ни одной пивной. А мы тогда нагрузились знатно.

- Потому и путаешь, - стоял парень на своем, - нет там ничего! Здесь мы ее видели, по дороге!

- Мы ж из центра тогда ехали. Римас подвозил… Ничего по дороге не было.

Мара с ужасом поняла, что чуть не состроила гримасу. Парочка ей не нравилась. Спорили они долго, ни на чем не сошлись, но девушка все же сделала селфи с Марой.

- Теперь уже не спутаю, - сказала она, - и ты, надеюсь, тоже.

- Рожа у нее… - вздохнул парень, - пошли!

Должно быть, какие-то слухи по городу пошли. Мара теперь старалась вообще не попадаться людям. Получалось не всегда. Похоже, на нее шла охота.

- Вот! Точно она! - кричал кто-нибудь, застав ее врасплох, - рожа рыжая, руки серые, пальцы с грибами… зубищи эти. Точно.

Приятели и приятельницы окружали крикуна, доставали телефоны, сравнивали Мару с фотографиями и спорили, спорили.

- У вокзала она была! Вот, видишь — это точно там.

- И что, замазали, что ли, уже?

- Там ремонт — могли и замазать.

- А в центре? Там двор уже отремонтирован…

- Ага, а на свежей стенке — такая красота… Замазали, конечно.

На одних фотографиях Мара сидела, на других — стояла, или висела в воздухе, болтая ногами. Менялось и ее лицо. Закрывать глаза она так и не научилась, веки не отросли, но зато, оказалось, что глаза могут путешествовать по лицу, съезжать на его край, скашиваться, меняя этим настроение рисунка, делая его то смешным, то зловещим.

Вспоминали и родную стенку Мары - «ой, там вообще редкое угребище было… снесли — и хорошо». После этого Мара вдруг поняла, что ее рот выворачивается углами вниз, а не вверх, как обычно, а глаза предательски чешутся. Назло людям, в эту ночь она попалась нарочно раз десять на глаза подвыпившим студентам, корча при этом рожи погнуснее.

В некоторых местах Мара появлялась по несколько раз. Ее фотографировали, а через приводили приятелей и недоуменно таращились на пустую — или изрисованную, но без всякой Мары, - стенку. И добро б она была чистая, но ведь лет двадцать уже не красили. Вчера было — сегодня нет.

Мара обычно стояла рядом, держась к людям боком. Ей было смешно — а все равно немного противно.

Охотились молодые. Как они о ней узнают, Мара так и не поняла, но как-то они умели показывать друг другу фотографии. Те, кто постарше либо ругались — запакостили город! - либо просто внимания не обращали.

День пролетал за днем, близилась осень, молодых людей в городе становилось все больше, а Мару эта забава почти перестала развлекать. Но держаться одной тоже было тоскливо. Она поняла, что соскучилась по прежней, рисуночной, жизни, когда внимания на нее обращали мало, а она парила себе в нарисованных облаках и разглядывала жизнь внизу.

Еще лучше было в первый год, когда ее краски еще не поблекли, а художник с художницей — Мара знала, что люди называют нечто похожее «родителями», - приходили на крышу, ели бутерброды и мечтали устроить в ее доме что-нибудь интересное.

Однажды они встретились.

Если б у нее было сердце, оно бы заколотилось. Если б у нее была кровь, она прилила бы к щекам. Если б у нее были уши, они бы предательски запылали.

Ничего этого у Мары не было, поэтому она просто попыталась придать лицу то, почти забытое, выражение — радостная улыбка, счастье от полета. Она даже полетела — приняла ту самую позу, которую нарисовали ей когда-то родители. И раскрытые миру объятья.

По переулку шли художник с художницей — совсем не изменившиеся, юные, красивые. Рядом шагал тот самый критик, смеявшийся над ней еще в день появления на свет.

- Ну что, - сказал критик, - скажете, - не ваши фокусы?

- Что?

Первой к Маре подошла художница. Внимательно осмотрела, покачала головой.

- Ни фига себе…

- Ваша ведь работа. Я эту ухмылочку никогда не забуду.

- Конечно, наша, - покладисто согласился художник, - чья ж еще! Вот прямо из Италии и рисовали!

- Скажешь, срисовал кто? - усомнился критик.

- Мы вернулись позавчера, - пожала плечами художница, - город из-за этой страхолюды уже почти месяц на ушах. Конечно, это мы.

- Вы не говорили, что уезжали… - смешался критик.

- Мы нарочно. Договорились — никакого фейсбука, ничего такого.

«Страхолюды?»

Мара не поверила. Наверное, это не художница сказала.

А художник внимательно ее осматривал. Даже зубы пересчитал.

- Сорок три! - победно провозгласил он, - Инга, ты сколько рисовала?

- Сорок четыре.

- Ну что… срисовали хорошо, но с зубами просчитались.

«Сорок три! Их у меня сорок три!»

- Ну вот… Ее там ленивый не фотографировал… Скопировали. Не мы это.

- Тут одного деятеля посадили недавно, - предупредил критик, - тысяч на сто попал, не меньше. Ущерб городу насчитали.

- Это не мы! - раздраженно повторила Инга, - сколько можно то… идем отсюда. Даже стены изрисовать без плагиата не могут, креативщики…

- Ты первая начала.

- Я на помойке ее, считай, рисовала. Дом под снос. Идем скорее, - взмолилась Инга, - черт дернул нас тогда…

- А я предупреждал!.. Ой, у нее что, грибы вместо пальцев?

- Конечно, грибы, - устало ответила Инга, - она ж упоротая. Идемте! Мне эта рожа сниться будет.

- Красавица она у нас! - гордо провозгласила художница.

Она разложила на крыше еду, налила из термоса кофе в пластиковый стаканчик и с явным удовольствием созерцала творение своих рук.

Художник лежал на крыше, разглядывая облака. Приятель крутил пальцем у виска.

- Побьют вас местные, ох побьют! - пророчил он.

- Руки коротки, - фыркнула Инга.

А Мара летела и радовалась. Фиолетовые краски мира понемногу сменялись разноцветьем.

...Художники ушли, а она все еще стояла у стены, вжимаясь в нее и рискуя вновь въесться в краску, превратиться в рисунок и больше уже никогда не оторваться.

Может, лучше так и сделать?

Может ее и не закрасят. В конце концов, есть ведь в городе графитти. Людям нравится.

«Я — страхолюдина», - напомнила себе Мара.

Пусть закрашивают. Все равно.

Она уже готова была остаться навсегда, но поняла, что если это и делать, то не здесь. Не в этом переулке.

Ей захотелось домой.

Дома не было.

Мара, конечно, знала, что сбежала в последний день перед тем, как снесли последний кусок стены, но все равно растерялась.

Забор не убрали. Расчистили место и копали котлован. А на заборе уже красовалась картинка будущего дома — такого, как те, что выросли на бывшем пустыре. Даже красивее.

Страхолюдине на стене такого дома места не было.

«Надо было остаться», - подумала Мара, - пусть бы…

Вспомнилось змеиное шипение трещины: «Это ненадолго». И ведь права оказалась.

Можно было впечататься в забор. Может и не закрасят — скорей всего, не закрасят. Но ведь уберут его когда-нибудь, вот и конец придет.

Или дождаться, пока стены построят? Тогда точно постараются избавиться от этого свинства.

Еще можно прислониться к стене запертого дома… Мара покосилась в его сторону и заметила, что рамы выломаны. Похоже, тот дом все же снесут.

Ну да, той хозяйке он был не нужен. Это пивной дед сказал, что раньше его вынесут…

Мара вздрогнула. Дед стоял прямо напротив нее и внимательно разглядывал. Он был трезв. Да и выпил бы — рядом с ним была собака, которая тоже внимательно смотрела на Мару, принюхивалась и явно не знала, что делать: то ли облаять, то ли хвостом замахать.

«Боком! Надо повернуться боком!» - напомнила себе Мара, но так и продолжала стоять перед дедом, глупо — сейчас это и правда было глупо! - улыбаясь на все сорок три зуба.

- Проходи в дом, - предложил дед, - сейчас чаю попьем.

Внутри человеческого жилища ей еще бывать не доводилось.

Внутри дом был куда чище и аккуратнее, чем снаружи. Крохотный — одна из комнат совмещена с кухней, во второй через приоткрытую дверь была видна кровать. На столике в уголке Мара увидела фотографию женщины, в которой с трудом узнала пропавшую еще зимой хозяйку. На фото женщина была куда моложе. Она же смотрела с другой фотографии, на стене — там хозяйка была снята вместе с молодым пивным дедом.

- Вот так, - тихо сказал дед… больше полугода уже. Ты как ушла-то?

Мара хотела рассказать, но рот ей не повиновался.

- Жена сразу догадалась, что с тобой непросто, - усмехнулся дед. Говорить умеешь?

- Уме-е-ею… - с трудом выдала Мара и обрадовалась: правда умеет!

- Это хорошо… А чай пьешь? Или супчику, может?

Есть Маре еще не доводилось. Однажды она хотела попробовать, когда ночевала в запертом магазине, но постеснялась. Что воровать нехорошо, она еще на стенке узнала — люди все время ругались на тех, кто ворует.

- Ну что, - спросил дед, - попробуешь чаю? С сахаром?

- Пи-иво… - вспомнила Мара слово. Дед покачал головой.

- Не надо тебе. Да и мне не стоит.

- Гав!

- Тебе тоже! - бросил он собаке, - ты, красавица, как? Решила? Ой… ну и руки у тебя!

«Я — упоротая», - хотела объяснить Мара, но вместо этого только кивнула .

- Чашку-то сможешь взять?

- Да-а…

- Ну вот и хорошо, - обрадовался дед, - давай, налью тебе.

Он налил коричневую, до черноты, жидкость в желтую чашку со слоником, разбавил кипятком и щедро бухнул сахара.

- Три ложки, - сосчитал дед, - меньше и пить не стоит.

Мара осторожно взяла чашку грибами-пальцами и поднесла к лицу. Запахло прелыми травами.

- Давай, пей… а вот, конфеты еще есть. Любишь конфеты?

Подражая деду, Мара развернула конфету и, помедлив, открыла рот.

«Куда она попадет? Через затылок вывалится?»

Она почувствовала во рту вкус… Сладкое. Это назвается сладкое, - поняла Мара. То, что любят люди.

Конфета таяла на языке… но у Мары не было языка!

В желудке заурчало… в каком желудке?

- Понравилось? - расплылся в улыбке дед, - вот и хорошо. И чайку глотни, глотни…

От чая стало тепло… внутри? Мара с удивлением поняла, что по телу — оно теперь у нее было! - разливается на удивление приятное чувство. Она посмотрела на ноги — они, похоже выросли. Она покачала головой — кажется, та была не так велика. Пальцы все еще походили на грибы, но теперь это явно были пальцы — сами тонкие, а кончики расширены, словно шляпки.

Мара вздохнула и вдруг зажмурилась — веки у нее теперь тоже были, - пытаясь прогнать слезу, уже катившуюся по щеке. Она всхлипнула, а затем расхохоталась, поняв внезапно, что ее рот не опускается уголками вниз, а просто кривится в плаче, как и у всех на свете.

Темы:

У неё ладони серые и грибы вместо пальцев от sap




И вот оно наконец-то выросло, и что теперь с ним делать silver_mew

Link | Leave a comment {14} |

txt_me

***

Aug. 2nd, 2018 | 05:38 pm
posted by: varjanis in txt_me

     ***
     По закону подлости, как только отвлечёшься на звонок в дверь и пойдёшь открывать, за спиной у себя наверняка услышишь характерное шшшшш растекающегося по плите кофе.
    - Чёрт, ну вот опять, - Мариса оставляет дверь открытой и бежит на кухню, надеясь ещё что-то спасти. Тщетно, придётся ставить по новой.
***Collapse )


_____________________________
Сыграли темы: "Когда надоедает ходить по одной и той же улице, я срезаю путь через проходной параллельный мир" от chingizid и "Мы тогда еще не вернулись, а потом вообще не вернулись" от kattrend.

Очевидно, to be continued.

Link | Leave a comment {13} |