?

Log in

No account? Create an account

txt_me

БЛИЦ-43

Oct. 18th, 2018 | 12:46 am
posted by: tosainu in txt_me

Этим постом мы начинаем игру.

Под этим постом мы пишем темы, заявляя своё участие в игре.
Темы могут задавать только участники сообщества, читатели этим правом не обладают, но могут комментировать тексты.
Игра начинается прямо сейчас, а заканчивается в субботу, точнее, в 01:00 пополуночи по владивостокскому времени, с субботы на воскресенье.

Нас мало, но мы прорвемся, а они не пройдут.

Если кто будет не успевать выложить текст в час Х, предупредите ведущего, то есть меня. Если кто будет не мочь написать текст совсем, предупредите ведущего как можно раньше, чтобы он успел написать еще один текст, за выбывшего из игры участника.

В текстах не забываем указывать сыгравшую (сыгравшие) тему/ы.

Кажется, это всё, о чём должен предупредить и напомнить ведущий. Хорошей нам всем игры! Go!

Link | Leave a comment {9} |

txt_me

Блиц-42. Закрытие.

Sep. 15th, 2018 | 11:53 am
posted by: sap in txt_me

Ура! Есть игра.
Блиц получился легкий и веселый. Тексты очень нехарактерные и при этом совсем обычные для авторов. Даже Кэти написала и свой и не очень свой текст одновременно. Не знаю, как это объяснить, просто читайте.
Всем спасибо за игру, рассказывайте, как вам писалось, делитесь впечатлениями от игры.

Link | Leave a comment {16} |

txt_me

ДОРОГА (часть 1).

Sep. 15th, 2018 | 06:04 pm
posted by: tosainu in txt_me

Чтобы не задерживать игру, выкладываю первую часть истории. Как показала практика, такие пополамные рассказы вполне дописывабельны! Извините. Боливар стал медленный и задумчивый.
________________________________
- Я хочу понять, в чем там дело и как это работает, - сказала Анна, - обвешаюсь крестами вся и поеду, а вы как хотите.

Все хотели понять, как именно оно работает, но идея обвешаться крестами пришла к Анне, поэтому она сразу набрала инерцию и выглядела в этой истории
самой решительной, от начала и до конца.

- Так если крестами, то, наверное, ничего и не будет, - возразил Соник, - но я сливаюсь, сразу говорю. Растаскивайте без меня эгрегор великий и ужасный. На сувениры. Я не любитель.
- Ваше право, Соник, - сказала Анна, - но про кресты вы правильно сказали, с ними, наверное, ничего и не будет.
- Про сувениры я тоже правильно сказал. Или вы думаете, что вернетесь с пустыми руками?

Анна отвернулась от Соника и посмотрела на Владыча.

- Вы как?
- Не знаю. Наверное, за то, чтоб съездить, но пока не на 100 процентов уверен.
- Я не поеду, - сказал Жмых, - и вам, Анна, очень не советую.

Соник через стол протянул Жмыху ладонь, и Жмых машинально ответил рукопожатием.

- Правильно, - сказал Соник, - уважаю.
- Неправильно, - сказала Анна, - но тоже уважаю, конечно. Колхоз дело такое, ненавижу, когда подневольные все дело портят.
- Я поеду, - сказал Захаров, - но технические детали надо обсудить.
- Мы тоже поедем, - сказали мы, - хотя жаль, конечно, что дополнительных крестов нельзя. С ними уютнее.

Технические детали в черновом варианте выглядели так: едем в машинах по двое, с включенными видеорегистраторами, интервал между машинами пятьсот метров, скорость 40 км/ч. Если замечаем что-то необычное, водитель сбавляет скорость, но не останавливается, а пассажир делает съёмку зеркалкой – понятно, что не на фотоконкурс, а документирования процесса ради. Ни о какой длинной выдержке речи быть не может, поэтому просто задираем iso и щелкаем как Бог на душу положит. Может, потом удастся что-нибудь вытянуть.

Выезжать решили в два часа ночи.

- Анна, так а кто с кем едет, - спросили мы, - нас же нечетное число получается. Ну вот мы – это раз. Допустим, вы с Захаровым, два. Владыч один, что ли, поедет? Или к вам третьим?
- Я пока еще вообще не решил, ехать или нет, - сказал Владыч, - немножко детские игры какие-то, честное слово.
- Тогда тем более, - сказала Анна, - вам что, кодекс Бусидо не позволяет в пирамидки с нами сыграть?

В «Синем Аре» повисла нехорошая, какая-то немного стыдная тишина.

- Анна, почему вы сказали «пирамидки»? – спросил Жмых.
- А что не так с пирамидками?

Анна даже руками развела от изумления. Владыч тёр переносицу. Все молчали.

- Что не так с пирамидками?! – повторила Анна и, кажется, догадалась: - а, вы в этом смысле. Так их уже сто лет не ставят, сейчас другие фигуры в моде.
- Кодекс Бусидо диктует мне поехать вместе с вами, а то вы точно как дети малые, - сказал Владыч, - насочиняете себе с три короба, потом пять лет будете спать с включеным светом, Захаров забухает, вы спятите, а я виноватым себя буду чувствовать.
- Кого бы еще позвать, может, - сказали мы, - двух человек.
- Да нет, не надо, - возразила Анна, - хватит нас пятерых, а то точно подумают, что в «Синем Аре» все чеканутые, пусть лучше думают, что психов меньше половины.
- Респектабельное заведение, - хмыкнул Жмых.

Ночную экспедицию по дороге, ведущей из Овчарова до федеральной трассы, решили организовать по совокупности четырех случаев, произошедших либо с кем-то из нас, либо с кем-то из нашего ближнего круга. Кое-что мы уже разузнали. Точнее, не мы. Один наш друг, дайвер Женя, возвращаясь от нас домой после полуночи, однажды случайно подвез до перекрестка призрака, который очутится на заднем сиденье его Тойоты Probox на полном ходу, а гоняет Женя не приведи Господь; призрак покинул машину ровно тем же способом, как и сел в нее, а Женя с той поры старается уезжать от нас не позднее 12 часов вечера, но даже это не помогло. Однажды, это было в июле – 29 градусов жары по ночам, духотища и тропики – за два километра до выезда на трассу у него внезапно замерзло лобовое стекло.

- Натурально, иней, я ногтем поковырял, - рассказывал наш приятель, - я похож на ненормального?

Именно он в конце концов принялся искать информацию о нашей дороге, альтернатива которой хоть и существует, но довольно глупая: или 12 километров неплохого асфальта, или 14 - по гравийке, по грунтовке, с речкой вброд – это если ехать через Давидовку и выезжать на трассу из поселка Западный.

И Женя кое-что нашел.

Например, то, что на расстоянии примерно полутора-двух километров от съезда с федералки, по обе стороны от дороги, вдоль обочин, имеются безымянные человеческие захоронения, датированные началом 90-х и абсолютно никак не отмеченные ни на одной карте местности. Как рассказал Жене большой милицейский чин из краевого управления, жертв бандитских разборок свозили сюда пачками и прикапывали на метровой глубине, не опасаясь никаких случайных свидетелей. Южнорусское Овчарово на ту пору казалось из Владивостока настоящим медвежьим углом, да и до сих пор кажется таковым, но тогда, года до 98-го, редкий горожанин мог представить себе, что по этой дороге могут ездить машины. Они и не ездили.

- Так это же настоящее кладбище пропавших без вести, - сказала Анна, когда мы принесли на хвосте сведения из краевого УВД, - а городские там грибы собирают!
- Да нет, не там, - возразил Жмых, - ближе к деревне.
- Ну а насколько ближе-то? Если этот мент сказал, что мертвецов там сотни, ближе к тысяче, и все вдоль дороги прикопаны?

Мы тогда еще, помнится, приумолкли; было понятно, что каждый из нас делит девятьсот мертвецов на два и раскладывает их цугом вдоль обеих обочин, поровну слева и справа, и чтобы расстояние между головой предыдущего и ногами последующего было хотя бы в метр, но на самом деле оно наверняка больше, не по линейке же их прятали в землю, - и у нас получилось, что кладбище пропавших без вести тянется три километра минимум.

- Самое стремное место, конечно, это где щит Подснежника, - сказал Жмых.

Вот уж точно. Едешь-едешь, и вдруг белый свет сбоку от дороги, посреди леса. Думаешь каждый раз: да ебаный же ты случай. И давишь на газ.
Этот свет образуется от прожектора, приделанного к громадному щиту с надписью «СНТ «ПОДСНЕЖНИК». Никакого сворота к щиту нету, просто поляна, просто освещенный прожектором щит с пугающим в этом антураже словом, а антураж – толстый лес позади щита, справа от него и слева тоже; где СНТ «Подснежник», спрашивается? – где-то здесь. Никто про такое дачное товарищество ничего не слышал, нет его, только щит и прожектор, и желание свалить из белого светового круга как можно скорее, и ехать, вздрагивая спиной, пока свет не исчезнет из зеркал и не прекратит дуть вам в затылок.
Что мы хотели узнать еще? что хотели увидеть, затеяв ту дурацкую ночную поездку по дороге, с обеих сторон удобренной беспокойными мертвецами?
В первый раз мы съездили впустую, если не считать того, что машина, за рулем которой находилась Анна (а пассажиром, с камерой наперевес, ехал Захаров), на скорости не 40, а всего 20 километров в час сбила человека.

Когда подъехали мы – мы двигались следом и никаких пятисот метров между нами не было, мы постоянно видели впредиидущую машину – Анна и Захаров уже растерянно бродили поперек дороги, туда-сюда, вдоль переднего абсолютно целого бампера, хотя, как уверяла Анна, удар был сильный – человек выскочил буквально под колеса – и никого больше не было, ни под капотом, ни в стороне, ни на обочине, ни за ней: мы обшарили фонариками все окрестности в радиусе десяти метров, а дальше искать не было ни смысла, ни удовольствия. А потом со стороны большой трассы осветилось небо, свет упал на дорогу впереди света наших фар и тоже ничего для нас не обнаружил, и через минуту рядом с нами остановился Лендкрузер нашего скептичного Владыча, который уехал вперед, достиг перекрестка и вернулся назад, никого не встретив и ничего необычного не заметив.

- Вот, - сказала Анна, - человека сбила, а его нет нигде.
- Да ладно, - оторопел Владыч, - Как сбили?! Как так? Где он? Вы с какой скоростью ехали?
- Двадцать кэмэ, Владыч, - сказал Захаров, - и то она оттормозилась. Далеко бы не укатился.
- Ну бампер целый, фары тоже, - сказал Владыч, проведя фонариком перед мордой машины, - вскользь задели, убежал, наверное. Интересно, почему.
- Он упал, - нехотя сказал Захаров, прямо под колеса. Еблысь, и на асфальт.

Владыч присел на корточки, затем встал на колени и посветил под машину.

- Хм, - сказал он, а вы туда заглядывали, под низ?
- Что там?? – хором выдохнули мы.

Оказывается, иногда живой мертвец предпочтительнее по-настоящему мертвого.

- Белка, - сказал Владыч, - вы белку задавили зачем-то, Анна.
- Какая белка, господи, не было никакой белки.

Захаров встал коленями на асфальт и заглянул под днище машины.

- Хм, - сказал он, - странно.

Мы заглядывать не стали, Анна тоже. Захаров сказал, что левым передним колесом белке раздавило голову.
Это было неприятное, но малосущественное происшествие – особенно если не брать в расчет того факта, что и Захаров, и Анна видели, как под колеса машины падает сбитый ими человек.

Следующую экспедицию назначили на ночь с понедельника на вторник, то есть через четыре дня после первой. Она нужна была главным образом потому, что Захаров не успел сфотографировать жертву дтп, а на видеорегистраторе был случайно включен таймер с отложенной съемкой.

(продолжение следует).
__________

Тема, которая подтолкнула к,называется
"Что за странная подсветка у здешних улиц"от varjanis

Link | Leave a comment {20} |

txt_me

Техническая информация

Sep. 15th, 2018 | 08:05 am
posted by: sap in txt_me

Не хватает текста от Лоры, обещан в течение 3 часов. И форс-мажор у isotoma, но часть текста выложена, что, по нашим правилам, является фактическим исполнением "смарт-контракта", а превращение половины текста в текст - это уже на усмотрение игрока.
Так что ждем текст Лоры и закрываем.

UPD: Форс-мажор у isotoma закончился, полный текст в открытом доступе

UPD2: Ура!

Link | Leave a comment {4} |

txt_me

Жизнь чисел

Sep. 15th, 2018 | 05:19 am
posted by: sap in txt_me

На последнем участке тротуар чистый, но дворников не видно, надо мной пролетела ворона.

12 18 -10

Я прохожу через зеленые ворота, мимо меня проезжает рейсовый автобус №76, нос улавливает легкий запах жасмина.

-6 -4 15

Приезжает средний лифт, вместе со мной едет женщина средних лет, на этаже, на котором она выходит, своего лифта ждет высокий мужчина.

14 8 -20

Когда я выглядываю в окно, там проезжает поезд, тень облака пересекает тень здания, большая компания подростков разговаривает перед входом

3 8 11

На закате пасмурно, ветер южный, ветер усиливается

-5 -11 -7

Мне пришлось пройти через второй коридор, первый перекрыт, навстречу прошел человек в коричневой рубашке, на стойке лежала пачка рекламных листовок строительной фирмы

6 -6 -9

Табло показывает, что моего автобуса не будет еще 12 минут, быстрее пройти пешком, на остановке стоит девушка с малиновыми волосами, а рядом с ней, но не с ней – с ярко-оранжевыми

-5 -8 -12

В пекарне по дороге уже не осталось никакой утренней выпечки, сегодня за стойкой работает мужчина, я выхожу без покупок, но на выходе стоят коробочки с крошечной выпечкой на дегустацию.

6 6 11

Итого 15. Мне надо зайти в пятнадцатый ресторан или кафе, заказать пятнадцатое блюдо.
Если оно окажется вкусным, то итогом дня будет 30. Если нет, то так и останется 15.

И 15 и 30 – это хорошо, этих чисел у меня в календаре мало. Но сегодня и не произошло ничего особенного.

Самая большая сложность с отрицательными числами. Я их не люблю, и в отрицательные числа всегда происходит что-то не то. У соседей умерла кошка, в служебном помещении случился небольшой пожар, я подхватил сильную простуду.

Есть массовые числа, которые встречаются раз в три-четыре дня. Есть редкие. Например, 23. Еще ни разу не было 23. А 23 – это очень важный для меня день. Мне кажется, что в день 23 произойдет что-то хорошее.

Пятнадцатым оказывается ресторан с простеньким названием «Красный терем», в меню, как всегда в китайском ресторане несколько разделов и в каждом есть пятнадцатое блюдо.

Но я заказываю первое, так правильно, это холодная китайская лапша с говядиной.

Пока я сижу и жду, обнаруживаю, что мой столик – 22, а за столиком 23 сидит девушка в синем платье с волосами цвета свежей охры, это -4 и -3. То есть, если блюдо будет вкусным, это 23, а оно наверняка будет вкусным, хорошо не пришлось заказывать какие-нибудь мятные лепешки, экзотические специи или вовсе дополнительный соус.

Мне надо попробовать с ней познакомиться, есть проверенный способ, хотя он и не срабатывает почти никогда.

Я прошу официанта отправить ей напиток номер 23. И демонстративно отворачиваюсь, чтобы не узнать, что это за напиток, и не увидеть реакцию.

Минут через 10 официант подходит ко мне. «Вам просили передать из-за соседнего столика». Это просто вода. Номер 15

Темы: встретил по дороге тринадцать сов (считал специально), первая огромная, потом все меньше, меньше от isotoma, Пил воду исключительно из бокалов для красного от varjanis и Гениальная попытка проследить хронику и логику опозданий привела к открытию от vinah

Link | Leave a comment {13} |

txt_me

абстрактный кот

Sep. 15th, 2018 | 01:46 am
posted by: kattrend in txt_me

Если у тебя в сентябре не было приличной депрессии, ты не можешь считаться творческим человеком, истинным петербуржцем и настоящим островитянином. Ленкина депрессия выразилась во внезапном отвращении к фигуративному искусству. Застряло два заказа на персонажей от знакомых музыкантов, застрял портрет. Вот это всё: глаза, нос, череп, ручки, ножки, какая бессмысленная гадость. Ленка изрисовала целый блокнот кривыми линиями - чернилами, заправленными в резервуарную кисть. Решила вообще плюнуть на искусство и вымыть, например, страшную коммунальную ванну. Купила бутылку сантехнического геля, налила в ванну, ванна пошла контрастными полосами. Спустилась вниз, в магазин "Перекресток", купила еще одну, на том деньги и кончились - но не помогло. Размазала гель щеткой по дну ванны, подождала полчаса, ванна приобрела совсем уж удивительный абстрактный окрас. Что-то в линиях на дне показалось привлекательным. Щелкнула смартфончиком - вышло как-то не очень. Темновато в ванной. Принесла чистый блокнот, принялась зарисовывать теми же чернилами. Увлеклась. И тут щелкнул Лифт.

Встроился, зараза, прямо в дверь ванной. То есть, Ленка оказалась запертой на четырех квадратных метрах - а из коридора, небось, соседи могли наблюдать только запертую дверь, ну, моется там кто, мало ли. И точно теперь придется давать отчет в своих странных занятиях.

- О, абстрактная живопись с натуры! - развеселился Сантехник, оценив сходство наброска в блокноте и разводов на дне ванны, - новое слово в изобразительном искусстве! Что довело тебя до жизни такой?

- Жизнь боль, страна катится в тартарары, смерть неизбежна, - отрапортовала Ленка.

- Ну уж, страна, - усмехнулся Сантехник, - вся твоя планета из тартараров и не вылезала, если я правильно понимаю термин. Было бы из за чего впадать в отчаяние.

- Да я и не то чтобы впадаю, - задумчиво пожала плечами Ленка, - вот, линии рисую. Человеков только не могу. Бесят. Руки, ноги, это тупо.

- Ну и отлично, - потер руки Сантехник, - ну и прекрасно. Без человеков - это очень легко. Гораздо больше мест, где их нет, чем мест, где вы есть. Ну, чего ты ждешь? Заходи, держись за что-нибудь.

- Что, ты даже мне переодеться не дашь? - пробурчала Ленка для проформы, уже понимая, что не даст.

- Да ты отлично одета. Тельняшка - это вообще лучшее изобретение вашего вида. Сам ношу постоянно.

Собственно, самое главное и так было у Ленки с собой. Чистый кроме первой страницы блокнот и кисть с чернилами. Остальное ведь и впрямь ерунда и не стоит внимания художника. Так что Ленка послушно вошла в Лифт, уселась на любимый табурет и устремила взгляд на бесконечно прекрасный пульт управления и разбегающиеся в полумрак трубы и кабеля. В самом этом моменте было удивительное спокойствие: с этой минуты время как бы не считалось, и можно было не грызть себя за прокрастинацию и не считать часы до дедлайна. Если существуют Повелители времени, про которых снимают самый длинный в мире сериал, то должен быть и обслуживающий персонал времени, и вот он, крутит рычажки, в тельняшке и комбинезоне, с широкой спиной и взъерошенной русой прической, и всё у него работает, как надо.

К моменту, когда Лифт остановился и щелкнул дверью, Ленка уже совершенно расслабленно размякла от надежности Сантехника и его оборудования, поэтому мир за дверью она восприняла как трансовую рябь перед глазами. Протерла глаза, встряхнулась. Не помогло.

- Что это? - наконец растерянно спросила она.

- Такое место, - пожал плечами Сантехник, - надень-ка комбинезон. Ты хотела место совершенно без людей? Вот.

- И я понимаю, почему. Где здесь вообще что?

- Здесь всё везде, - объяснил Сантехник и шагнул на синюю полосу, пересекающую пространство без верха и низа, оплетённое полосами разного цвета. Между ними было белое. Ленка аккуратно застегнула комбинезон, а то кто его знает, как там работает этот самый удобный во вселенной скафандр, пуговичку не застегнёшь - и сдохнешь, и осторожно шагнула на синее. Чуть впереди синее загибалось вверх, но, сделав два шага, Ленка поняла, что это не было верхом. Синее оказалось низом, так, во всяком случае, докладывал вестибулярный аппарат. Сантехник безмятежно шел впереди, помахивая ключом, и всё это непонятное заворачивалось вокруг него, словно он и был центром здешней вселенной. Не было здесь ни неба, ни земли. Ленка оглянулась. Справа вверху под углом, как коряво налепленная наклеечка, виднелся Лифт. Ленка украдкой щёлкнула смартфоном. Чего-чего, а света здесь было достаточно. Наконец, Сантехник остановился рядом с неопрятным радужным словно бензиновым пятном, в центре которого выступала какая-то ржавого цвета хреновина. Накинув на хреновину ключ, Сантехник кивнул Ленке на рукоять: держи, мол. Ленка ухватила знакомую уже рукоять ключа, ощущая его вес, прохладу и шероховатость как знак дома. Там, дома, в нормальной вселенной, были твёрдые предметы, каждый со своей температурой и запахом. Сантехник принялся что-то подкручивать в нижней части хреновины, видимо, открутил, опустил и принялся наматывать на обнажившийся стержень тонкую серебристую нить.

- Сантехник, - жалобно спросила Ленка, - где мы и что мы делаем?

- Мы течь перекрываем, - протянул Сантехник, - чтобы не текло. Иногда приходится работать и в таких условиях.

- А откуда ты вообще знаешь, что тут не должно течь? Тут же вообще ничего не понятно.

- Пришел заказ - я и ремонтирую. Чего ты жалуешься? Ты же сама хотела больше абстрактного. Решил тебя свозить в самое абстрактное. Ты, главное, ключ держи, пока я не домотаю.

- Знаешь, Сантехник, - пожаловалась Ленка, - оказывается, если не видно краёв картины, абстрактное прёт гораздо меньше.

- Ну тогда радуйся, что ты тут не навсегда, - усмехнулся Сантехник, - всё, давай ключ, - и он, выхватив ключ, быстро навинтил что-то на что-то. Радужное пятно пришло в движения, куда-то поползло, потом оторвалось и полетело, и красно-коричневая хреновина торчала теперь из охристо-желтой совершенно сухой полосы. И не только радужное пятно задвигалось, всё остальное тоже зашевелилось и куда-то поехало, у Ленки закружилась голова, она присела и вцепилась руками в края синей полосы.

- Ветер поднимается, - покачал головой Сантехник, всё еще сохраняющий вертикальное положение, - ну-ка, бежим домой. - И рванул с места в сторону Лифта, - помни, что синее - это низ! - бросил он на бегу. Ленка, спешившая за ним изо всех сил, и сама уже это заметила. Но ветер сносил синее куда-то вбок, и Лифт был не впереди, а то сверху, то снизу. Вдруг кусок полосы, в начале которого был Сантехник, а в конце - Ленка, оторвался, и вокруг него закрутился весь непонятный мир. Ленка на миг зажмурилась, ее обхватили твердые руки, она открыла глаза. Теперь оба путешественника стояли на почти круглой синей площадке, а мир вокруг кружился и куда-то плыл. Лифт теперь был гораздо дальше и отъезжал то вверх, то вбок.

- Неудачно попали, - скривился Сантехник, - ни по чему, кроме синего, мы не доберемся.

- А тут бывает что-нибудь... ну, паруса, вёсла, чтобы двигаться, это вот белое, которое не линии, оно вообще что?

- Оно... - замялся Сантехник, - ну, более-менее всё, а точнее не скажешь, нужных слов еще не придумано.

- Понятно, - буркнула Ленка и уселась на синее. На ощупь оно было как просто что-то нижнее. А белое было похоже скорее на ничего, чем на всё. Зато в кармане был смартфон с почти сытой батарейкой, Ленка сделала несколько снимков и убедилась, что абстрактные картины гораздо приятнее, когда замкнуты в маленький экран. А потом запустила выкачанную в телефон "Шаманскую музыку для медитаций". Шаманизмом там, конечно, и не пахло. Синтезатор, флейта и вибрафон. Но музыка была достаточно абстрактной для ожидания, которое продлится непонятно сколько, может быть, и всегда. Сантехник тоже уже сидел, скрестив ноги, и Ленка привалилась к его широкой спине.

Всё вокруг кружилось и дёргалось, мимо синей площадки летел разноцветный поток чего-то. Линии, пятна, какие-то веревки. Ленка вела взгляд вдоль этого потока, пока не остановила его на угловатом болотного цвета пятне, которое показалось каким-то другим.

- Смотри, - толкнула она Сантехника в бок, - по-моему, это какой-то зверёк.

- Откуда ты знаешь?

- Не знаю. Просто мне кажется, что у этой штуковины есть сознание. И, кажется, ей не нравится, что ее тащит ветром.

Болотная штука, размахивая отростками, летела к синему островку нормальности, явно пытаясь ухватиться за летящие в потоке синие обрывки, но соскальзывая. В какой-то момент Ленка почуяла, что пора, ближе оно уже не будет, подпрыгнула и ухватила зверька за что-то, что показалось ей задней лапой, опустила вниз и усадила на синее. Зверёк пошевелился на синем, как будто утаптывая его, и распластался по нему, излучая благодарность.

- Ну ты охотник, - покачал головой Сантехник, - и как ты его распознала?

- Я как-то слушала лекцию про антропогенез, так, говорят, у нас есть отдел мозга, которым мы распознаем и различаем животных. В городе он, правда, не так нужен, как в саванне, так что мы им теперь различаем автомобили. И йогурты.

- Йогурты?! - если бы Ленка хотела отомстить Сантехнику за абстрактное, то вот как раз сейчас, судя по выражению его лица, месть удалась.

- Ну, у них же разная внешность, свое поведение, к субботе лучшие заканчиваются, к понедельнику новые приходят. В общем, мы эту штуку, оказывается, умеем использовать для разных вещей. Даже вот... для настолько разных.

Разная вещь, между тем, видимо, отдышавшись, поползла к Ленке, взобралась на колени и оказалась на ощупь вроде кота. Теплая. Живая. Не такая понятная, как кот, но не менее приятная.

- Это местный котик, - поделилась Ленка, - очень милый. Почесала бы за ушком, только нее понимаю, где у него ушко.

- Мы его с собой взять не сможем, - предупредил Сантехник, - в более определённой реальности он не выживет.

- Нам бы хоть себя с собой взять, - вздохнула Ленка, - сколько мы еще будем тут болтаться?

- Ветер стихает, если что. Подождём. Вот и музыка у тебя хорошая.

Сантехник и Ленка снова уселись спина к спине, только у Ленки на коленях был теперь абстрактный зелёный кот. Он не мурчал, как земные коты, но каким-то другим способом излучал счастье и спокойствие. Линии вокруг, между тем, метались уже меньше, замедлялись, теперь в их движении был такой успокаивающий ритм, что Ленка даже задремала - и проснулась от чего-то вроде абсолютной тишины и неподвижности.

Синяя линия снова была линией. Лифт висел прямо над головой, линия заворачивалась туда двойной петлёй, но, стоило по ней пойти, всё завертелось, Лифт оказался сбоку, снизу, снова сверху, и вот наконец прямо перед носом. Зелёный абстрактный котик всё это время ехал у Ленки на руках, но, завидев Лифт, шарахнулся и бросился прочь по синей линии - куда-то вдаль, в переплетение разных цветов.

Ленка вздохнула.

- Не грусти, - похлопал ее по плечу Сантехник, - наш Лифт для него слишком определённый. Зато не пришлось его уговаривать остаться дома.

- Кофе! - вскричала Ленка, увидев кофеварку, и быстренько захлопнула за собой дверь. Хватит с нее абстракций.

Когда дверь Лифта открылась прямо в ленкину комнату, она в первый момент вздрогнула. Разбегающиеся разноцветные линии, дырки, снова какая-то безумная паутина?! Потом вспомнила: это же космический бифлексовый лес, сама же его придумала и построила. И немедленно взялась за ножницы. Кот соскочил со стола, куда сиганул от звука лифта, и принялся хватать и наматывать на себя разноцветные тряпочные хвосты.

Кажется, Сантехнику после абстрактного мира тоже очень нравились ленкины стол, шкаф и трельяж и не очень нравился космический тряпочный лес. И нырять в воронку времени ему тоже пока не хотелось. Так что Ленка сварила ему кофе и принесла колбасу. И показала несколько картин акрилом на оргалите, теперь они выглядели как-то не так, а одна показалась странно знакомой, только чего-то не хватало. И Ленка, быстро смешав прямо на кисти умбру и хром, одним движением кисти посадила на синюю линию болотно-зеленого абстрактного кота.


Темы:

Что за странная подсветка у здешних улиц? от varjanis
новый котик на четверть лемур от isotoma
между миром и чем-то, что было трудно разобрать, а когда получилось разобрать, было уже не "между" от vinah

В общем, я не знаю, как так вышло. Потому что блиц-то 42.

Link | Leave a comment {5} |

txt_me

***, продолжение

Sep. 15th, 2018 | 12:58 am
posted by: varjanis in txt_me

(начало тут)


Зато они говорили о музыке. Оказалось, что Эльза с десяти лет играет на флейте.

- Ты не рассказывала, - возмущается Айрис. Виданное ли дело, чтобы лучшая подруга прятала от тебя такие важные вещи.
- Да просто к слову не приходилось, - отмахивается Эльза, замышляя им очередное новое приключение. - Да и не люблю я об этом рассказывать. Все сразу просят сыграть, а я не хочу.

***Collapse )

___________________________________________
       Сыграли темы: "Чрезвычайно прямолинейный изгиб спины" от sap, "мои неявные соседи" от isotoma и "между миром и чем-то, что было трудно разобрать, а когда получилось разобрать, было уже не "между"" от vinah.



Этот текст всё ещё больше внутри, чем снаружи, но я давно на него охотилась и рада, что наконец-то поймала.
Спасибо за игру.

Link | Leave a comment {16} |

txt_me

***

Sep. 15th, 2018 | 12:56 am
posted by: varjanis in txt_me

- А наутро, когда рассеялся дым, поле было усеяно телами воинов. У одних были отрублены руки, у других - ноги, у третьих - головы, и когда люди увидели это, они собрали свои пожитки, ушли и никогда больше в те места не вернулись, - зловещим голосом дочитала бабушка и с громким “бумом” захлопнула книгу.

Айрис от этого звука аж подпрыгнула - плечи тревожно дёрнулись, сердце сжалось и полетело куда-то к горлу, но бабушка ничего не заметила: она слушала восторги хлопавшей в ладошки Евы. Еве нравились истории из бабушкиной страшной книжки, и чем жутче, тем больше. Айрис пыталась было возражать, но её застыдили: да ладно, мол, это просто истории, вот Ева же не боится, а ты старше и умнее, ну не будь такой букой.

В шесть лет никому не хочется прослыть букой, да ещё и трусихой, да ещё и старшей трусихой при храброй младшей сестре. Айрис лазала по деревьям, прыгала через канавы, гоняла мяч наравне с мальчишками и, в отличие от Евы, не боялась собак и грозы. Она вообще ничего не боялась, кроме страшных историй и темноты, в которой после них оставалась, но Ева иначе не засыпала, а когда Ева не засыпала, она оглушительно плакала, и этот аргумент перевешивал все другие.

- Всё, мои хорошие, вам пора спать. Доброй ночи, - бабушка целует девочек, выслушивает ответные пожелания и гасит в комнате свет.

***Collapse )



Продолжение тут.

Link | Leave a comment |

txt_me

Истории о нём

Sep. 14th, 2018 | 04:28 pm
posted by: isotoma in txt_me

…Называли его по-разному – сколько людей, столько и названий. Раньше, то есть, называли. Одни так, другие этак. А потом поперепутали всё. И вообще перестали называть. И правда чего называть-то? Тут ведь как — если разговор про него – сразу понятно, что про него, а не про кого другого. А если не понятно то, значит, и не про него вообще. Или вот еще добрый он или злой? Плохой или хороший? Тут уже кто как увидел. Один, скажем, плохим увидел и он тогда у него всю жизнь плохой. А другой, скажем, наоборот. А по мне так он никакой. Это мы его то таким, то другим видим. Одни говорят, что дела его – они не для нас. А другие, наоборот – что, вроде как он за нами смотрит. А третьи говорят, что просто скучно ему, и мы ему что твои домашние зверушки…

***
Играли мы как-то в пацанами в "каленый камень". Забава у нас такая любимая воскресная была. Для нее камешки специальные надо было найти
небольшенькие, с орех величиной, в серую крапинку. Они после половодья по берегу лежали то ли берег размывало, то ли натаскивало откуда водой. Если этот камень хорошенько в огне прокалить, он потом греть начинал. Сам-то камень холодный, а ладошка греется. Если долго держать то так горит, как огнем жжет. Но не обжигает никогда, хоть и больно бывает до ужаса. Если камень бросить то и жар сразу пройдет.
Вот мы собирали такие камешки, одни так бросали, другие в огне калили. Они быстро калились
начинали краснеть, тогда их достать надо и остудить. Холодные их и не отличить от других. Камешки эти кидали в кучу, и каждый, кроме водящего, брал один и в ладошке зажимал. Все камни как камни, а какой каленый тот греться начинал. Потом садились в кружок, и водящий начинал историю рассказывать. История идет а камень греется. У кого греется тот виду не подает, терпит, пока история не закончится. Водящий должен отгадать, у кого камень. Если же морщиться начнешь, кулаком мотать или еще как себя выкажешь водящий кричит  «Каленый камень!». Стало быть, ты проиграл. Тогда водящий «малое дело» заказывает. Тут уж кто во что горазд  кто велит петухом проорать дюжину раз, кто кругом себя на одной ноге прыгать, кто весь день встречным кланяться, мамкой-тятей называть. Если водящий всех найдет — он «князь». Князь заказывает всем «большое дело». Скажем, воду вместо себя носить, или огород полоть. Так что выигрыш он дорогого стоил. Но если выдержал, дотерпел до конца истории — разжимаешь тогда ладошку и говоришь «Я король!».  Это полный выигрыш. «Король» всеми повелевает до следующей игры. Он всякому может заказывать малое дело или всем вместе одно большое.
Тянули эти истории кто как мог. А про кого истории тянуть и тянуть можно? Про него, кто где его когда видел. И получается, что видел его каждый, а то и не по разу. А я вот не видел никогда. Но тоже рассказывал что-то – чужие рассказы.  Много баек про него ходило. Что быль, что правда
поди разбери.
Вот однажды играем мы, и попался мне как раз каленый камень. А историю тогда Федька Косых тянул. Федька – он самый младший был из нас, но бойкий пацаненок, и рассказывал интересно. Вот в этот раз рассказывает, как в лесу блудил, а он его из лесу вывел. Слушаю я
а камень греется. Сперва ничего а потом все сильнее и сильнее. А Федька все чешет и чешет как он тропочки перебирал, как проголодался и ягоды искал, как спать под кустом наладился. Про каждый кустик рассказывает, про каждую веточку.  А камень все горячее и горячее, уже жечь начинает. Но терплю, виду не подаю. Гляжу на него во все глаза. Тут дело такое отвлекся, взглядом заблуждал сразу видно, что про камень думаешь. А Федька тянет да тянет. Как песок под ногой скрипит, да как смола на стволе, да как то, да как сё хоть волком вой! «Вот, язви его, думаю, как столько в голове держать можно!». А камень жжется, уже сил нет. У всех, не только у меня. Задергались, конечно. Федька то одному «каленый камень!» крикнет, то другому. А я держусь. Сил уже нет никаких.  Хочу я камень бросить а ладошка не отрывается. Так крепко я ее сжимал, что пальцы, видать, затекли. Я и так, и сяк не открывается. Другой рукой пальцы разжать пытаюсь никак. Заорал я дурниной да к речке побежал. К речке спуск крутой, скользкий. Чуть не кубарем скатился, сунул кулак с камнем в реку. Вода холодная, аж кости заломило. Ну и ладошке сразу легче стало но разжать все равно не могу. Сижу, кулак в реке полощу. И обидно так, что аж слезы, чувствую, вот-вот потекут. Потянулся я слезы утереть а рука еле-еле из воды тянется. Да и сам я встаю кое-как, медленно-медленно. Глаза поднимаю смотрю, все как будто бы замерло вокруг. С кулака капли как падали так и повисли в воздухе шариками. И стрекоза прямо передо мной висит вроде крыльями даже не машет. Смотрю я на нее и каждую жилку на крылышке вижу, каждое колечко на брюшке, каждый волосок. Глазищи у нее громадные, как шары, из мелких бусинок слепленные. И в каждой бусинке вижу я свое отражение, как в большом зеркале. И тут смотрю кто-то за мной встает. Я хочу оглянуться а не могу. Чувствую только, что берет он мою руку, разжимает кулак палец за пальцем, берет мой каленый камешек, а вместо него кладет монетку. И снова пальцы зажимает. Оглянулся я  — стоит рядом и улыбается, и сразу видно он.
Тут как наваждение с меня спало. Смотрю – стою я как стоял на поляне вместе со всеми, никакого кулака не разжимал. Но и камень у меня не греет, не калит. Федька историю рассказал, все кулаки разжимают.  А я боюсь разжимать. Так и ушел домой. Пришел, разжимаю — а в кулаке монетка лежит.  Старая, потертая, с дырочкой в середине. Я таких не видел никогда. Продел я в нее в шнурок и на шею надел. Так и ношу с тех пор. 

***
Он когда в первый раз на моей памяти пришёл к нам, осень была. Ранняя стояла осень, все листья ещё зеленые, только дубы пожелтели. В тот год дубы по осени как вареные стояли, а потом по ним пошла какая-то сажа. Но желудей-то было полно, а нам надо свиней кормить. И мы их трясли, дубы-то, и желуди корзинами таскали свиньям. А сверху сажа эта черная сыпалась, пока нагребешь корзину — весь в саже угваздаешься, как чучело. И не отмывалась она, сажа эта, язви ее, хоть ты чем ее три, только в бане и отходила. Так до банного дня мы все ходили как черти. Зато в банный-то день к вечеру прямо преображенье наставало, да. Правда, это уже потом было. А когда он пришел, никакой сажи еще не было. Это я почему говорю — потому что он как раз в банный день и пришел, к вечеру. Мы тогда уже баню истопили, воду натаскали, намылись. А тут значит и он. Нарисовался у ворот.
Да, мы еще тогда как раз ворота закрыли. Первый раз и закрыли только  за этот год ворота, да и в тот год не закрывали, и в позатот — а нынче вот закрыли. Как-то так совпало. А может, он к нам еще и раньше ходил, да мы его не видели — мало ли кто к нам ходит, когда ворота-то открыты, разве усмотришь?
Ну вот. А в тот день Пахомыч взял и закрыл ворота. Я почему знаю — да мой дом от ворот крайний. Ну я и знаю, что эти ворота сроду не закрывал никто, и створки у них в землю ушли чуть не на вершок. У одной створки мыши нор нарыли, целый мышиный город. А у другой — грибы наросли, желтенькие такие пупочки, один к одному — мы их все лето резали-резали, резали-резали. Жалко даже было их рушить, а все равно Пахомыч порушил — рушил и стенал на весь город — ой-ой-ой, грибы, ой, грибочки. Потому что Пахомыч больше всех к ним прикипел.
У него в тот год Аксинья, жена евойная, этих грибов бочки три насолила точно, даже продавать было хотела — да кому они у нас тут нужны, у нас у каждого таких грибов было сколько надо и даже побольше чуть-чуть. Может, кстати, Пахомыч и закрыл ворота-то, чтобы грибки эти порушить? Может, он кроме грибов этих лукавых и не ел ничего весь год? Кто-то из баб говорил, что Аксинья его в то лето на грибах  помешалась — всё грибы да грибы, грибы да грибы. Хата не метёна, баня не топлёна, куры весь огород выгребли, коз — и тех Пахомыч сам доил, а Аксинья его все с грибами возжалась и день и ночь.
И может тогда не прикипел Пахомыч к ним, к грибам этим, а просто деваться ему от них некуда было, если кругом грибы и грибы? Вот и пошел он тогда этих грибов порешить — а сам говорит, что вроде как пришло время закрывать ворота. Точно, вот сейчас вспомнил — он и причитал-то не по грибам, а по жизни своей он причитал, в которой ни ласки у него не осталось, ни любви, ни простого домового счастья — а только одни грибы эти лукавые и остались. Точно-точно, он еще их «скользкое отродье» называл да ногой поддавал и туда и сюда — а они вёрткие попались, так из-под ноги и прыскают в разные стороны, жмутся к воротам — а не уходят. Ну тогда он быком взревел да как хватит створку — рррррррррраз! — и выворотил все грибное семейство разом!
Он у нас такой, наш Пахомыч — тихий-тихий, а как шлея попала — что ты! Близко не стой! Мыши-то, что под другой створкой город свой мышиный настроили,  мыши-то сразу смекнули, что к чему. Дожидать не стали,  подхватили пожитки и потекли ручейком, только их и видели. Когда Пахомыч с первой-то створкой разобрался — там уже один пустырь был, а никакого города мышиного не было — так, дымок кое-где курился из труб. И вот Пахомыч город брошенный мышиный с земле       сровнял тоже, закрыл эти самые ворота и заложкой заложил — видать, чтобы грибочки эти жёлтенькие опять не вернулись. Стоит, значит, спиной привалился к воротам изнутри, дышит тяжело. А ворота глухие, высокие — под ними не то что грибочек — комар носа не подточит.
И тут в ворота — стук-стук.
Пахомыч ах взревел! Он-то думал, поди, что опять грибочки назад просятся. А мы смотрим — нет, не грибочки.
Мы почему знаем — мы на стенах сидели. Как Пахомыч свою битву грибную начал — мы на стены и полезли, посмотреть. Мало ли что — может, помощь какая нужна — так человек разоряется! Ну видим потом — какая тут помощь, тут главное под руку не попасть, а никакая не помощь. Но сидим, смотрим, чем дело кончится. Вот он ногами машет, вот створку трясет, вот мышиное семейство исход устроило — а мы сидим на стене, смотрим. Вот ворота подались, тихонько так поначалу подвигаются, только знай скрипят да ноют, не хуже Пахомыча на жизнь жалуются — петли-то приржавели за столько лет, ну. И потом — бух! — створки сошлись, ну и упал, значит, засов, и все. И тишина.
И потом этот стук-стук.
Вот мы со стены-то смотрим — и видим — стоит он. Стоит перед воротами. А там, перед воротами-то — горы образовались. Створки-то, понятное дело,  наружу закрываются, и все, что под ними за эти годы наросло — все теперь возле них и сгрудилось. И город мышиный пустой, вывернутый, и земля, и трава, и поверх этого всего грибочки бегают, суетятся. А он стоит — одет в какую-то грязную рванину, в руках палка — то ли посох, то ли просто дрын подобрал. Стоит и дрыном этим в ворота — стук-стук. И сам он — как оборванец какой, с ног до головы. А вот зато волосы у него — всем волосам волосы. Вроде и нечёсанные сто лет, и паутина в них какая-то набилась, и трава, и чуть ли не мыши шастают — а сами-то волосы  будто светятся. Не зря его Золотоголовым кличут. Ну, золота-то я отродясь не видал, а вот солома овсяная на солнце — вот она такая. Я даже голову задрал, на небо глянуть — а ну как солнце вышло? Да нет, конечно, не вышло никакого солнца, тучи и тучи сплошь, какое солнце осенью. Завозился и чуть со стены не свалился. 
А он тут услышал мою возню — голову поднимает и смотрит на меня. Волосы-то у него может и золотые — а вот глазища — холодная сталь, и вкручивается та сталь мне прямо в душу.
— Эй, ты, — говорит, — а ворота почто закрыли?
И я вот вроде и слышу его, а сказать ничего не могу. Как будто бы он держит меня этими своими глазами, как штырями железными. Разеваю я рот, что твоя рыба — ап, ап, ап. И внутри меня все вроде и оборвалось — а вроде и закипело! А он усмехнулся —  и меня как прорвало.
— Ну, — говорю, — закрыли и закрыли! Потому и закрыли, что ворота.
— Сколько лет не закрывали — а тут на тебе! Вспомнили, что ворота?
— Ну вот вспомнили и вспомнили, тебе-то что! — ершусь.
Ершусь, а внутри себя думаю — что же я делаю-то, а? Мне бы сейчас так тому мышиному народу — пожитки собрать и утечь тихохонько. А я пыжусь, надулся весь. А он усмехнулся и говорит:
— А если мне пройти надо?
И усмехнулся опять — как будто ветром дунуло. Со стены мусор мелкий поднялся — прямо мне в морду. Я глаза-то закрыть успел — а рот, дурак, не захлопнул, хватанул полный рот мусору. Стою, плююсь.
А он:
— Ну, — говорит, — откроешь ворота?
Ну вот казалось бы — при чем тут я? Ворота я не закрывал, их Пахомыч закрыл. Вон он, Пахомыч, внизу топчется, сопит. Даст он мне открыть ворота? Ну конечно не даст! Да и я спрашивать не стану, больно надо! А все равно — спорю с ним, будто мне дело есть, будто бы отношение какое имею к этим воротам.
— Хочешь войти, — говорю, — пропуск давай.
Ну да, смешно. Пропуск. Какой-такой пропуск? Сколько лет ворота открытые стояли, сколько лет кто хочешь ходил безо всяких без пропусков. А тут пропуск. Вот и он туда же:
— Какой-такой, — говорит, — пропуск?
— А вот такой, — говорю. — Пропуск как пропуск. С печатью такой пропуск.
— Да не было у вас отродясь никаких пропусков!
— Отродясь не было, а теперь вот есть.
— Это с какой-такой радости?
— А с такой вот с радости. Потому что у нас Город. А в Городе всегда ворота и пропуск всегда.
— Да уж конечно, город! Деревня у вас, а никакой не город.
— Сам ты как деревня! А у нас тут Город настоящий, и в наш Город в рванине и с грязной рожей не ходят.
— Это кто же такое придумал?
— А вот кто надо, тот и придумал!
— Ну-ну, — говорит, — а сам-то ты — красавчик! У вас-то у всех рожи чистые, а? И в рванине никто не ходит, а? Да и не нужен он мне, Город ваш говёный, даром!
Плюнул он, махнул рукой, развернулся — и как не было его.
Я стою на стене — когда вскочить успел, не помню — смотрю — только пыль закрутилась по дороге. И тут с неба — вижу — луч солнечный. Поднимаю я к небу глаза — в тучах дыра, узкая, как лезвием полоснуло. И из той дыры небо видать — синее-синее. И, смотрю, — снег пошел. Медленно так снежинки падают, как в Рождество. Вот как так-то? В сентябре — и снег.
С тех пор на дубах наших и завелась сажа. Думаю, может, морозом тогда их поморозило? Да только так или иначе, сажа эта дрянная — его рук дело. Так мы и ходим теперь грязномордые до самого банного дня.
А еще у ворот тогда до самой зимы попахивало. Запашок такой… едва-едва — но отчетливо тянуло дерьмом. Мы уже все в округе обшарили — вроде бы неоткуда, а тянет. Вот так вот.

***
Говорили, нельзя ему скот продавать. Если продашь — все стадо падет.  А мамка моя ему однажды так отдала двух козлов, даром. И ничего.
Ж
или мы с мамкой на отшибе, считай и не в деревне вовсе.
У нас река была – так, речушка, летом по камешкам перепрыгнуть можно, а весной разливалась что твое море и берега подмывала. Деревенские колотили в берега колья из тальника, и те за лето принимались, веточки давали. В тех местах берег так не рушился. А за выгоном за деревенским, у горы, река петлю делала. И на самом изгибе весной льдины лупили в берег что есть дури. Тут уж никакие талинки не спасут. Так и выдолбился там здоровенный яр. Вот на этом яру и лепилась наша с мамкой изба. Слева – яр, справа – тырло, выбитое до каменного звона скотиной, а вдалеке и деревня видна.
Дом наш был старый-престарый. Как он матери достался – не знаю. Был он кривобокий, в землю врос. Как через порог ступнёшь – так и ухнешь вниз чуть не по колено. Половину дома занимала печь. Перед печью было материно хозяйство, в за печью – мой угол.
Мамка моя, я так думаю, городская была, к деревенской жизни не приспособленная. Из скотины у нас была только старая тощая коза, облезлая  и злая как черт. Даже имени у нее не было – просто коза и коза. Зачем она матери была нужна? Молока с нее сроду не было. Но ходила коза за матерью как собачонка, ждала ее у порога, даром что не разговаривала. Мать ее гнала-гнала на выгон – та ни в какую. Пощиплет травы у избы, а что там щипать? Лебеда одна да подорожник. С такой еды не разгуляешься. Еще кошка у нас была — да та приходила совсем редко, видать, даже мышей не было в нашем доме.
Мать моя травница была, травы всякие собирала ягоды, грибы – и в степи, и в лесу, на том брегу реки. Дома по всем стенам висели травки разные, пучками и связками. А как те травы пахли… и сладко, и горько, и пряно, весь год в дому как будто лето. Мать в деревне не жаловали, чурались,  однако же сами заходили часто – под потёмки, украдкой. Кто за чем —  кому лечить, кому приворот-отворот, кому мух вывести, кому что. С того мы и кормились. В огороде-то у нас не росло ничего – сухо, и земля плохая, глина с песком пополам. Мать там кое-какие травы держала, а что полезное даже и не пыталась растить. А я, когда подрос, пробовал сажать какую-то картошку, овощи, да без толку, не росло ничего. Зато материны травы да ягоды несъедобные так и колосились.
Мать моя не только травы понимала – знала она и грибы, да такие, какие в деревне сроду никто за добрые не держал. Я таких грибов, кроме тех мест, не встречал нигде больше. А у нас полно их всяких было – белые мышевики, скользкие венчики, вонючие лиловые ильмовники, мохнатые бородачи, кружевные веерники. Мать их наберёт две полные корзины, бывало, кричит меня снизу, из-под яра. Мать-то моя тоненькая была, что твоя тростинка, куда ей такие корзины в гору переть. Мы их вдвоем волокли кое-как. Потом перебирали эти грибы до ночи. Мать их определяла – какие сушить, какие мочить, какие варить, какие так есть. Вот вы не поверите, что за грибы были, а! Бородачи – те сладкие и маленько кисловатые, как варенье. Ильмовники, хоть и воняли прелыми ногами, а на вкус были что твой сыр. Мышевики, если вареные – чисто курятина. А уж веерники – те даже и не знаю как сказать. Как будто девка тебя обняла и поцеловала прямо в губы!
А еще мать ставила хлеба. Возилась она с тестом долго-предолго, закваску доставала из погреба, оживляла ее, кормила дня три, не меньше. Но зато хлеб у нее выходил удивительный! Вроде как у всех – мука да вода, но наш пах то земляникой, то яблоками, то сливками. Мать говорила, что дело все в закваске. Закваски те мать растила, как малых детей, смеялась с ними, шептала, звала каждую по-разному, а хранила потом в холодном погребе. Погреб у нас знатный был. Лаз в него был в сенках, дверца такая низенькая, а там лесенка сложена, вела сперва под пол, а потом ниже и ниже. Идешь-идешь по ней вниз, а там целый зал, сланцем плоским обложенный. И зимой и летом там было сухо и прохладно.
В то лето жара стояла – не продохнуть. У нас-то вокруг ни деревца, солнце весь день жарит, и деваться от него некуда. Вот я и придумал в тот погреб сойти, от жары хоть ненадолго укрыться. Да и задремал в холодке. Проснулся – ох ты ж! Мать меня, наверное, потеряла! Поднимаюсь по лесенке, только выходить
слышу, мать в сенках говорит с кем-то. Слышу, вроде голос мужской. И по разговору слышно, что не деревенский. У нас в деревне как говорили – все частили да голосом так вверх-вниз дергали, не разговор, а трескотня да чаячьи крики. «Эээээивааан! Ты-по-чо-по-е-хал? — Вгоооород. — Ааага? На-ба-зар?». Я даже деревенских не понимал иногда. А тот человек говорил…  как мы, как мать. Плавно и неторопливо, без визгу, без торопливой трескотни. Я прислушался.
Незнакомец торговал у матери вроде козу. Я еще подумал
ну зачем чужаку материна коза? С нее же толку совсем никакого нет.
А потом понял
речь шла не о козе, а обо мне.
Помрет он у тебя, Ланнита, говорил чужак. На грибах да на травах разве протянет? Мальчишке расти надо, есть хорошо молоко, мясо.
У меня коза, твердила мать. От козы и молоко, и мясо.
Ну что ты в самом деле, Ланни, какое от твоей козы молоко? Она поди тебя старше.  Чтобы коза молоко давала, она должна козлят приносить, а кого она принесет, если к ней даже подойти страшно? Кожа да кости, да рожища, ну точно сабли!
Я хлеб пеку, ни у кого такого нет. Буду в деревне менять на молоко.
Не любят тебя в деревне.
А нечего меня любить! Я не в невесты поди набиваюсь.
Упрямая ты, Ланнита, ох упрямая. Ну чисто твоя коза!
Как хочешь говори, а сына я тебе не отдам.
Слышу, встал, прошелся по комнате – половицы так и заскрипели жалобно.

Ну, что мне делать с вами тогда?  Денег ты не возьмешь.
Так не возьму.
А давай, ты мне козу продашь?
И козу не продам.
Ну давай, продай козлят.
Мать хохотнула.

Сам же говоришь, что к моей козе никто близко не подойдет. Откуда у нее козлята?
Ну а вдруг?
Ну если только вдруг – тогда конечно, тогда приходи! Даром отдам! расхохоталась мать.
И затихло. Я жду-жду, не говорит больше никто. Вроде не уходил, а половицы скрипеть перестали. Я постоял-постоял, да и выбрался. Смотрю
правда нет никого.
А потом наша коза слегла. Мать хватилась как-то
ополоски от ужина отдать, а козы нет. То все по двору бродила а то нет ее. Кричала-кричала нет. Я побежал искать. А куда у нас искать дом да за домом. Вот за домом ее и нашел. Там тенек был, у стены, и ямочка небольшая. Вот в ямочке-то и лежит наша коза. Лежит и дышит часто-часто. Брюхо у нее раздулось, как шар. Я перепугался, к матери побежал.
Мам, козу нашу, кричу, — козу отравили. Вот-вот помрет!
Мать квашню бросила, руки о передник обтёрла и побежала за мной. Прибегаем. Лежит коза на боку, мемемекает еле-еле.
А мать на козу глянула и захохотала:

Ну, шельмец, ну прохвост!
Я не понял ничего
коза помирает, а мать веселится. Спрашиваю у матери, а она мне
Все хорошо, говорит, с нашей козой. Иди лучше на речку, воды принеси.
Пошел я на речку. А дом-то наш на яру
пока я с яру спустился, пока до речки дошел, пока вернулся смотрю, стоит наша коза, как ни в чем не бывало, а рядом два козленочка скачут один белый-пребелый, а другой черный-пречерный. Увидели меня с ведром так и кинулись.
Ну чего застыл, мать говорит, ставь ведро, скотина пить хочет.
Росли козлята ни по дням, а по часам. Скоро уже мамку догнали. Такие красавцы
шерсть блестит, копытца точеные, рожки аж золотятся. Да и мамка-коза справная стала бока у нее гладкие, шерсть не клоками висит, а лоснится, глаза хитрющие. Теперь она у нас уже не толклась во дворе, а шла с козлятами к реке, в заросли, где трава погуще, а вечером сама приходила. Мать ее, бывало, встречать ходила.  И вот как-то раз идет мать, коза рядом, а козлят нет. Я забеспокоился было, а мать сказала все, отдала козлят хозяину. Я спрашивать не стал, так понял, кому.
А коза у нас еще долго жила. Хотя и не котилась с тех пор ни разу
а молоко у нее не пропадало. И молочная была страсть. Мать ее не с миской, как все, а с ведром доить ходила. Молоко у нас не переводилось, потом мать сыры делать стала снова погреб пригодился.

-------------------------------------
Спасибо за игру и за темы!
Темы ведущего sap тут разыгрались:
Отличные истории о сахарных головах, Братство грибов, Престидиджитация маниакального характера, Обычный огородник в неравном бою, Очень добрый злодей; потом
подоспели на поддержку темы  kattrend Чтобы дом был похож на дом ведьмы, Да у нас просто время поехало. От аукциона tosainu пролезли левая створка гаражных ворот  и книга о фасеточном зрении.
А тон задала тема varjanis Четыре символа непокоя, напрочь засадив в голову воспоминание Фернанду Пессоа с его романом фрагментов "Книга непокоя", и уже никак нельзя было отвязаться от этого стиля.

Link | Leave a comment {7} |

txt_me

Блиц-42

Sep. 11th, 2018 | 04:05 pm
posted by: sap in txt_me

По причине замечательного настроения и отличной погоды считаю совершенно необходимым сыграть блиц.
Напоминаю правила:

1. Игра начинается сейчас, вечером 11 сентября, и закончится в пятницу 14 сентября в 11:00 вечера по времени Тихоокеанского побережья и отдельно взятых Лос-Анджелеса и Сан-Франциско.

2. Все желающие принять участие в игре должны написать темы в комментариях к этому сообщению. Темы можно писать, начиная с этого момента и до 11 ночи по времени Тихоокеанского побережья 12 сентября. После этого темы писать не надо.

3. Каждый желающий играть блиц (и соответственно написавший темы в комментариях) должен написать как минимум один текст на любую из выданных тем и выложить его не позже, чем в одиннадцать часов вечера 14 сентября по времени Тихоокеанского побережья.

Выбранную тему (-ы) следует указывать, как мы это обычно делаем.

4. Соблюдать жесткие сроки ничуть не менее важно, чем в обычных Пятнашках. В случае форс-мажора следует заранее предупредить ведущего (меня), что текст не будет выложен в срок. Чем раньше вы это сделаете, тем лучше, потому что ведущий обязан написать дополнительный текст вместо каждого выбывшего.

5. Как всегда в блице, пишущие не назначают рецензентов, а просто комментируют друг друга, в том числе и после завершения игры.

6. На всякий случай, напоминаю, что играют (и соответственно дают темы) только участники сообщества. Прошу всех читателей быть внимательными и ошибок не допускать.

7. Тем, кто не решится официально вступить в игру, дав темы в комментариях к этому посту, писать тексты всё равно можно. Но выкладывать их следует только по завершении игры, под тэгом "между играми".

8. Выкладывать тексты под замком нежелательно, но если хочется (или по каким-то причинам необходимо), то можно.

9. Всем хорошей игры.

Link | Leave a comment {13} |