чингизид

Минута в минуту

Есть игра. Закрываем 57-й блиц имени чертей и смертей. Всем спасибо до неба (того, с которого мы все так удачно свалились сюда).

Спасибо Чуде, выложившей аж два текста! Это она крута.
Катю livaloha с почином, это вы удачно зашли :)

Пишите письма чорной руке ведущему про игру вот сюда. И друг другу тоже пишите - комментарии, например.

P.S.
А сколько у нас на этот раз начатых и незаконченных текстов! Кульпа, понятно, моя. Таким ведущим с отдельными главами по жопе газетой давать!
чингизид

Ложечку за Лору

В смысле, тут будет мой второй текст, он же штрафной текст ведущего за продление блица на сутки. Это не обязательное правило, ведущий обязан писать только за совсем не сыгравших. Но я считаю, избыток показательных арестов и штрафных санкций в таком деле никогда не повредит.

Это ещё одна глава большой книги, и тут может оказаться даже что-нибудь вроде спойлеров (хотя я толком не представляю, что они такое в моём случае, и могут ли вообще быть). Тем не менее, предупреждаю читателей, что под катом страшные-ужасные спойлеры, кто их прочитает, семь лет замуж не выйдет, ну или просто кошка дорогу перебежит.
А тех, кто будет читать, ещё раз прошу не разносить отрывки и, тем более, пересказы своими словами по массовым соцсетям.

Collapse )

Использована тема Сапа "Профессиональный друг чертей и смертей"; ну, это, я думаю, понятно и так :)
Ы

отпуск (окончание)

начало здесь


На первый взгляд, в активной не было ничего необычного – пустая площадь перед зданием вокзала, голуби, сидящие на козырьке над входом, старичок, мирно дремлющий на скамейке под полуденным солнцем. Но почти сразу же, с запозданием в бесконечную застывшую секунду, Люка разом ощутила: воздух, твёрдой и неподъёмной глыбой наваливающийся на всё вокруг; время, не позволяющее сделать хотя бы вдох или отвести взгляд от окаменевших птиц, неподвижными плоскими мазками висящих в безоблачном синем небе; ветер, ощущаемый как удар, которого не существует, но который с явно слышимым хрустом впивается во что-то глубоко внутри тебя; дальнюю перспективу, искажённую, словно кривое зеркало, отражающее бесчисленные повторения самого себя и отдельные, никак не определяемые фрагменты окружающих людей и предметов.

Collapse )
___________________________
вообще не собиралась писать апокалипсис, но армагеддец-опера не оставляет меня в покое и настаивает на своём. мне слегка странно, что рассказы про Люку идут явно не по порядку, кроме самого первого, в котором для неё всё как раз началось, поэтому я не объясняю тут всякие термины и явления, потому что знаю, что про них всё будет рассказано в следующих частях нашего дивного балета, которые по внутреннему времени Люки будут происходить в прошлом по отношению к этому рассказу. хотя, конечно, Люка и компания - зайки, дали мне написать текст про волка, так что в результате эта игра у меня получилась практически полностью не про апокалипсис - в конечном итоге и здесь он тоже отменился, о да!

темы: Леина история, в которой чёрт ногу сломит, Чингизидовы Заратустра из барбершопа и сейчас начнётся, сейчас точно начнётся, оно всегда начинается сейчас!, Нинина держите вашу жизнь и распишитесь, Танина более нарядное имя, нужно более нарядное, праздничное имя и ещё Лорин топинамбур незримо присутствовал у меня в подсознании всё то время, пока я писала это текст. это совершенно невозможное ы было, такой прекрасный праздник выползания из тьмы, спасибо всем нечеловеческое за темы и за игру!
Ы

отпуск (начало)

– Не будет никакого апокалипсиса, – устало сказала Люка, – точно тебе говорю, чувак, информация из первоисточника, ну, просто поверь мне, окей?

Высокий сутулый человек неопределённого возраста переминался с ноги на ногу, продолжая автоматически потрясать кипой листовок в Люкину сторону. На листовках красным по чёрному красивым готическим шрифтом было выведено слово «апокалипсис», придавая им вид рекламной продукции одной из многочисленных музыкально-металлических групп.

– Ты не можешь этого знать, – наконец, взвыл сутулый, решительно шагнув ближе, – потому что были! Знамения! Видения были! Мне! Точно как в древних текстах! Не мифология, а правда!
– Тогда тем более не будет, – сказала Люка. – Знамения никогда не являются предвестниками апокалипсиса в той же реальности, в которой они были записаны и стали частью легенд. Это общеизвестный факт.
– Это чушь, – возмутился сутулый, – Кто тебе это сказал? Это неправда! Мне были видения! Шесть раз! Шесть!! Апокалипсис грядёт!

На слове «апокалипсис» сутулый снова театрально взвыл, закатив глаза так, что остались видны только белки. Молодая женщина с двумя детьми, до этого сидевшая через два столика от Люки, не выдержала этого зрелища, подхватила детей и вещи и перебралась в противоположный конец фуд-корта.

– Послушай, –сказала Люка, – хватит уже завывать, такими темпами ты всех распугаешь, кто-то позовёт охрану и тебя упекут минимум на сутки. Оно тебе надо?
– Мне не важно, что будет со мной! Я должен нести людям весть! Чтобы они готовились!
– Да не нужно им никуда готовиться. Не мешай людям жить.
– Да кто ты вообще такая, чтобы мне перечить! У меня были видения, они реальны, апокалипсис грядёт!
– Я тебе щас открою страшную тайну, – сказала Люка доверительно и негромко, так, что сутулый невольно смолк и придвинулся ближе. – Я точно знаю, что никакого апокалипсиса не будет, потому что я – его всадник, и у меня сейчас чёртов отпуск, поэтому слушай, что я тебе говорю, Джексон: выкинь свои бумажки в мусор и иди домой. И позвони, наконец, матери, она тебе звонила четыре раза за последние полчаса, потому что нашлась твоя сумасбродная сестрёнка, все ужасно рады и жаждут тебя видеть. Иди.

Сутулый – Джексон – отшатнулся от Люкиного столика и часто-часто заморгал. Он открыл было рот, чтобы что-то возразить, но тут же закрыл его и молча полез в карман за телефоном. Как только загорелся экран, лицо его из подозрительного стало изумлённым, после чего он быстро поднёс телефон к уху, развернулся и рванул к выходу из торгового центра, отчаянно жестикулируя свободной рукой на ходу.

Люка вздохнула, собрала листовки, забытые Джексоном на соседнем столе, брезгливо, словно дохлого таракана, донесла их до ближайшего мусоросборника и аккуратно поместила в контейнер для переработки бумаги. Внутри мусоросборника что-то негромко ухнуло и деловито забурчало. Отличная штука всё-таки эти мусоросборники, подумала Люка. Везде бы так.

Вернувшись за свой столик, Люка невольно скривилась: пока она пыталась избавиться от Джексона, её картошка успела остыть и закаменеть, а молочный коктейль – растаять и даже слегка расслоиться. Вроде бы, и пяти минут не потратила на разговор, а еда уже делает вид, что прошло несколько часов. Чехарда со временем начала происходить с ней примерно после четвёртого успешно завершённого апокалипсиса, и чем дольше она работала, тем чаще это случалось. Дэн каждый раз только ржал и называл Люкины недоразумения со временем издержками производства и болезнью роста, утешая её тем, что это – временное явление и скоро пройдёт, и снова радостно ржал над собственной шуткой, конечно же. Билли обычно ржал вместе с Дэном, и только Мин, проявляя ангельское терпение, раз за разом помогала ей распутывать временные казусы и вспоминала различные способы обретения контроля над собственными способностями, рассказанные ей другими всадниками. С этими способностями такое дело: несмотря на то, что внешние их проявления более-менее одинаковы для всех всадников, способ освоиться и взять их под контроль у каждого свой, единственный и неповторимый, и найти его каждый всадник должен совершенно самостоятельно. Люка, с самого детства ненавидевшая всевозможные образовательные институции, впервые в жизни была разочарована и даже несколько огорчена, когда узнала, что никакой школы, где обучают всадников, не существует.

Люка села за столик, сделала несколько глубоких вдохов и расслабилась, сконцентрировавшись на картошке и думая о страусином яйце. Впервые ей удалось взять собственную манипуляцию временем под контроль совершенно случайно, и ничего особенного она не делала, только думала о страусином яйце, которое приснилось ей накануне: Люка держала его в руках, оно оказалось гораздо больше, чем она думала, было тёмно-зелёным, почти чёрным, шероховатым и тёплым на ощупь. С тех пор у неё получилось повторить удачный опыт ещё несколько раз, но сузить круг подозреваемых и определить, какое именно из ощущений сна о страусином яйце было ключом к её способностям, она так до сих пор и не смогла.

Через пару минут картошка в её картонной тарелке несколько приободрилась, и Люка перевела взгляд на коктейль, который уже совершенно самостоятельно перестал расслаиваться и таять. Ещё через минуту довольная собой Люка уже макала первую картофельную полоску в молочный коктейль. Стаканчик с коктейлем снаружи покрылся красивой изморозью, от картошки вверх поднимался ароматный пар. Отпуск мне явно на пользу, подумала Люка, давно надо было свалить, справлялись же они как-то без меня раньше.

– Отпуск тебе явно на пользу, – эхом раздался над её ухом знакомый голос.

Люка вздрогнула и чуть не поперхнулась картошкой, но каким-то чудом справилась, отхлебнула коктейль прямо из стакана, не из трубочки, и даже не закашлялась. Дэн, меж тем, обошёл её столик, придвинул к нему второй стул и сел напротив.

– Только не говори мне, что у нас что-то случилось, – замороженным голосом сказала Люка. – Ты обещал мне отпуск длиной в вечность.
– Или пока самой не надоест, я помню, – сказал Дэн, лучезарно улыбаясь. – Поэтому я вообще ничего тебе не говорю, а так, на всякий случай спрашиваю: не надоело ещё?
– Ну-ну. В жизни ещё не встречала человека, которому надоело бы отдыхать так быстро. Даже трёх дней не прошло, – добавила Люка, устремив на Дэна взгляд, полный укоризны.

Дэн молча развёл руками и сделал виноватое лицо. Люка смотрела на него, сощурившись, и задумчиво жевала картофельный ломтик.

– Я так понимаю, у нас какой-то некрупный пиздец, – сказала она, поразмыслив. – Если бы пиздец был крупнее и размашистее, ты бы молча вернул меня обратно на базу, хлебать этот кисель вместе с вами. Если бы пиздеца не было вовсе, то и тебя бы тут не было. Значит, пиздец есть.
– Хорошо излагаешь, – сказал Дэн. – Логично.
– Пиздец пиздецом, но вы могли бы вытащить меня хотя бы через недельку-другую. Я бы успела поотдыхать. Снаружи же без разницы, куда именно прыгать.
– В этом-то и пиздец. Тут, понимаешь, такое дело. Нет здесь никакой недельки. И даже завтра, в общем, нет.
– Так мы чего, – обалдело протянула Люка, – эту работаем, что ли? Ты же говорил, она стабильная?
– Стабильней не бывает. Тут ещё минимум десять тысяч лет до следующего крупного узла, да и там дальше с минимальными потерями, ерунда и не наш профиль.
– И, тем не менее, завтра здесь нет?
– И, тем не менее, завтра здесь нет. Мы лоцировали активную, как раз думали её работать, как ты из отпуска вернёшься, благо тут рядом совсем, не надо базу никуда двигать. Но… в общем, это что-то настолько странное, что бесполезно объяснять, проще один раз увидеть.
– Накрылся, значит, мой отпуск, – сказала Люка. – Эх, а я ведь только во вкус входить начала.
– Я тебя из этого отпуска, можно сказать, спасаю, – сказал Дэн, поднимаясь. – Пошли, посмотришь, сама всё поймёшь.

Люка посмотрела на него недоумённо, собираясь спросить, чем ему это место было плохо и зачем вообще куда-то идти, но Дэн уже шёл между столиков, нетерпеливым жестом показывая ей, что следует поторопиться. Люка с сожалением посмотрела на остатки картошки, подхватила сумку и побежала его догонять.

– Всё, что мы пока с уверенностью можем сказать: раньше так не было, – рассказывал Дэн, пока они шли, но не к выходу из торгового центра, а к эскалатору наверх. – До того, как ты прыгнула в отпуск, всё было нормально. И даже сразу после – тоже вполне себе ок. Мы неспешно возились с техобслуживанием, Билли соорудил очередную съедобную скульптуру, которая заняла примерно четверть большого зала, Мин собрала двух новых тренировочных ботов для спарринга, потому что никто из нас не желает с ней драться, а с одним ей слишком просто и скучно. То есть, нормально так внутреннего времени прошло, больше недели точно, и тут вдруг сигнал, и всё расцвело, как яблони и груши в майской песне твоей далёкой родины. И ни хрена не понятно.

Дэн замолчал, рассеянным взглядом скользя по витринам магазинов, людям, стенам, потолку. Люка терпеливо ожидала продолжения рассказа, но Дэн ушёл куда-то далеко и глубоко, судя по внезапной и нехарактерной мрачной торжественности его физиономии. Они молча поднялись по эскалатору на предпоследний этаж и пошли дальше по длинному служебному коридору.

– Погоди-погоди, – сказала Люка, догадавшись, наконец, куда и зачем они идут, – ты хочешь сказать, что прыгнул сюда с фиксированным выходом? Но почему? И как вообще?
– Откопали на складе пару рабочих единиц, отладили и синхронизировали. Много времени это не заняло, по сравнению со всем остальным.
– Чем остальным, – спросила Люка. Где-то внутри неё что-то неприятно шевельнулось.
– Всем остальным, – ответил Дэн и открыл дверь на крышу.

Транспортеры были зафиксированы и привязаны к толстой трубе выше человеческого роста, которая была, судя по её виду, частью вентиляционной системы. Оба транспортера имитировали эту трубу почти безупречно, если бы не странная пульсация пространства вокруг них, которой, вообще-то, быть не должно.

– Беру свои слова обратно, – сказала Люка, – я слегка недооценила масштабы нашего пиздеца.
– No shit, – сказал Дэн. – Давай, залезай уже в капсулу. Будем выгребать против ветра.

«Какого ветра», хотела сказать Люка, но не успела, потому что рука её уже коснулась внешней оболочки капсулы, и её чуть не сбило с ног мгновенно навалившейся тяжестью, одновременно раздирающей её изнутри и тянущей во всех направлениях разом. Устоять на ногах она смогла только потому, что Дэн вовремя успел её подхватить и запихнуть в открывшуюся от её прикосновения капсулу.

– Блядь, – сказала Люка пересохшими губами. Ощущала она себя так, словно кто-то прокручивал её через гигантскую мясорубку, снова и снова, примерно – точно – тридцать четыре раза.
– Тридцать четыре? – спросила она, когда мясорубка почти остановилась. Её голос звучал глухо, как будто доносился откуда-то из-за стенки, несмотря на то что она чувствовала собственные губы, произносящие слова.
– Тридцать четыре, – подтвердил Дэн, фиксируя её в капсуле. – Извини, что не достали тебя раньше, были некоторые сложности с расчётом.
– Ну, зато я, кажется, теперь гораздо лучше умею справляться со своими способностями. Аж целых тридцать четыре раза смогла эту дурацкую картошку восстановить!
– Повторение – мать учения, – согласно кивнул Дэн. – Я всегда это говорил. Ну как, пришла в себя более-менее? Поехали?
– Поехали, – сказала Люка. – Свалить из этой петли на хрен и будет вообще норм.

. . .

Упрямство и чувство противоречия не помогли Люке не потерять сознания, поэтому очнулась она уже на базе, в медотсеке. Люка открыла глаза, попробовала по очереди пошевелить всем, что шевелится, обнаружила в организме полное отсутствие боли и приятную лёгкость, характерную для нахождения вне основного временного потока и неожиданно рассмеялась в голос.

– Надеюсь, это здоровый смех здорового человека, а не симптом слишком долгого нахождения во временной петле неизвестного происхождения, – раздался голос из соседней комнаты.
– Это здоровый смех курильщика, – фыркнула Люка в ответ. – Привет, Билли. Я ещё не сошла с ума, можешь так Дэну и передать.
– Вот ещё, делать мне больше нечего, – отозвался Билли. – Щас они с Мин вернутся из активной, сама ему всё и передашь.
– Активная у нас, конечно же, центр спокойствия, – догадалась Люка.
– Ну да. Судя по всему, всё завертелось именно вокруг неё. Хорош вообще валяться, пока другие работают. Иди сюда, готов спорить на сотню апокалипсисов, что такого ты ещё не видела. И вообще никто.
– Это моё фирменное везение, как всегда, подкинуло нам работы, – сказала Люка, спрыгивая с кровати. – Я им горжусь.

Люка приложила ладонь к медсканеру, дождалась появления зелёного сигнала и вышла в коридор. Раскрытая дверь Контрольной приветливо маячила перед самым Люкиным носом, напротив двери в медотсек. Наверняка Дэн решил её переместить, чтобы Билли наблюдал за всеми сразу и не дёргался зря. Всё-таки, плавающая архитектура – очень удобная вещь.

Люка решительно пересекла коридор, вошла в Контрольную и застыла на пороге, позабыв вообще про всё, потому что на главном обзорном экране сиял всеми возможными, точнее, невозможными цветами локальный сектор мультиверса во всей своей красе.

Вместо привычного бесконечного сплетения потоков вероятностей на экране была абсолютная чернота. Точнее, вероятности были, и сплетались они как положено, неповторимым и неповторяющимся узором – но только в правой части экрана, и занимали они примерно треть от общего объёма, внезапно и совершенно необъяснимо обрываясь в полную черноту, как будто наткнулись на некую невидимую многомерную стену. Линии вероятностей при этом продолжались, но закручивались в обратном направлении, сами на себя, наползали на соседние, извивались, сталкивались и расходились резко диссонирующим рисунком, от которого двоилось в глазах, а у самой границы наливались сплошными кляксами неопределённого цвета, которые пульсировали, набухали и медленно увеличивались в размерах.

– Это что, – сказала Люка, когда к ней вернулась способность издавать звуки.
– Это то, что ты думаешь, ага, – ответил Билли, не отрываясь от экранов слежения, изображения на которых Люке было не видно за его широкой спиной.

Люка обошла обзорный экран справа и присела на корточки, чтобы лучше рассмотреть, что творится в самом центре этого адского месива, и довольно быстро нашла центр возмущений, глаз бури – спокойную, ровную линию вероятности без ветвлений, просто упирающуюся в невидимую стену безо всяких визуальных эффектов.

– Так не бывает, – сказала Люка, плюхнувшись на пол прямо под экраном и с трудом отводя взгляд от взбесившихся пляшущих линий.
– Так не бывает, но так есть, – ответила Мин, которая, видимо, успела вернуться на базу, пока Люка разглядывала экран.
Мин стремительным шагом пересекла Контрольную, легко, словно котёнка, подняла Люку с пола за плечи и так и застыла, не ослабляя хватки, пристально глядя Люке в глаза.
– Всё со мной в порядке, честное пионерское, – сказала Люка, улыбаясь. – Не веришь мне – спроси у медсканера, он врать не будет.

Мин ничего не ответила и продолжала изучать её ещё долгую минуту, после чего, наконец, кивнула самой себе, удовлетворившись осмотром, похлопала по плечу, отпустила.

– Себе я доверяю больше, чем медсканеру, – сказала она, – ты же знаешь.
– Да ну, – отмахнулась Люка, – подумаешь, петля. Что мы, петель не видели, что ли.
– Просто ты, Поленова, очень везучая у нас. Попала бы в какую из этих, перепутавшихся, – Дэн ткнул пальцем куда-то в нижнюю часть экрана, – хрен бы мы тебя так просто вытащили, даже с фиксированным выходом.
– Фирма веников не вяжет, – с достоинством ответила Люка, махнула рукой, расхохоталась.
– Нет, я не сошла с ума, – сказала она сквозь смех, глядя на то, как остальные встревоженно переглядываются между собой, – я просто, кажется, очень, очень задолбалась в этой петле, хахаха. Вот и ржу теперь от облегчения.
– Хочешь таблеточку, – ласковым голосом заботливого доктора спросил Дэн.
– Иди в жопу вместе со своей таблеточкой, Дэн, – ответила Люка, широко улыбаясь, – говорю же, нормально всё. У нас вон пиздец неконтролируемый творится, а ты меня в лазарет сбагрить хочешь, как раз когда самое интересное вот-вот начнётся? Хренушки, не пойду я спать.
– Вот это совсем другое дело, – сказал Дэн, излучая довольство. – Тогда работаем. Подготовка к прыжку в активную – двадцать пять минут внутреннего. Билли, добавь нам резервных каналов с дюжину, для подстраховки. Идём все вместе, будем проверять теорию Мин.
– Какую теорию, – сказала Люка, вопросительно глядя на Дэна и Мин.
– Расскажешь? – полувопросительно сказала Мин. – Хочу кое-что ещё из старого оборудования проверить, вдруг пригодится.

Дэн кивнул, Мин коротко улыбнулась им обоим по очереди, развернулась и вышла из Контрольной.

– В общем, так, – сказал Дэн, – если кратко, то в активной по всем признакам и по плану должен произойти апокалипсис. Классический, природно-катаклизменный, никаких странных вывертов, как это часто бывает. Но по какой-то неизвестной причине он не происходит. Реальность активной относительно стабильна, но в ней не существует почти никакого действия. Люди есть, все живы, иногда шевелятся и куски чего-то осмысленного делают, но это краткие моменты только, в основном всё неподвижно, времени нет, оно как бы остановилось. Не исчезло совсем, но престало течь за три с половиной дня до первого катаклизма.
– А вокруг происходит вот это вот всё, – сказала Люка, кивая в сторону обзорного экрана. – Как оно это делает, Дэн?
– Хрен его знает, – отозвался Дэн. – Мы прыгали в активную втроём, думали, может, наличие всадников как бы намекнёт реальности, что пора. Но нет, наше присутствие на неё не влияет вообще никак. Отсюда, как раз, теория Мин, согласно которой в особых случаях для начала апокалипсиса требуется присутствие четырёх всадников.
– Поэтому сейчас мы прыгнем туда все вместе и проверим.
– Ага. Только ты учти, там внутри временами очень стрёмно становится, так что иди, готовься. Водички попей, например.
– Хорошая мысль, – согласно кивнула Люка. – Успею быстренько что-нибудь съесть?
– Успеешь, – ответил Билли, – я тут ещё раз всё на всякий случай проверю. Не очень весело было бы там застрять.
– Да ладно. Где наша не пропадала, – оптимистически заключила Люка и отправилась на поиски столовой.

окончание здесь
Сан-Марко

Друг чертей и смертей

Жить в десяти минутах пешком от работы, да ещё и практически в самом центре Тохе очень нравилось, съезжать не хотелось катастрофически. Вот Димка, паршивец, не мог раньше сказать.

Ну то есть как, было ясно, что рано или поздно Димкина девушка захочет съехаться, а ещё лучше жениться, просто Тоха не ожидал, что это будет так быстро и тем более не ожидал два в одном, они и провстречались-то всего ничего, месяца три от силы.  И тут нате вам: её родители отдают квартиру, которую раньше сдавали, женитесь, мол, дети, и живите добра наживайте, с внуками, пожалуйста, тоже не тормозите, а то знаем мы, какая нынче беспечная молодёжь, всё бы вам развлекаться.

Тоха с одной стороны радовался за друга, с другой сочувствовал, а с третьей страшно злился, что на поиски нового соседа осталась буквально неделя, а вариантов как не было, так и нет. Снимать один Тоха сейчас не осилит, так что, видимо, придётся прощаться с пешеходной жизнью и пересаживаться на автобус (в лучшем случае один, без сложных маршрутов), потому что с его бюджетом на съём ему светит только какая-нибудь дальняя окраина. У них, конечно, не мегаполис, и даже из пригорода до центра - ну, может быть, минут сорок, и вообще-то Тоха вполне потерпит и совершенно точно не развалится. В крайнем случае можно даже перекантоваться пару месяцев у родителей, но на такие меры Тоха пока не готов,  всё не настолько плохо.

Collapse )


________________________________________
Дальше будет, но потом.
(А про Энди когда-то давно было чуть-чуть тут.)
Сыграли темы:
забери, пожалуйста, своих демонов, ты их у меня вчера случайно оставил от chudaaa , Шаман по вызову, экстренная служба от silver_mew и Профессиональный друг чертей и смертей от sap.

жопа от soamo

вот приходит к тебе в гости голова

первую голову нашли у нашего помойного ящика в ночь на двадцать шестое. мусорщики приехали поздно, часа в два, и почти сразу кто-то из них поддал ногой по мешку, в котором лежало что-то круглое.
журналистам они потом плели совершенно несусветное, якобы круглое выкатилось из мешка и попыталось ухватить ближайшего мусорщика зубами за ботинок, а не сумевши, завопило от бессильной злобы.
я в это время пила на кухне воду из холодильника и в окно не смотрела, но уверена, что мусорщики врут. во-первых, они всегда врут, говорят, что приезжали в субботу, а сами не приезжали, и мой мешок с апельсиновыми корками пролежал у ящика с пятницы до понедельника. а во-вторых, то, что выкатилось, вопить не могло, потому что мёртвые головы не вопят, а эта голова была мертвей некуда, она была даже как будто засушенная, я потом её видела. так что, мусорщики, наверняка, сами вопили - от страха. кстати, их вопли даже на кухне были слышны, я из-за них облилась холодной водою.
два дня наша улица была оцеплена полицией, идёшь, скажем, в лавку или собаку выгуливать - показывай документы и всё из сумки вытаскивай, а на третий день такую же голову нашли у лицея, и оцепление у нас сняли. говорят, лицейская голова лежала прямо на крыльце безо всякого мешка и тихо улыбалась. и тоже она была мертвёшенька, хотя и не такая сухая, как первая. ну, лицей, конечно, закрыли, детей распустили было на каникулы, и тут в парке нашли третью и четвёртую головы – одну в домике на игровой площадке, а другую на постаменте, с которого какой-то шутник ещё в сентябре умыкнул бронзовую голову нашего народного поэта, - и лицей снова открыли, а закрыли парк.
после этого неделю было затишье, даже мэр выступил и заверил всех в том, что полиция уже встала на след и вот-вот раскроет это безумное дело. а через неделю, как прорвало, головы были в каждом дворе, они падали с деревьев, выкатывались из подворотен, ждали на остановках, и на рынке уже поговаривали, будто кто-то на днях обнаружил голову у себя не то под кроватью, не то на прикроватном столике, но это, наверняка, было враньё, в дома головы не лезли, даже не пытались, они и прямо у входа в подъезд никогда не появлялись, максимум, на клумбе неподалёку.
конечно, началась паника. люди бросали всё и бежали из города, как от пожара или эпидемии. кому бежать было некуда, вооружались. ко мне пришли двое каких-то, представились отрядом самообороны и потребовали отдать им винтовку. я открыла дверь с винтовкой в руке и они почему-то сразу ушли. больше ко мне никто не совался. и вообще больше никто никуда не совался, город почти что вымер, я так и не поняла почему.
если вам интересно, мы с головою живём отлично. едим консервы, по вечерам разводим костёр, греем себе в кастрюльке вино. напившись вина, голова потешно порхает вокруг костра и другие головы посмеиваются, глядя на нас из темноты.

_____________
тема, понятное дело, от Чингизида - а голову ты дома не забыл?
icebr

Австралийская квакша-2

Деревня любит врать. Мы понятия не имеем, откуда пошел слух, что у нас дома живет стокилограммовая лягушка, которую нам подарил наш друг колдун. Правды здесь ровно один факт: колдун действительно подарил нам австралийскую квакшу в трехлитровой банке – с его стороны это была дань уважения к нам - за то, что мы согласились принять в тюленятник русалку, контуженную в шторм. Русалку мы вылечили и выпустили в море, выбор у нас был небольшой, любая городская ветклиника поступила бы так же, разве что раздула бы из этого случая сенсацию на ровном месте. Но про русалку никто не знает, а все остальное – деревенские сплетни. Во-первых, колдун нам не друг и даже не приятель, мы видимся с ним от силы пару раз в год и то неспециально; во-вторых, квакша доросла до шестидесяти килограмм и на том, слава богу, остановилась. Конечно, это очень крупная особь, даже рекордно-крупная; но всё же почти вдвое меньше, чем ей приписывали, а это всё равно что утверждать: «рост Соника - четыре с половиной метра».

Нельзя сказать, что мы обожали квакшу всей душой, но она всегда нам нравилась, несмотря на неудобства, связанные с ее содержанием. Питалась она довольно странными вещами, имела необычные для амфибии предпочтения, ела помногу и соответственно много гадила, и хотя мы приучили ее пользоваться унитазом, иной раз случались осечки. Считалось, что она сидит у нас в террариуме, но это тоже не было правдой: у лягушки была своя комната, в которую она уходила спать; в часы же бодрствования квакша бродила по всему дому, сидела на наших кроватях и рылась в холодильнике: искала холодец. Запирать от нее двери было бессмысленно - она всегда, с тех пор как выросла, была очень сильная. Соскучившись по нам или просто проголодавшись, она наваливалась плечом на дверь и выдавливала ее вместе с дверной коробкой – такое случалось дважды, и мы махнули рукой. В общем-то, характер и манеры квакши нельзя было назвать хорошими, но, кроме выломанных дверей, никаких других разрушений она не учиняла, а обратная связь с нею была: иногда даже казалось, что она нас любит. Например, лежим вечером перед экраном, смотрим кино, а она по лестнице на второй этаж придет, залезет на диван, протиснется между нами, ляжет и заурчит как котик. Котов наших, она, кстати, не трогала. Да вообще никого не трогала: безобиднейшее, в сущности, создание.

Ростом она была нам меньше чем по пояс. Просто очень широкая. И очень, очень старая. Мы должны были быть готовыми к ее смерти хотя бы чисто технически: предусмотреть яму, например; но как можно заранее рыть могилу для того, кто еще жив? - мы и не рыли. В тот холодный декабрь, когда она умерла, на новой территории нашего тюленьего госпиталя как раз работал экскаватор, мы устанавливали сертифицированную очистную станцию для сточных вод: специально ждали промерзания земли, чтобы гарантированно не наткнуться на грунтовые воды. Таким образом сам собой отпал вопрос, где похоронить домашнего питомца, но оставалась нерешенной задача, как объяснить специалистам по очистным сооружениям, кого именно мы хотим закопать с их помощью: монтажники были людьми городскими, и, как мы опасались, слишком нежными для такого мощного столкновения с овчаровской действительностью, как похороны квакши-переростка.

В вытянутом, распрямленном виде лягушка оказалась почти такой же длинной, как наш приятель Соник. Нам пришлось сколотить для нее ящик. Мы сделали всё возможное, чтобы он не был похож на гроб, но - он был похож. Чтобы уменьшить сходство, мы выкрасили ящик в черную и белую полоску: просто такая краска у нас была, и получилось неплохо, не сразу догадаешься, что внутри двухметрового бокса, крашеного под зебру, покоится лягушечье тело размером с бугая. Крышку мы делать не стали. Просто прикрыли труп старым ковром, кое-как погрузили ящик в мини-вэн и ранним утром, по пустым еще и насквозь вымороженным овчаровским улицам привезли его на стройплощадку. Гроб с лягушкой мы до времени спрятали в контейнере, в котором хранили стройматериалы и рабочий электроинструмент. Дело оставалось за малым: приехав к началу рабочего дня, договориться с экскаваторщиком о яме, глубина которой должна была составить классические два метра, длина два десять, ширина семьдесят сантиметров, - и сделать это так, чтобы никто не насторожился.

Поэтому яму мы решили просить выкопать – квадратную. Два с половиной на два с половиной.
Копать решили в тридцати метрах к северу от служебного здания. Почти у самого забора.

Ненапрасно говорят, что похоронные хлопоты снижают градус скорби. Мы не оплакивали квакшу. Почти весь наш ресурс ушел на то, чтобы закопать исчадие ада – а именно исчадием считали в Овчарове нашу лягушку те, кто о ней знал, - таким образом, чтобы не произвести фурор регионального или, что еще хуже, всероссийского масштаба. Если бы мы могли выкопать для нее могилу без привлечения спецтехники, мы бы рыли землю всю ночь лопатами, но земля была подобна железобетонной плите, и единственное, что мы могли бы сделать, это слегка поцарапать ее сверху.
Экскаваторщик сказал: «ладно» и ни о чем не спросил.

Он выкопал квадрат два с половиной на два с половиной метра, глубиной полтора. Дальше не смог: ковш уперся в твердь.

Под слоем чернозема, песка и глины оказалась зарыта настоящая, а не метафорическая железобетонная плита, границы которой уходили вправо и влево на неизвестное расстояние. Сначала мы хотели сделать вид, что именно плита была целью наших копательных работ, но быстро поняли, что притворство ни к чему не приведет: таким способом мы не получим ни могилы для квакши, ни ответа на вопрос, что за штуковина зарыта у нас на территории. Поэтому было решено обкопать плиту во все четыре стороны: в расчете на то, что с какой-нибудь боку она возьмёт да и кончится. Так и вышло: плита пресеклась с южного края. Под ней обнаружилась бетонная стена, уходящая куда-то к центру земли.

К вечеру бригада, забросившая установку очистной станции и вся целиком сконцентрировавшаяся на раскопках, полностью расчистила подземное сооружение внешней площадью 25 квадратных метров, немного вытянутое с востока на запад или с запада на восток. Вход в него располагался на севере. Заржавленную, но не проржавевшую кованую дверь собирались сорвать с петель стропами, прикрепленными к ковшу экскаватора, но от рывка она довольно легко открылась. В яму светили прожектором, снятым с крыши будущего карантинника. Уже давно стемнело. Заходить внутрь было страшно, но нестерпимо интересно. Первым заглянул в откопанный дом экскаваторщик: в конце концов, это он его отрыл. Мы передали ему прожектор на палке, он сунул его в дверной проем и надолго замолчал, вглядываясь во что-то, невидимое нам.

- Ну что там? – не выдержали мы.
- Ничего, - сказал экскаваторщик, - вообще ничего. Пусто.
- Совсем? – уточнили мы.
- Напрочь, - подтвердил тот, - сами посмотрите.

По новенькой алюминиевой лестнице, входившей в комплект очистной станции, мы поочередно спускались в яму, заглядывали внутрь и убеждались: подземное сооружение с толстенными бетонными стенами и полом было пусто и чисто. Ни полок, ни следов креплений на стенах или потолке – ничего. Просто полый бетонный куб с дверью, врытый в берег лагуны, на котором – по стечению обстоятельств – разместился реабилитационный центр для тюленей.

- Погреб, кстати, неплохой – сказали мы.
- Ага, - сказал кто-то из монтажников, - у моего деда в деревне похожий был.
- Умели раньше люди строить, - сказал экскаваторщик, - уж если погреб так погреб, не то что теперь. Я накидаю сверху, да?
- Ага, - кивнули мы, - только где дверь, не надо.
- Ну это само собой.

Лишнего грунта все равно осталось две кучи до неба. На следующий день тот же экскаваторщик вывез их за пределы участка и раскатал вдоль подъездной дороги.

В тот же день бригада завершила монтаж и подключение станции, попрощалась с нами и уехала, а мы остались с бетонным погребом, над крышей которого громоздился курган комковатого грунта ростом до второго этажа, и непохороненной квакшей, лежавшей в полосатом гробу, в запертом контейнере, посреди электроинструментов и стройматериалов, и ключ от этого контейнера могли в любой момент попросить строители, работавшие на нашей стройке, и что-то со всем эти надо было делать.

Конечно, мы решили припрятать гроб с квакшей в погреб. Просто больше было некуда.

Помочь спустить ее в яму мы попросили Соника и Владыча. Во-первых, Соник нашу лягушку видел, а Владыч о ней слышал, так что ни тот, ни другой не удивились слишком сильно. Разве что Владыч, отогнув край ковра, что прикрывал квакшину голову, сказал: «уй бля»; но и только. Поздним вечером, по совпадению - в канун католического Рождества - и они, и мы приехали на территорию строящегося тюленятника, связали стропы и опустили ящик в яму, где нам просто чудом хватило расстояния развернуть его торцом к двери и занести в погреб. Там мы поставили его на пол, получилось ровно по центру, как в мавзолее; почтительно постояли рядом и подались прочь. Дверь, открывающуюся наружу, мы заперли на небольшой навесной замок: у нас в Овчарове никто не ворует.

Сложно объяснить, но очень легко понять, почему мы так и не похоронили квакшу до самой весны. А в апреле, когда не только закончилось строительство, но и тюленей в карантиннике лечилось то ли двенадцать, то ли пятнадцать человек, у нас состоялось торжественное открытие нового реабилитационного центра. Все торжественные открытия происходят или раньше, или позже фактического начала функционирования объекта, потому что дата перерезания алой ленточки в присутствии спонсоров, губернатора и многих других джентльменов в галстуках никак не связана с окончанием вашей стройки; нам еще повезло, что хотя бы приблизительно совпало по времени, а могло и не совпасть, а случиться в январе, когда еще только полы начали застилать.

Грохот с северной стороны раздался сразу после речи главного спонсора, который хорошо и недолго говорил про необходимость охраны природы. Следующими должны были говорить мы, но мы не успели; грохот раздался еще раз, а потом еще и еще. Никто не понимал, что происходит, включая нас; единственное, что мы поняли, это то, что случилось нечто непредвиденное. Локация грохота была закрыта от присутствующих служебным зданием, но вскоре греметь перестало, а еще через некоторое - недолгое - время из-за угла вышла и побрела в направлении торжества наша австралийская квакша: похудевшая, но не уменьшившаяся.

- Что это, господи, – прошептал губернатор.
- Анабиоз, - сказали догадавшиеся мы, - Это был анабиоз.

Самое интересное, что никто из присутствующих не упал в обморок, не убежал и не сошел с ума. Люди устроены гораздо прочнее, чем о себе думают.

- Что? – переспросил губернатор.
- Лягушка вышла из анабиоза.
- Весна же, - сказал главный спонсор, - вон как тепло на солнышке.

Тем временем квакша узнала нас, перелезла через машину регионального телевидения и села рядом с нами, как собака. Мы погладили ее по голове.

- Это австралийская квакша, - зачем-то сказали мы, - она любит холодец.

А потом был фуршет. Квакша оказалась очень голодная; хорошо, что холодец случайно нашелся в холодильнике у волонтеров – удалось заманить ее в душевую на первом этаже, а то так и бродила бы между почетными гостями, она же у нас не очень воспитанная, кто б ею занимался-то – так, только кино посмотреть даём, да и то без разбора, не сплошь серьезные фильмы, а наоборот, всякую, в основнрм, ерунду.

_________________________
Тема Нинина: "Слоны, жирафы, аксолотли и другие гости нашего праздника"
девушки

служба усмирения рогатых котиков

Вообще-то, вусмерть задёрганный шаман - это совершенно нормально. Вот, например, Травка съездила в Москву на фильм про шамана Адыгжы, сам шаман тоже там был, и весь фильм проспал, потому что устал. Судя по фильму, шаман там, дома, нужен всем постоянно - в основном мёртвых провожать, это Травка знала не понаслышке, но и других дел полно: новый дом почистить, от бессонницы полечить, найти потерянное или лишнее, Травка даже взяла на вооружение пару-тройку новых практик. Но это в Туве нормально. А в Питере вообще странно. Вроде бы такое атеистическое метамодернистское время, а всем чего-то надо.

Например, надо полечить друга от тревожности. Для этого еще надо оказаться в нужное время в нужном месте, потому что друг еще не знает, что если полечиться, и аврал на работе как-то полегче пройдёт. И нужно-то всего заварить специальный чай: таволга, ромашка, ягоды годжи и немножко можжевеловой хвои, и рассмешить еще чем-нибудь.

А еще кому-то надо что-то найти. А еще всем не нравится погода. Еще бы: декабрь явно не удался. В снежный бубен Травка стучала-стучала, так и не поймала холод за хвост, звук как будто уходил в пустоту. Махнула рукой, достала осеннее пальто и выставила бубен на продажу в кафешечке, может, у кого другого получится. Совершенно осенний шторм прокатился над городом и ничего не изменил: плюс пять, не то дождь, не то туман, безветрие, темнота. Один просит дождь прекратить, другой просит снега, третьему ветра поменьше, неудивительно, что погода вразнос.

Шаманских приношений тоже стало гораздо больше: все знают, что шаман мастерит штученьки, вот и тащат ему кто кожу, кто бусины, кто слегка просроченную полимерную глину, ну, вдруг будешь лепить амулеты, пригодится же. В такие времена и дом, и работа зарастают грудами материалов, а помастерить времени нет - то снег вызываешь, то ветер гасишь.

Одна в этом времени радость: новогодние гирлянды. В этом году многие из них оказались на батарейках, и по улицам ходили светящиеся и переливающиеся горожане. Зашли, например, в кафешечку трое людей, один из них - мальчик лет десяти, другая, хоть и взрослая женщина, но такая маленькая, что тоже кажется ребёнком, зато третья высоченная, как богиня, и с бутылкой шампанского. А меньшие оба обмотаны гирляндами: на женщине - проволочные додекаэдры с лампочками внутри, на мальчике светящиеся шишки. "Я этими шишками, - сказал мальчик, - указываю путь всем мёртвым к вам, сюда". Травка оценила сообщение сразу двумя лайками, показав мальчику оба больших пальца, но потом некоторое время нервно оглядывалась, не приманил ли гость в кафешечку кого-нибудь лишнего, помнился еще казус с совой - нет, внутри были только свои: домовой, большой белый и тень пьяного дворника в душевой.

На сочельник выпал Травке выходной, и оседлав велосипед, она отправилась в центр за подарками всем своим. Начала с острова: объехала окрестности, проверила, как дела в дворике Нельсона, там стихийный шаман, бард и сумасшедший художник уже несколько лет сдерживал своими штуками злющего духа, обитавшего в этом дворе, и оказалось, что всё в порядке. Вроде бы коммунальные службы по доносу какого-то местного жителя вывозили недавно арт-объекты эвакуатором, но оказалось, что двор избавился только от корпуса старого автомобиля и некоторых размокших плюшевых игрушек, а роспись стен осталась, и дух по-прежнему пришпилен разлапистой корягой и деревянной лошадкой. Все остальные, люди и духи, вели себя прилично, так что остров спокойно можно было оставить готовиться к празднику.

Над Невой ветер раздул весь туман и пейзаж был уныл, всё огромное однообразное небо как на ладони, а вот Фонтанка утонула в тумане, и Травка потянулась было к телефону, но махнула рукой: если туман продержится час до заката, кадры лучше будут.

Апраксин двор оказался полон народу и огней. Вместо одной круглогодичной лавки с гирляндами их оказалась целая толпа, на каждой улочке торгового городка штук по пять. Однако гирлянд на батарейках оказалось мало. Неудивительно: народ скупал пачками даже то, что осталось, простые тонкие нитки с мелкими светодиодами - и те улетали со свистом.

На выходе из Апрашки к Фонтанке Травка столкнулась с близнецами из богданова племени, оба на букву М, рыжие - успела с ними пересечься на фестивале, но толком не познакомилась. Они ее узнали, поздоровались, тут и пробежать бы мимо, но на одном была намотана вот как раз такая шишечная гирлянда на батарейках, которую Травке очень хотелось. Вдруг это и впрямь маяк для мёртвых, пригодится. Вообще-то, любая фигура речи может внезапно оказаться действующей практикой.

- Ты где такую взял?

- Лавочка вон приблизительно там...
- но объяснить сложно, проще показать
- пошли?

Травка послушно покатила велосипед за близнецами, и впрямь, лавочка была близко, но фиг объяснишь: налево, направо, в проход между домами, потом в совсем узкий проход, и там спуск в подвал. Оказалось, парни привели её вовремя: ей досталась последняя коробочка со светящимися шишками. Тут же вынула батарейки из велосипедного фонаря, проверила: отличная штука, да еще и не белая, а тёплого оттенка.

- Эээ, как отсюда теперь выйти?

Парни хором рассмеялись:

- мы завели
- мы и выведем
- можно отсюда к Фонтанке выйти, тебе же туда?

Несколькими узкими проходами вся компания уже почти вышла к реке, как из бокового прохода Травка почувствовала какой-то не такой ветер. Мальчишки тоже насторожились.

- Слушай, - сказал один, - это же то самое, да?

- Да вообще жутко похоже, - согласился другой, - прямо как в Лисьем Носу, только еще какими-то пряностями пахнет и немножко выпивкой.

- Нельзя же упустить такой случай.

- А её с собой возьмем?

- Ну так она же ученица Богдана, свой человек.

- Это куда?! - наконец вышла из ступора Травка, - что это вы замышляете и откуда это ветер дует?

- Да мы на минуточку, - хором заверили парни, - ты лучше велик привяжи вот к трубе, там, может, такие еще и не изобрели.

Носом по ветру вся компания свернула из и без того узкого прохода в совсем уж узкую щель, только плечи пройдут, а сумку уже придётся перекинуть за спину, и вышла на почти такой же торговой улице, с которой и ушла, но неуловимо другой. Запахи были другими, а приглядишься - и свет тоже. Гирлянды не были связаны проводами. Светящиеся шарики висели в сетках, валялись ворохами на подставках, света было полно и он был везде, так что после тёмного прохода не сразу стало заметно, что и привычных для Апрашки стопок картонных коробок не видно, а прилавки торговцев вытесаны из цельного с поверхностью земли пористого камня.

- Так, - сказал один из близнецов, и Травка вдруг вспомнила, как их зовут: Миша и Макс, - это вам не темный лес густой. Тут у нас могут быть проблемы с социализацией. Тут осторожно надо.

- Не вопрос, - ответил другой, - мы же только посмотрим. Знаем теперь, где проход, может, в следующий раз старших возьмем.

- Вы тут уже были, что ли? - догадалась Травка, - Богдан говорил, что вы в какой-то другой мир ходите, это он?! Ух ты.

- Только мы в лес ходили, там всё просто, лес и лес
- А тут целый город, да еще и рынок
- Что-то нам не по себе.

- Зато тут тоже, похоже, праздник и фонарики продают, - пожала плечами Травка, - и вкусную еду всякую. А у нас местных денег нет, в общем, только посмотрим, ничего плохого не случится.

Ох, и еда там была! Подносы с восхитительными пирожками, печеными корнеплодами, пирожными и жареными колбасками. И большие котлы с дымящимся горячим вином. И удивительные цветные валенки на резиновом ходу, ну и неудивительно: из некоторых проходов было видно, насколько в этом городе крутые улицы, поскользнешься - будешь лететь до самого моря. И тёплые узорчатые шали, и расписные шубы. На Травке как раз тоже было вышитое вручную пальто, да и мальчишки были одеты в яркие непальские куртки, так что в живописную толпу вся компания вписывалась гармонично.

Но уйти далеко по кипящей радостной ярмарке ребята не успели: неподалёку послышался шум, грохот падения каких-то штуковин, всплеск света, к Травкиным ногам подкатился светящийся шарик, она повернулась в ту сторону и увидела завалившийся на прилавок ковровый навес. Из-под насыпавшегося с него снега - да, здесь-то снег был, в отличие от Питера - загадочно светились шарики, а из-под навеса вылезал невысокий носатый чрезвычайно недовольный продавец.

- Девочка! - вскричал он, завидев Травку, - девочка-девочка! Это же ты прибыла по вызову? Что ж так долго-то? Я еще вчера вызов отправлял!

Травка переглянулась с близнецами и пожала плечами:

- Я не по вызову... Я вообще не отсюда. Просто на ярмарку зашла посмотреть.

- Ой, да ладно, можно подумать! - продавец пытался пристроить навес на место, но он вырывался из рук, и близнецы бросились помогать, укреплять подломленную подпорку тем, что нашлось под ногами и в карманах. - Для каждого дела нужен профессионал, какая разница, где он живёт, если поблизости такого нет, можно и выписать! Ипатия для меня послала ветер, ну, если он нашел тебя в другом мире, твои проблемы, так ты поможешь или нет?

- А чем?

- Ну как чем? Если ты профессионал, должна понимать. Завелось у меня что-то. Вот, видишь, - он махнул рукой в сторону подпорки, за его спиной тоже был беспорядок, - каждую минуту что-то падает. Об оплате договоримся!

Травка, собирая по дороге рассыпавшиеся шарики, подошла к прилавку вплотную и высыпала шарики в лоток.

- Ты чего, собираешься ему помогать? - удивился один из близнецов, поддерживающий навес, пока другой обматывает подпорку ремнём.

- Похоже, это то, что я умею, - ответила Травка, - надо только узнать, что этот дух любит. А можно я там посижу? - она указала на массивный табурет в глубине лавки.

- Да пожалуйста, - буркнул хозяин, пропуская ее за прилавок, - если это поможет, сиди, сколько влезет.

- Ну, тогда мы пока вокруг походим
- Работай
- Далеко не уйдём, не боись

Бубна у Травки с собой не было, так что первое время она постукивала по маленькому серебряному зеркальцу на шее. Громкость не важна, важен ритм. Тихому ритму зеркальца ответил внутренний звук: варган, видимо, это сейчас было нужно. А варган у Травки как раз с собой был в специальном кармашке сумки, Травка не особенно любила им пользоваться, потому что от него ныли зубы, но иногда бывало надо. Достала, зажужжала, расфокусировала взгляд - и краем глаза увидела огромного кота. Похоже, этот зверь вот такой. Не всегда бывают люди, в нижнем мире и зверей полно. Дух повернул голову набок, потом улёгся и принялся слушать. Кажется, звук подействовал на него умиротворяюще. Но, стоило перестать играть, как котище заозирался по сторонам и принялся подёргивать за кисточку оттягивающего навес шнура. Ну, всё ясно: котики любят играть.

- У вас тут котик, - сообщила Травка, - и ему нравится варган. Когда слышит звук - утихомиривается. С духами часто так.

- Это твоя жужжалка, что ли? - буркнул хозяин, - и что делать? Я-то жужжать не умею. А звук приятный. Как она устроена?

- Это подковка с язычком, - показала Травка, - она прижимается к зубам и надо дёргать.

- Фу, - передёрнулся хозяин, - у меня в переднем зубе трещина, еще сломается. На работу тебя что-ли взять, этого твоего духа утихомиривать?

- Это не мой дух, а ваш, - возразила Травка, - а на работу я не могу, у меня там, дома, целая жизнь. А у вас тут звукозапись бывает?

- Отчего ж не быть, мы же не варвары какие-нибудь. Дорого, правда, но от этого духа расхода больше выходит. Так получается, если ты мне звук оставишь, я смогу ему проигрывать, чтобы он не буянил?

Травка подтвердила. Хозяин достал из-под прилавка бумажный свёрток, вынул из него деревянный кубик, из кубика - стеклянный шарик, но не цельнолитой, как светильник, а с ободком по экватору. Внутри шарика клубилось что-то голубое.

- Сейчас я его открою, - объяснил хозяин, - а ты сразу начинай играть. Штука одноразовая и очень дорогая, играй, пока дым не порозовеет.

- А много влезает?

- Минут пятнадцать.

Травка вздохнула. От пятнадцати минут варгана весь череп потом будет гудеть до вечера, но что уж поделаешь.

За пятнадцать минут можно далеко в транс уйти. Многие сибирские народы вообще считают, что женщинам лучше камлать с варганом, эффективнее выходит, а вот мужчинам больше подходит бубен - как знать, может быть и нет; но вот что для варгана нужен шаман с хорошими зубами - это правда. Лёгкий путь в транс, но трудный. Зубы болят. Зато хорошо видно, как дух-котик с маленькими рожками подползает к ногам, распластывается по каменному полу, мурчит, и по лавке разливается умиротворение. Всё остальное к концу трека уже почти растворилось в нетях, Травка плохо различала и светящуюся лавку, и ее носатого хозяина, видела только огромного довольного кота и розовый клубящийся шарик. Розовый, надо прекращать.

- Радость ты моя! - воскликнул хозяин, захлопнув шарик, - хорошо-то как стало! Вижу, ветер мне кого надо привёл. Чем тебе платить-то? Наши деньги в вашем мире вряд ли пригодятся.

- Так я тут же, на ярмарке, и потрачу, - рассмеялась Травка. На том и порешили: Травка получила кошелёк местных монет, квадратных и кожаных с мельчайшим тиснением, и фонарик в круглой шкатулке.

Рыжие близнецы ждали ее у прилавка с ножиками.

- Могу купить вам по ножику, - радостно сообщила им Травка, - а себе хочу валенки. Они шикарные вообще. Может, будет и в наших краях зима. И еще поесть бы.

- Что, так хорошо заплатил?! - удивились парни.

- Не знаю, сейчас приценимся. Слушайте, а как я всех тут понимаю вообще? Это же другой мир.

- Ну так вавилонское проклятие же
- Здесь его нет.


***

Травка вышла в узкий проход Апраксина двора в новых валенках и с полными карманами пирожков, близнецы передавали друг другу толстостенную бутылку с тёплым вином. Травка отвязала от трубы велосипед, присела на него и приуныла.

- Это что же, теперь меня и в тот мир будут вызывать покамлать? - горестно воскликнула она, - я же так совсем загонюсь.

- А ты не загоняйся
- Лучше приходи к нам новый год праздновать
- Все наши будут, вот Богдана и спросишь, что делать

- Спасибо, - улыбнулась Травка, - я-то собиралась дома сидеть со своими духами, может, и впрямь к вам приду, старшие не будут против?

- Они не были против, даже когда мы из сугроба докторомана вынули и домой притащили. Они вообще людей любят. А если будет такое безветрие, как сейчас, может, и с папой познакомим. Держи, - один из близнецов написал на бумажке адрес и протянул Травке, - часам к одиннадцати все собираемся. А мы побежали. Выберешься отсюда?

- Да вроде.

Близнецы убежали, а Травка еще раз заглянула в полученный за работу кошелёк. Там осталось несколько монеток, которые хотелось оставить себе как сувенир, но раз так дело пошло, всем же надо маленьких подарочков. Богдан, Маша. Близнецы, их мама. Машина дочка. И еще возможный папа, который появляется, только когда нет ветра. Семь человек. А вдруг кто-нибудь еще? Тот же неведомый доктороман из сугроба или богданов клавишник. В Апрашке неинтересно, на такую толпу денег хватит только на сущую фигню. Зато из другого мира даже фигня - ценный дар. Даже камень из-под ног или ветка дерева, если это такое же пушистое хвойное, что росло рядом с фонарной лавкой. Травка вздохнула, привязала велосипед обратно и нырнула в узкий проход, пахнущий горячим вином и жареными колбасками. Надо же пользоваться случаем.


Тема "Шаман по вызову, экстренная служба" от silver_mew Захотелось забежать на праздник в мой любимый мир, не устояла.
dusya

Маленькая вилка бога

Выбрала уфологическое одеяло, расшитое вручную нативными племенами Южной Америки – точнее, теми, кто остался дежурить вместо изначальных и умерших, и выдает свои травматичные золотые стежки за осторожные шаги памяти вдоль зияющей пустоты – там была вышита вся история встреч с НЛО в этой самой Южной Америке в течение второй половины 20 века. Форма объекта, дата, реакция медиа, похищенные люди или коровы, раздробленное на сияющие серебряные фрагменты несоответствие воспоминаний отражениям; одеяло-история, одеяло-научное исследование, одеяло-что-это-вообще-было.

Ей казалось, что послание одеяла именно в этом – что это вообще было такое? Множество неопознанных объектов и неточных воспоминаний – может, и не было ничего? Тем не менее, вот единственный возможный в ситуации этой огибающей всякую мысль золотой неточности материальный объект как свидетельство несостоятельности памяти перед зимой, холодом и отчаянием – одеяло не отменишь, одеяло не объявишь неслучившимся. Все fake news мира бледнеют и истаивают перед тяжестью одеяла.

Тяжелое одеяло, вспомнила она. Депрессию теперь лечат тяжелыми одеялами. Покупаешь такое – утяжеленное, коконообразное одеяло весом в 20 килограмм, лежишь под ним и утешаешься: всякое теплокровное существо, погружаясь в пренатальную память комфорта, забывает телом о невыносимой тяжести жизни, давящей откуда-то снаружи чугунно-пуховым предупреждением. Как будто есть выбор не рождаться. Может быть, действительно есть. Во всяком случае, иллюзия наличия этого выбора, пока ты все еще придавлен тяжелым одеялом снаружи и можешь немножко пошатать, расшевелить его сонную тяжесть изнутри, дает утешение – вероятно, жизнь до рождения тоже вполне себе жизнь, где нет ни языка, ни зрения, ни памяти, ни предательства, ой, стоп.

- Она не поймет, от кого это, - сказала глубоко и широко беременная подруга Надя.

- Поймет, - ответила ей наша Ксения, - Я как бы хочу сказать ей этим вышитым каталогом НЛО: я так ничего и не поняла, мне больно и страшно, но мой страх можно выразить как вещь.

- Это всего лишь дружба, - со знанием дела сказала Надия. Когда вынашиваешь ребенка, все прочие разновидности отношений, возникающих между людьми уже после их рождения, кажутся мелкими, как блюдце с талой елочной водой.

- Это все гостинг, страшное дело гостинг, - ответила ей наша Ксения. – Я где-то читала, что гостинг – самая жуткая психологическая пытка. Люди годами не могут оправиться.

- Райан Гостинг, - ответила Надия. Может быть, она хотела назвать ребенка Райаном, кто знает, кто знает.

Ксения сразу же вспомнила, кто ей рассказал про гостинг. Пять лет назад ей рассказывала про это Амалия, девочка-танцовщица буто, художница и неудачливая студентка колледжа искусств, из которого ее выгнали на третьем курсе якобы за невозможность оплачивать учебу, хотя кто знает, что там было на самом деле. Их дружба продлилась не больше года, может быть, даже меньше, Ксения не помнила или не хотела вспоминать: одеяло данной конкретной памяти было тяжелее положенных для терапии килограммов, и под ним попросту было невозможно дышать, возникал эффект мнимого инфаркта: как будто плиту бетонную на грудь положили, говорил дедушка белыми губами, давит, давит плита, водички принеси, Ксюшенька, иди за водичкой сходи, иди-иди давай, нечего тебе тут смотреть, не на что смотреть тут.

Амалия, могла ли я, должна ли я, какое ненастоящее имя, шутили тогда все, откуда же она взялась, видимо, кто-то познакомил, в то время постоянно кто-то с кем-то кого-то знакомил, реальность была как живая социальная сеть, все было живое, упругое, мягко толкалось из-под живого мышечного одеяла, требуя скорей наружу, в беззащитную открытую настежь жизнь. Они быстро подружились – как это всегда бывает быстро в таком возрасте, но кто такое сказал, ничего не бывает быстро в таком возрасте, а если что и быстро – то это панический страх ничего не успеть, который обычно бывает только у тех, кто действительно умирает в 23 и ничего в самом деле не успевает.

Амалия была удобной подругой для возраста, в котором некоторые уже боятся ничего не успеть – танцы, перформансы в полуподвальных клубах; юные друзья с бесконечно тонкими запястьями и пожилые сорокалетние вечно холостые лживые патроны, заряжай ребята, заряжай. Работала в кофейне, баре и ресторане, раздавала какие-то алые листовки (как-то стояла с ней вместе целый день у выхода из метро, с зимними задубевшими картонками в теплых жидких ладонях, подвиг дружбы, опять же – а ведь и нечего вспомнить теперь, даже вспоминание подвига оказалось ненужным усилием, не соответствующим значимости воспоминания – вместо клада мы рыли, оказывается, могилу собственных надежд, кто бы мог подумать). Амалия знала, где устрицы за доллар с пяти до шести; Амалия знала, где открывают новую галерею и бесплатное беспомощное шампанское до двух часов ночи, Амалия перебегала между пожилыми, землистыми, как кроты, сорокалетними, как из окопа в окоп.

Все было хорошо с Амалией, но она постоянно жаловалась. Обычно в дружбе жаловаться начинают где-то через полгода, но Амалия стала жаловаться с первого дня – видимо, почуяла родную душеньку. Сколько можно жаловаться, раздраженно думала Ксения, ты же ничего не знаешь ни про меня, ни про моих родственников, ни про бойфрендов, никаких социальных жалоб от меня не исходит – следовательно, со мной все в порядке. Озвученная жалоба есть проблема. У Ксении не было проблем, она была лишь имя и молодость, и что-то чужое было и в имени, и во всем остальном.

Больше всего Амалия жаловалась на маму – как у всех творческих людей (откуда такое обобщение, поймала себя Ксения на очередном мыслительном автоматизме, которые она себе никогда не позволяла, не могла позволить, ненавидела себя за такое), у нее были сложные отношения с родителями: отца не имелось никогда, а мама, зачавшая ее, судя по всему, с каким-нибудь культовым неизвестным художником (надежда на бесполезные обстоятельства в прошлом, не влияющие на судьбу в будущем – один из симптомов депрессии), становилась все холоднее и холоднее.

Амалия не жила с матерью со своих 17-и – когда поступила в колледж – но они всегда поддерживали связь, созванивались, виделись. Мама ее была какая-то известная галеристка, кураторка, профессорка, Ксения использовала все эти клокочущие суффиксы из чувства сопричастности господствующему дискурсу – для нее феминитивы были коммуникативами, одним из быстрых недорогих способов показать людям, к которым она отчаянно хотела приблизиться, что она своя, говорит на их языке и понимает, откуда вырос этот язык, что там за корни, что там за пятна. А это мигрирующий глоссит Ксения, так называемый географический язык – неясной этиологии розовые участки с осыпавшимися, как новогодняя елка, вкусовыми сосочками; гладкие глянцевые зоны полного отсутствия вкуса, под которыми налитые, звонкие мышцы осуществляют те самые три шажка вниз по небу и один неожиданный шаг назад: ку-ра-тор-ка. Ни шагу назад – патриархат не пройдет.

Мама не хочет общаться, мама не разговаривает, мама сняла трубку и сказала, что у нее гости. Да какие у нее могут быть гости, ныла Амалия, у нее всегда гости, она меня всегда приглашала тоже, когда у нее гости, у нас все друзья общие, а теперь они меня избегают!

Холодная нарциссичная мать, предполагала Ксения, теперь всюду пишут про холодную нарциссичную мать, наверное, это она, наш новый герой. Ксения выдвигала и другие теории: Амалия, наверное, использовала мать, просила ее помощи – там выставиться, там где-то в буклете отметиться, там на открытии выступить с перформансом в драном розовом платье.

Да, мама раньше помогала Амалии, но потом перестала, или просто не могла помочь: скажем, с восстановлением учебы не получилось. А ведь у нее хватает денег, почему она не могла просто заплатить за два курса?

В такой ситуации друзья обычно советуют психолога – никому не хочется слушать чужое нытье. Но это был такой ранний период дружбы, что в это время все еще хочется помогать. Ксения пыталась помочь, задавала вопросы: может быть, мама на тебя за что-то обиделась? Если для нее эти деньги мелочь и ничего не значат, а для тебя это – возможность получить образование мечты – и она не может тебе помочь, следовательно, есть причина? Может быть, ты ее обидела?

Тут Амалия обижалась уже на Ксению: теория справедливого мира, звенела она, как комар, в гулкий мелкий стаканчик с кислым виски (память осуществила неправильный перевод в водолазном куполе памяти, опрокинув колокол воздуха с ног на влажный коровий язык), если со мной кто-то обошелся несправедливо, то наверняка я сама заслужила, сама виновата, конечно же, есть причина чудовищного обращения, а если причины нет?

Мать-нарцисс, предполагала Ксения. Амалия отвечала, что не верит в нарциссов, потому что вера в нарциссов, по ее мнению, заставляет тебя застревать на всю жизнь в положении жертвы. Но быть жертвой ей, кажется, нравилось.

Ксении быстро надоела дружба с Амалией: выслушивать ее нытье по поводу мамы было невозможно; уже полгода мама находила предлоги не общаться, не видеться, не снимать трубку, не отвечать на сообщения, однажды расфрендила Амалию в Фейсбуке, а на ее истерику ответила: глупости, ты сходишь с ума, ничего я тебя не расфрендила, иди проверь список твоих друзей, я там есть, сходи к врачу вообще. Амалия послушно сходила и проверила – мамы в друзьях не было. Когда она прислала маме скриншот, мама ответила: у меня не так, не выдумывай. Газлайтинг и гостинг, вынесла вердикт Амалия. Газлайтинг – это когда человек заставляет тебя думать, что у тебя едет крыша, и постоянно повторяет это вот: да не было этого! А гостинг – это от слова призрак: к тебе относятся так, словно ты исчезла.

Амалии, действительно, казалось, что она исчезла. Чтобы восстановить нарушенные отношения с собственным телом, она начала практиковать серию новых, болезненно телесных, перформансов, в рамках которых переосмысляла и переигрывала опыт своего рождения как потерянную память, восстановить которую можно не через речь, но через некую общую физиологическую судорогу как телесную разновидность пра-языка.

- Все, пиздец, у мамы Альцгеймер, - однажды сообщила Амалия. – Я таки не выдержала и приехала к ней, сидела у нее на пороге полдня, и наконец-то дождалась. А она меня не узнала. Спросила, кто я такая. Я ей говорю, кто я – а она: у вас все в порядке? У меня не все в порядке, о нет, у меня мать ебанулась.

Конечно же, Амалия связалась с общими друзьями (общих родственников у них почти не было – когда они с матерью уезжали из городка, где обе выросли, мама разорвала общение с родственниками и не контактировала с ними больше никогда, видимо, была причина, чем-то они ее обидели), но после этого пришла в бар, где работала (и где ее уже ждала торжественная и уставшая Ксения с глазированными каштанами вместо глаз) вся черного крапчатого цвета, как рассыпанная по полу банка чернослива.

- Это не Альцгеймер, - сказала она. – Это какой-то зверский план по стиранию меня из ее жизни. Все ее друзья – вообще все – говорят, что не знают меня. Я им рассказываю: помните прошлое Рождество? А вот я знаю все про вашу семью и творчество! А они говорят: сталкинг, сумасшедшая, отстань, мы в полицию заявим. Серьезно. У меня неделя на это ушла – все, вообще все сговорились. Может, мама им заплатила, я не знаю. У нее много денег, она могла за такое заплатить. Она мне мстит за что-то?

Тут Амалия заплакала. В тот день ее уволили из бара, и ей пришлось исчезнуть – нет, поправила свою память Ксения, конечно же, не исчезнуть, а устроиться в другой бар, у нее были ловкие, наметанные руки, а плакала она всего два раза в жизни, и первый уже прошел.

- Принеси ей свидетельство о рождении! Пришли ей скриншоты ваших переписок! – устало советовала Ксения.

- Свидетельство у нее дома! Оно ей было нужно для оформления каких-то документов. В дом не пустит. Переписок нет, она меня забанила. Тоже полицией пригрозила.

Амалия превращалась в развалину. Общаться с ней стало неинтересно, она стала унылой обязанностью вроде смертельно больного родственника, о котором невозможно не заботиться, но и любить его уже не получается – потом, когда уйдет, полюблю, непременно полюблю и буду разбирать свою травму по ступенькам, по рыбкам, по травинкам. Ксения поймала себя на том, что тоже избегает Амалию – никуда ее не зовет, старается не открывать ее сообщения, чтобы Амалия не увидела, что они прочитаны (брезгливо прочитаны, бесчувственно и малодушно прочитаны и проигнорированы), планирует праздники без ее участия, вообще вычеркнула ее из своего будущего. Гостинг, это гостинг – неудобная, тревожная и депрессивная версия Амалии превращалась в призрака, который только изредка стучал жестким зимним дождем или голодной синичкой по гладкому стеклу спальни.

В какой-то момент Ксении стало стыдно за свое малодушие и предательство человека, которого уже предал самый близкий человек (для себя она уже давно поняла, что мама поступила так с Амалией из-за ее удушливой, тревожной токсичности – действительно, с таким человеком лучше оборвать контакты и сделать вид, что вы никогда не были знакомы – и от этого осознания Ксении было еще невыносимее, еще противнее, как же я стала такой циничной предательницей, думала она, видимо, весь мир превращается в предательское злое животное, когда ты слаб, истекаешь кровью: инстинкт добивания всегда сильнее инстинкта помощи) – она нашла адрес мамы Амалии, приехала к ней (всего два часа на пригородной электричке, крошечный городок, в котором жили, в основном, успешные художники и молодые стартаперы), села на крыльцо и ждала ровно пять часов на декабрьском холоде.

Ей рисовалась идиллическая картина: вот она поговорит с мамой Амалии, расскажет, в каком чудовищном состоянии ее дочка, мама устыдится и позвонит Амалии, и это будет рождественское чудо, и Ксения спасет человеку жизнь, спасет этой маленькой заледеневшей, как это сраное крыльцо, семье крошечное их счастье птичьей близости. Ксении виделась в этом всем некая зачистка кармы. Все малодушные мысли, все предательства в режиме зачистки загоняются в бодрый рождественский газенваген и под веселые переливы колокольчиков мчат в пылающий котлован.

- Я подруга вашей дочери, - сказала Ксения, когда мама Амалии уже вышла из машины и, увидев ее на крыльце, выхватила телефон, как револьвер. – Мне нужно поговорить с вами.

- Ну вот снова, какой такой дочери, - сказала мама Амалии. – Это розыгрыш такой? Потом об этом статья где-нибудь выйдет?

- Ей ужасно плохо, - сказала Ксения. – Она умирает.

- Это ты умираешь, - сказала мама Амалии. – Ты синяя вся. Пошли в дом.

Мама Амалии нагрела на плитке яблочный сок, плеснула туда полстакана рома, и принесла Ксении.

- Это просто какая-то психопатка, - сказала она. – Раскопала где-то, в каком-то моем давнем интервью, что у меня была дочь. Точнее, есть. И пыталась себя за нее выдать – может, чтобы я ей с карьерой помогла. А может, просто внимание нужно, не знаю.

Оказалось, что в 19 лет, на втором курсе академии, Эльвира и правда родила дочь – но сразу же отдала ее в другую семью на удочерение; она даже не видела ее (предпочла не видеть, все время лежала с закрытыми глазами, пока перерезали, проверяли, уносили – поняла, что иначе не сможет жить), и – действительно, закрытые глаза помогли – все было вычищено из сердца вон, никогда не вспоминала, однажды только обмолвилась в интервью, но как о чем-то необязательном, мелком: тогда было невозможно и немыслимо стать матерью, поэтому я позаботилась о том, чтобы у девочки была настоящая семья, а я сама смогла сделать карьеру.

Амалии было лет 20, Эльвире – сорок один. Получается, Амалия запросто могла быть ее дочерью. Но почему тогда она ничего не рассказывала Ксении – ни о том, что выросла в приемной семье, ни о том, что, разыскав маму, она выбрала такую странную тактику, отменяющую и отрицающую 20 лет разлуки?

- Психопатка, - повторила Эльвира, - Это не моя дочь, мы даже не похожи с ней, ну. Посмотри вот на меня – ну, где мы похожи?

В самом деле, золотисто-тонкая бледная курносая Амалия с ее жиденькими косами не была похожа на Эльвиру: крепкую низкорослую брюнетку с пышными вьющимися волосами, крупным грузинским носом и неправдоподобно длинными тонкими пальцами.

- Мне вообще везет на психопатов, - доверительно сказала Эльвира. – Постоянно преследуют какие-то бывшие, которых у меня никогда не было; родственники какие-то объявляются, просто сумасшедшие. Требуют чего-то, не пойми чего. Может, я просто такой типаж, что ведусь на такое, не знаю.

- Я тоже ведусь, - сказала Ксения. – Я полгода ей верила.

Ксения разорвала с Амалией все контакты, но Амалия этого словно не заметила – возможно, и правда стала призраком; но, вероятнее всего, просто нашла себе другое дружеское плечо поплакаться.

Сама Ксения же неожиданным образом сдружилась с фальшивой матерью фальшивой Амалии – Эльвира, несмотря на кажущуюся отстраненность, надменность и избирательность, вдруг рассмотрела в Ксении (кстати говоря, удивительно похожей на нее внешне) родственную душу. Некоторые ставшие общими друзья Эльвиры, разумеется, небезосновательно предполагали, что Эльвира просто постоянно ищет своего потерянного ребенка, отданную куда-то в лес зверям и птицам на воспитание малютку-невидимку, девочку-призрака – и ее новым кандидатом на призрачное удочерение стала Ксения. Сама Ксения так не считала – разница в возрасте в 19 лет не ощущалась, сорокалетние уже не казались ей такими дремучими старцами, да и вообще она только первое время удивлялась – надо же, оказывается, все эти Эльвирины сорокалетние друзья такие же, как мы, двадцатилетние, некоторые и выглядят так же, как мы, вот уж открытие – не так страшно жить дальше, есть какое-то тление, светлый маячок жизни впереди!

Эльвира помогла Ксении с учебой, как-то убедив ее, что интерес к фотографии – это не хобби, а вполне себе достойная профессия; устроила выставки в нужных местах, прессу кое-какую – при этом их отношения все же были дружбой, а не покровительством, как окончательно убедила себя Ксения. Каждый январь они летали с богемными друзьями Эльвиры в Мексику, там у этих друзей был синий-синий, как небо, летний домик на берегу океана, и была какая-то десятилетняя традиция поездок в этот домик на зимовку. Пожилые родители Ксении смешно обижались и ревновали (они все не могли понять, как можно близко дружить с человеком, который старше тебя на 20 лет) – вот она от тебя чего-нибудь потребует, повторяла мама, причем чего-то совершенно жуткого, ты даже не представляешь чего, потому что не может быть, чтобы такая сопля, как ты, была интересна взрослому известному человеку, там явно какой-то подвох, подтекст, черная изнанка, вот случится что-нибудь ужасное, посмотришь.

Но ничего ужасного не случалось – разве что Эльвира не желала общаться и знакомиться с друзьями Ксении.

- Студенты, молодежь, меня уже тошнит от этого, - сказала она в ответ на очередное предложение представить ей какого-то проходного бойфренда. – Да и я знаю, как это – небось, постоянно говорят тебе: познакомь с ней, хочу ей свои работы показать. Или просят, чтобы ты сама их мне показала. Просят же, да? Ясное дело, просят. Все всех используют, никто никого не любит. Все люди такие.

Ксения была не такая – в ее дружбе с Эльвирой все строилось на бескорыстности и симпатии. Она верила в это целых пять лет, пока однажды не случилось ужасное, та самая каноническая ситуация кошмара из сериала ужасов под названием мама была права.

Однажды вечером Эльвира, с которой Ксения уже договорилась поехать на открытие выставки общего друга, сослалась на срочные дела: вроде надо поехать помочь подруге, у которой отец загремел в больницу с сердцем.

Наутро, когда Ксения кротко и вежливо спросила, как там подруга и что там отец, Элеонора холодно ответила: нормально. И замолчала.

Через три дня уже немного тревожная Ксения написала Эльвире и спросила, не хочет ли она (подставить нужное, ненужное, какое угодно – память все равно лжет), но Эльвира ответила, что занята. Точно так же она отвечала весь ближайший месяц: занята, нет времени. Потом вдруг сказала: не могу, тетка приехала, куча забот. Какая тетка, мысленно возмутилась Ксения, ты же рассказывала, что не общаешься с родственниками и забыла их имена!

Тревожность нарастала в ее сердце черным жидким комком из сажи и слизи. Ксения попыталась обсудить происходящее с друзьями, но ей показалось, что друзья некоторым образом рады, что успешная Ксения лишилась своего покровителя в мире искусства.

Когда Ксения позвонила Эльвире и прямо спросила, что случилось, и может ли она к ней приехать прямо сейчас, потому что ей страшно и плохо (обычно если Ксения звонила и говорила: мне плохо и страшно, я хочу приехать, Эльвира тут же отвечала – приезжай прямо сейчас, конечно), Эльвира холодно ответила, что очень занята, потому что срочный проект.

- А завтра? – уже понимая, что завтра никогда не наступит, холодеющими связками просипела Ксения. – Завтра приехать?

- Завтра тоже занята, - сказала Эльвира, - Проект серьезный.

- А когда закончится проект? – спросила Ксения уже не голосом, а какой-то острой талой льдиной, заворочавшейся в горле вестником глобального потепления.

- В октябре, - сухо ответила Эльвира и положила трубку.

В октябре она уже не брала трубку и не отвечала на сообщения, даже не читала их. Друзья Эльвиры тоже как-то сторонились Ксении, ничего не могли объяснить, кто-то сказал да она так часто делает, может, обиделась на что-то, а ты даже не заметила, на что, кто-то предположил, что и правда занята. Но встретиться с Ксенией и как-то ее успокоить никто не пожелал – более того, друзья Эльвиры от нее стали шарахаться, как от больной.

Ксения написала Эльвире несколько бумажных писем, в которых она извинялась за то, что использовала ее, и объясняла, что на самом деле она ее не использовала, а любила ее всем сердцем как самого близкого друга, а теперь ее сердце наполнено горячей подтаявшей кровью, которая уже начинает сворачиваться от ужаса.

Эльвира не отвечала.

А когда через месяц Ксения приехала к ней домой и, словно в наказание самой себе, сидела пять, шесть, семь часов на ледяном сказочном крыльце, подъехавшая Эльвира даже не вышла из машины – немножко открутила черное окошко и закричала оттуда:

- Кто вы такая? Я уже несколько часов не могу попасть домой из-за вас! Кружу тут и кружу, жду, пока вы уберетесь. Что надо?

Ксения сквозь скользкий черный горловой лед вдруг начала рыдать и выкрикивать что-то стыдное, уродливое, какие-то немыслимые слова: прости, прости пожалуйста, не бросай меня, только не бросай, умоляю, я не смогу одна, я не смогу вообще, не бросай, я не переживу этого, я не выдержу, нельзя так, так со мной нельзя, так нельзя, ну нельзя же.

- Полицию вызову! – выкрикнула Эльвира.

- Я свои вещи хотя бы заберу, - сквозь рыдания прокричала Ксения неожиданно для себя, - Жесткий диск бэкап! Одежда – сумка с летним, там пляжное, еще с Мексики. Книги!

- Какие вещи? – очень тихо сказала Эльвира, но Ксения, к сожалению, все услышала, потому что она вся стала слухом и вдруг поняла, что это не метафора, иногда ты вся слух, прочие чувства атрофируются от отчаяния, - Я вас вообще не знаю, откуда у меня ваши вещи.

И взяла телефон, и позвонила в полицию.

- Да, да, - сказала она, - Сидит целый день. Я боюсь, что это одна из студенток, или кто-то из галереи, чью заявку я отклонила. Мне приходили по почте угрозы, я боюсь. Нет, не знаю, вооружена ли. Может, у нее нож. Руки в карманах, да. Но холодно.

Ксения поднялась, вынула руки из карманов, растерянно похлопала ими по бедрам – мол, вот, никакого ножа – и побрела прочь, совершенно раздавленная и поверженная. Пока она шла на станцию – а она давно уже не ходила на станцию, Эльвира всегда подвозила ее, иногда на станцию, а иногда прямо в город домой – она дважды поскользнулась и упала всем телом с размаху в снег; ноги не слушались, и она снова подумала о том, что ноги, которые не слушаются – это не метафора. Ничего не метафора, если речь о том, как именно тебе отказывает твое собственное тело.

После этого Ксения обнаружила себя забаненной в соцсетях Эльвиры. Друзья Эльвиры тоже, как сговорившись, стали вести себя с ней так, словно не знают о ее существовании. Кто-то мог ответить: а, да, Эльвира предупреждала, что вы будете мне звонить, извините.

Друзья Ксении какое-то время ей мнимо сочувствовали, а потом тоже стали от нее шарахаться, как будто Ксения вся превратилась в черный вирус отчаяния.

- Гостинг, - сказала тогда Ксения своей беременной подруге Наде. – Почитай про гостинг, это оно – самая страшная пытка, которая только может быть. Полное вычеркивание, отрицание самого существования человека. Когда ты превращаешься в призрак, перестаешь существовать, тебя нет.

И только тогда, как ни странно, Ксения вспомнила про Амалию. Вспомнила, как возмущенная ее предательством Амалия кричала: да она с тобой точно так же поступит! переварит и сожрет! и останется только оболочка! вот как от меня осталась только оболочка!

Но Ксения даже оболочки уже не видела – от Амалии остался только крик, только тень, только нежелание участвовать в ее психическом распаде. Теперь, когда она оказалась в точно такой же ситуации, Амалия оказалась ей необходима, как последнее спасение и самое эффективное обезболивающее по версии умирающего Уильяма Берроуза (почему я думаю цитатами или метафорами, спросила себя Ксения, это у меня уже психоз на почве переживаний, да?) – но за пять лет следы ее потерялись. Общие друзья указывали на совершенно различные варианты судьбы – то Амалия уехала поработать танцовщицей в Китай, вышла замуж и родила двоих маленьких китайцев, а потом укатила с ними на Филиппины, где развелась и вышла замуж уже за филиппинца и родила маленького филиппинца; то Амалия поселилась в какой-то эко-деревеньке в Гватемале, прибилась к местным шаманам, проводила какао-церемонии по вспоминанию прошлых жизней и довспоминалась до того, что и сама исчезла; то уехала в бесконечный круиз работать официанткой и намеренно сменила имя – или вернулась к своему истинному имени, отменив Амалию как несостоявшийся, провальный проект. Так или иначе, это была ситуация концы в воду, и снова какое-то нелепое выражение, концы в воду, подумала Ксения, вот я и захлебываюсь безумием, вот меня и настигла карма за мое неучастие. Не смогла помочь подруге – теперь прохожу через то же самое, так мне и надо.

Самобичевание оказалось не самым плохим обезболивающим – на самоистязании Ксения просидела еще с месяц, потом решила пойти к терапевту, но долго выбирала подходящего. Один из неподходящих посоветовал ей подарить Эльвире Значимый Подарок – так она выбрала индейское уфологическое одеяло.

Утром 25 декабря Ксения проверила трэкинг-номер посылки: одеяло было доставлено прямиком на самое ледяное в мире сердце, точнее, крыльцо. Психолог уверял, что с горла тут же свалится груз вины и мнимой безблагодарности за пять лет покровительства и помощи – но Ксении стало еще хуже. Ей даже захотелось умереть. Пойду в лес, подумала она, лягу в сугроб, как в гроб, и пусть меня кукушка да сова заколачивают ледяными гвоздями. Невозможно выжить после такого, невозможно.

Но на самом деле выжить человек может практически после всего – и Ксении пришлось в этом убедиться. Полгода терапии, некоторое трагическое обновление парка друзей и знакомых (старые оказались негодными, потому что видели страдающую, рыдающую Ксению, превратившуюся в кислый огурец печали – эта разновидность свидетельства абсолютно губительна для близкой дружбы в ее самой легкой, призрачной версии, когда общаешься не с сутью человека, а с его временной социальной дисфункцией), пересмотр отношений с родителями, сиблингами и какими-то детсадовскими симпатиями; изучение современных медиа-теорий травм: гостинг, газлайтинг, абьюз, чисто абьюз, это и был абьюз, убеждалась новая, гордая, избавленная от травмы Ксения. Она даже подумывала открыть свой блог о том, как изжить травму, но что-то ей мешало – возможно, обилие подобных блогов, всех одинаковых, как будто и травма-то у всех была общая.

А может быть, ей мешало чувство вины перед Амалией, от которой осталось только имя – да и то, скорей всего, не настоящее. Амалия торчала у нее в горле или сердце, как маленькая вилка Бога – какой-то мелкий, полуреальный столовый прибор, которым Бог все не мог доесть до конца, прибрать измученную душу Ксении, поданную к рождественскому столу как самый горький десерт в мире.

Перед следующим Рождеством, Ксения написала вдохновляющий пост про итоги года (изжила травму, нашла подходящего терапевта, взяла себя крошечную трехлетнюю на ручки и погладила по головке), рассказала в посте душераздирающую историю про уфологическое одеяло годовалой давности, похвасталась нарощенной мышцей самоуважения, само-любви и само-заботы и, пока к посту теплым потоком прирастали лайки и сердечки, полезла в гардеробную в поисках идеального вечериночного платья.

В этот момент в дверь позвонили.

В подъезде стоял довольно приятный, во вкусе Ксении, молодой человек с букетом цветов в руках.

Поклонник, решила Ксения. Видел ее работы в сети, потом читал ее блог, влюбился. Бывает.

Она приоткрыла дверь, накинув на нее цепочку.

- Ну пожалуйста, прости, - сказал парень. – Я просто с ума схожу. Я уже жить не хочу, понимаешь? Это какой-то ужас. Можно было хотя бы объяснить, что случилось.

- Кто вы? – спросила Ксения.

- Дай я хоть вещи свои заберу, - сказал парень и неожиданно заплакал. – Да не нужны мне эти вещи, дура. Просто объясни: за что? За что, блять? Что я тебе сделал плохого? Где я тебя обидел? Или я просто дрянь, демон патриархии, угнетатель и насильник, да? Просто взяла – и выбросила, как мусор, да?

- Я вас не знаю вообще, - сказала Ксения.

- Так нельзя с людьми, - сказал парень, - Хотя бы объяснить можно было. Так можно до суицида довести, понимаешь?

- Уходите, - сказала Ксения и захлопнула дверь.

И тут ее вырвало.

*

Парень приходил под дверь каждый день, скребся, просил прощения, оставлял пышные букеты в подъезде. Ксения не открывала. Ничего страшнее в ее жизни еще не происходило. Парень утверждал, что его зовут Миша, что они встречались почти целый год, что он вытягивал ее из чудовищной депрессии, а как только она стала получше, стала его избегать, огибать, гостить, превращать в тлеющий огонек призрачной свечи – а потом однажды вычеркнула его и из жизни, и из памяти.

К некоторым подругам Ксении Миша тоже приходил – по их мнению, это был какой-то психопат, сумашедший. К счастью, про историю с Эльвирой подруги не знали, потому что это все были новые подруги – все же бывает иногда очень полезно обзавестись новыми подругами.

- Я вызову полицию, - однажды сказала Ксения в глазок, - Вы меня преследуете, Миша.

- Мы почти год были вместе, - сказал Миша, - Я тебя люблю.

Наверное, это месть, подумала Ксения. Все происходящее – это какой-то странный способ наверняка мертвой Амалии отомстить ей за неучастие и безразличие. Разобраться бы еще, как это все работает.

- Мне кажется, что это какой-то круг, такое колесо сансары, из которого нет выхода, - сказала она терапевтке, которая, надо сказать, уже вполне осознанно и настойчиво пыталась отправить Ксению к настоящему психиатру за правильными таблетками.

- Вы точно думаете, что выхода нет? – осторожно спросила терапевтка, - А может быть, все-таки есть? Говорите, это похоже на колесо?

В ту же ночь Ксения открыла Мише дверь и впустила его.

- Заходи, - сказала она. – Прости, пожалуйста. На меня что-то нашло. Просто год назад меня похожим образом бросил самый близкий человек. И я загадала себе такое желание на Рождество – оказаться на месте этого близкого человека. Я хотела понять, как это – когда вот так вот на пустом месте вычеркиваешь кого-то родного и близкого. Привязать кого-то к себе – а потом сделать вид, что ты его не знаешь.

- Да ты мне это все рассказывала, - сказал Миша, - Бедный птенчик. Не рассказывала только, что сама хотела так. Ну, убедилась, что это так себе?

- Убедилась, - сказала Ксения.

Миша раздел ее, очень фамильярно, будто и правда знал ее уже год, уложил на диван, и стал целовать ей живот, чуть почавкивая. Ксении было так противно, что она еле-еле сдерживалась, чтобы не врезать кулаком Мише по голове. Ничего противнее с ней не происходило: Миша был пустой, незнакомый, от него пахло чужим человеком, и ей казалось, что он облизывает ее, как сахарную куклу, а не живую женщину в пост-травматической депрессии.

Но если уж решилась разорвать этот круг – нужно терпеть, сказала себе Ксения. И дотерпела до конца, отворачиваясь и иногда кусая себе руки, чтобы не расцарапать ими не виноватому ни в чем Мише лицо. Миша, казалось, даже не заметил, что Ксения еле сдерживается – он был наверняка и точно счастлив, кошмар в его жизни наконец-то закончился.

- Это какое-то рождественское чудо, - сказал он, - Все вернулось на свои места. Реальность как будто сдвинулась чуть-чуть и снова исправилась.

- Угу, - сказала Ксения. Она думала о том, может ли это считаться изнасилованием. Если она сама на это согласилась – получается, что нет. Но если мужчина не понял, что ей невыносимо противно, неприятно и брезгливо – тогда, наверное, это все-таки изнасилование?

Миша по-прежнему был для нее чужим, незнакомым человеком. Ничего не изменилось.

- Все изменилось, - восторженно сказал Миша, - Как будто ангелы запели.

- Мне нужно кое-куда съездить, - беспечно сказала Ксения, когда они уже оделись, выпили чаю и спланировали поездку на Новый Год к каким-то мишиным друзьям, о которых она услышала впервые в жизни. – Можешь меня дома подождать, хорошо?

Миша заулыбался: наверное, он подумал, что новенькая, вернувшаяся Ксения решила поехать выбрать ему подарок.

Ксения, действительно, поехала в центр города – там была новогодняя ярмарка. Ей понравилось блестящее, расшитое парадом дивных животных, одеяло-накидка – то ли платок, то ли произведение искусства, то ли письмо из неведомой реальности, где  процессия животных сообщает не столько ветхозаветное до-дарвиновское перечисление видов, но является неким письмом из будущего, где все упорядочено, для каждого найдется место, а человека больше нет и быть не может, и не будет больше никогда. Это была какая-то домотканая газета вестник постгуманизма.

Ксения поняла, что хочет купить это одеяло – протянула руку к серебряному оленю, чтобы ощутить его текстуру – и тончайший, серебрящийся переплетениями чужих нитей и взглядов олень прошел сквозь и мимо руки, или рука прошла сквозь оленя, который чуть-чуть покачался, как будто сквозь одеяло прошла волна невидимого ветра. Сбылась моя мечта, подумала Ксения, я исчезла.

- - - -

Темы:
- маленькая вилка бога, полуночный парад животных, профессиональный друг чертей и смертей – от Сапа
- двум винам не бывать, одной не миновать – от Кати (привет, Катя, уиии!)
- история которая могла бы не происходить, но произошла, потому что ей очень хотелось – от Леи


 
ллама смотрит на тебя!

Настоящая серьезная тьма (3)

***
(Ранее тут)
Вадька провалялся в больнице без малого три недели. Хоть он и не хотел меня видеть — но я-то хотел, еще как хотел! Я уже заканчивал читать, я торопился, как мог, глотал текст целыми страницами — и был настолько переполнен им, что выныривая из  книги, не сразу понимал, где нахожусь. Я был там, вместе с горсткой смельчаков, вместе с ними продвигался к далекой и страшной цели, и путь к ней был непрост и опасен, как лезвие или как тонкий лед, где неловкое движение грозит бедой — точь-в-точь как у меня тогда в парке! Тьма в книжке была вовсе не была сказочной — она была почти осязаемой, и я все время ощущал ее вязкую прохладу совсем рядом, как осторожные пальцы, готовые вот-вот прикоснуться к плечу. Что, если бы я не поранился тогда, если бы не потянулся за этой злополучной стекляшкой, если бы Вадька не окликнул меня — неужели ничего бы не было? Неужели мы бы дальше жили спокойно, и эта книжка была бы на самом деле захватывающей сказкой, где добро вот-вот соберется с силами и победит! Или это всегда так? Если начать отматывать время назад, к любому событию будет вести муравьиная дорожка из множества крохотных шажков, каждый из которых должен был случиться именно так, а не иначе, чтобы вся цепочка сложилась, сплелась, чтобы все получилось как получилось. Вот и в книге все так же сплеталось, свивалось в муравьиную дорожку, и дорожка эта уводила все дальше и дальше. Словно повинуясь подробному плану, одна мелочь неотвратимо складывалась с другой, и выходило плохо, плохо, из рук вон плохо! Я читал, судорожно вцепившись в книгу, и леденел от предчувствия беды. И беда пришла — там, на Морийском мосту. Беда в облике порождения пылающей Тьмы, древнего чудовища Барлога, против которого оказался бессилен сам Гэндальф… Невозможно, невероятно, невыносимо! Я видел будто собственными глазами, как крошечный смертельно уставший человечек — пусть даже и трижды маг — вышел навстречу чудовищу, как затихла, затаилась в злорадном ожидании тысячная толпа наступающих тварей. Из-за набежавших слёз буквы расплывались и двоились, и я едва разбирал слова. "Т-т-ты не про-о-ойдешь по М-м-мосту! У-у-уходи!" — проговорил человечек вадькиным голосом и обернулся, чтобы выкрикнуть друзьям последний приказ — бегите, бегите что есть ног, — и мне показалось, что на его лице блеснула отраженным пламенем пара толстых линз. Я видел, как он, криво усмехнувшись, воздел сияющий нестерпимым карбидным светом  магический жезл и обрушил его на Мост, и тот переломился, как давешняя стекляшка — а на навстречу из бездонных глубин уже потянулись бархатно-чёрные языки ненасытной Тьмы.

— Не-е-ет! — заорал я. — Не может быть, нет, нет, нет!

Я захлопнул книгу и отшвырнул ее в угол. Я не знал, что делать с моим горем. Мне жутко, ужасно не хватало Вадьки. Разве кто-то другой мог меня утешить? Разве кто-то другой смог бы понять, что сейчас творилось у меня внутри?

И еще — я не хотел признаться самому себе, но я страшно перепугался за Вадьку  — настолько правдоподобным было это видение. Словом, я должен был прямо сейчас, немедленно услышать его, убедиться, что с ним все хорошо, что это не он свалился в Багровую Тьму.

Я вытер ладошками слезы, вытряхнул из шкатулки горсть мелочи и, накинув любимую видавшую виды штормовку, побежал на автобусную остановку.

Я даже не подумал поинтересоваться, — ну хоть у мамы, — где там его искать, в этой больнице. Мне казалось — откроешь дверь, и вот он, Вадька. Я запрыгнул в автобус и в нетерпении подпрыгивал на задней площадке, пока тот тащился еле-еле от остановки к остановке, и едва дождался, чтобы дверь как следует открылась. Я выскочил и понесся зайцем к веселенькому зеленому корпусу хирургического отделения, влетел в двери — и не увидел там никого. Вообще никого. Тесный, освещенный полудохлой лампочкой коридор, в коридоре ни души. Я огляделся. В дальней стене виднелась запертая дверь с крошечным полукруглым окошечком; из него тянуло едким больничным запахом. За ним виднелась крошечная комнатушка — застеленная рыжей клеенкой кушетка, стеллаж с папками, заваленный бумагами письменный стол. Через приоткрытую дверь в противоположной от оконца стене виднелся еще один коридор, уходящий вглубь здания. В комнатушке никого не было.


— Извините, пожалуйста!.. — пропищал я, но никто не отозвался, и я крикнул погромче.  — Эй! Есть тут кто-нибудь?

В дальнем коридоре послышались шаркающие шаги, дверь распахнулась, и в комнате показалась кругленькая старушонка, затянутая в белое. Она строго смотрела сквозь очки и проговорила недовольно:

— Ну! Чего шумишь?

— Здравствуйте! Я… ищу друга!

— Ищешь друга? — строго спросила она. — Ты что, Чебурашка?

— Чебурашка? — оторопел я. — Н-н-нет…

И тут до меня дошло, что она шутит! Я разулыбался. Мне сразу стало легче. Я затараторил про Вадьку — и она запустила руку в бумажное море, выудила пухлый журнал и принялась листать.

— Самарин, Галичева, Федькин, Хабыр… Что? Хабыр какой-то... Да ладно, Ха… Ха… Ха… — Ее палец скользил по колонке фамилий. — а, вот, Хайзин Вадим Юрьевич — этот?

Я радостно закивал.

— Хм, а друг твой и впрямь здесь, — удивилась она. В хирургическом отделении, в седьмой палате…

— Мне очень, очень надо его увидеть, — перебил я.

— Больно ты бойкий у нас, знаешь ли, — покачала она головой. — Сейчас тихий час, все больные отдыхают. Ты же другу своему выздоровления желаешь, или как?

— Да, — пробормотал я.

— Ну вот и пусть он выздоравливает, а ты отправляйся домой.

— А можно… ну, хотя бы узнать, как он?

— Узнать — можно. Вот, температура 37 и 2 десятых, состояние удовлетворительное.

— Удовлетворительное? Это же… это же тройка?

— Э, дружок, это в школе у вас удовлетворительно — это тройка, — улыбнулась старушка. — А здесь у нас удовлетворительно — это сама что ни на есть твердая пятерка! Вот, видишь — состояние тяжелое, состояние стабильное… а удовлетворительно — это значит, на поправку пошел твой друг.

-А когда его можно увидеть?

— Ну, посещения у нас с семнадцать тридцати до девятнадцати ровно, если он ходячий — то может и выйдет.

— А он… ходячий? — с ужасом прошептал я.

— Ну, вроде бы. Так что поди погуляй пока, а вечером может и зайдешь.

Я поблагодарил старушку и вышел.

В больничном дворике было тихо — чуть слышно перешептывались деревья, попискивали какие-то пичужки. На асфальте у скамейки надутый голубь кружился вокруг безразличной подруги. Я пошел вдоль корпуса к выходу из дворика, и вдруг передо мной на асфальт что-то упало. Я поднял глаза. Из окошка таращился Вадька и махал рукой.


— Вадька, ты? — заорал я, но он тут же пропал. — Эй, ты куда?

Но тут окно с противным скрипом приоткрылась. Через получившуюся щель протиснулся Вадька. Он был весь какой-то помятый, осунувшийся, но несомненно живой и улыбался во весь рот.

— Н-н-не ори!

Я зажал ладошками рот и закивал головой.

— Ты-ка-ка-ми-судь-ба-ми-тут-о-ка-зал-ся? — пропел он каким-то жутким нечеловеческим голосом, от которого у меня мурашки побежали по спине. Видно, на моей физиономии очень отчетливо все это отразилось, и он расхохотался.

— П-п-паранойя? — уже своим собственным голосом спросил он. — Одобряю!

— Ты чего это? — обиделся я.

— Т-т-тут вот какое д-д-дело, братан. Л-л-логопед крутой у них есть, и я к-к-как раз после сончаса на за-а-анятия по-п-ползу. У-чусь-го-во-рить-без за-и-кань-нь-нь… тьфу!

— Я понял, понял! Ты так вот страшно воешь для этого?

Вадька закивал головой.

— Я-ста-ра-юсь-не-го-во-рить-по-ста-ро-му!

— И как? Помогает?

Он снова закивал.

— Ты как тут? Поправляешься? Стой, а ты как… тебя же… тебе ходить-то можно?

— Н-н-нужно!

— Молчи-молчи! Надо же, живот разрезали и говорить учат. Забавные у вас тут дела!

Вадька нарисовал в воздухе прямоугольник и вопросительно уставился на меня.

— А, ты про "Хранителей"? Я почти прочитал.

Он сцепил руки над головой и, страдальчески сморщившись, опустил их.

— Посох? Гэндальф? Морийски мост? — догадался я. — Да, вот до этого самого места.

В носу у меня защипало. Я помотал головой.

— Нет, Вадька, вот зачем он его так? Он же умер! И как они теперь, а? Им еще идти и идти, а? Вадька, я так не могу!

Он замотал головой и снова завыл своим ужасным голосом:

— Чи-тай-даль-ше!

И спрятался обратно в палату.





***

Я брел по больничной аллее, раздумывая, дожидаться ли часов посещения, или сразу ехать обратно. Вадьку я увидел, и разговаривать теперь острой необходимости не было. Тем более, что у него теперь этот чудо-юдо-логопед. Надо бы поехать домой — но возвращаться в злополучную Морию мне не хотелось. Я рассматривал старый асфальт под ногами — из трещинок топорщились пучки молодой травы, россыпью лакированных бисеринок сновали муравьи. Асфальт кончился, и от него в лес убегала натоптанная тропинка. Я поколебался немного, но потом махнул рукой и зашагал по ней. Что могло быть страшного на территории больничного городка? Вдалеке из-за сосновых стволов виднелись два одноэтажных домика. Тропинка возле них разделялась — одна часть, более широкая и натоптанная, уверенно заворачивала к строениям, а другая убегала куда-то правее. Я свернул на нее.

Было тихо, только ветер едва шевелил кроны сосен, и по тропинке бегала солнечная сетка, как на дне ручья. Пахло нагретой сосновой корой, молодой травой и всеми теми лесными запахами, от которых делается хорошо на душе. Я даже приободрился. Стала появляться живность — толстые пестрые дрозды рылись в лесной подстилке, синицы перепархивали с ветки на ветку. Впереди на тропинку выскочила белка — обернулась на меня, посмотрела осуждающе, дернула недовольно хвостом и в два прыжка скрылась в кустарнике. Справа показалась какая-то деревянная конструкция, похожая на мостик. Я подошел — это на самом деле был узенький, в две доски, деревянный мосток; внизу вилась крохотная речушка в такой узкой долинке, что ее вообще не было видно со стороны.  На глинистых отмелях в изгибах русла темнели заросли калужницы с ярко-желтыми бутонами, готовыми вот-вот распуститься. Ближе, почти прижавшись к крутым бортам долинки, росли ивы; их верхушки доставали почти до мостков, и казалось, что я парю над пологом леса. Я перешел по мостку на другой берег. Он был немного ниже, и лес здесь был гуще, темнее и какой-то более молчаливый. Около самого мостка была сооружена кормушка. Видать, она пользовалась популярностью у местных лесных обитателей — под ней было вытоптано до земли; только кое-где виднелись редкие дернинки осок. Кормушка была пуста — но едва я приблизился к ней, тут же откуда-то с соседних деревьев спикировал голубь — один, другой — и вот уже целая голубиная стая, воркуя и кружась, топчется по земле вокруг меня. Я растерялся, сунул руки в карманы — там было пусто. Голуби гулили разочарованно, укоризненно смотрели на меня рыжими бусинами глаз. Вдруг сзади что-то зашуршало, и стая снялась, захлопав крыльями, взвив пыль вперемешку с подсолнечной шелухой. Я обернулся. Передо мной на тропинке стояла белка. Она выжидающе разглядывала меня, а потом уселась на задние лапы и протянула ко мне крохотные ладошки, как будто спрашивала — ну и что ты тут делаешь без корма? Я улыбнулся и хотел было идти обратно на мостик, но белка опередила меня и уселась перед самым мостиком.

— Ну прости, у меня на самом деле нет ничего! — я демонстративно вывернул карманы. Белка потянулась было, но, видя, что в карманах у меня действительно пусто, сердито зацокала. Еще одна белка спрыгнула со ствола буквально в полуметре от меня. Эта была гораздо крупнее, а на ее шкурке местами виднелись серые пятаки зимнего меха. Она грузно плюхнулась на тропинку и сердито уставилась на меня, подергивая хвостом. С другой стороны тропинки тоже раздалось недовольное цоканье. Я повернул голову и увидел совсем рядом острую рыжую мордочку с крупными желтыми резцами. Белка была так близко, что я разглядел в ее вытаращенных глазах собственное отражение. Она дернулась, как будто собираясь прыгнуть, и я отшатнулся.

— Эй, белки, вы чего? — удивленно проговорил я и попятился. Зверьки приближались со всех сторон — одни бежали по земле, лавируя среди прутиков подлеска, другие перепрыгивали со ствола на ствол. Судя по ритмично качающимся веткам, в кронах продвигался верхний эшелон. Эти дурацкие белки окружали меня, как школьные хулиганы-вымогатели! Видно, они привыкли, что прохожие подкармливают их — и теперь настойчиво требовали еды. Но у меня не было ничего съестного, совсем ничего. Я еще раз пошарил в карманах — единственное, что было там, это мелочь на обратную дорогу. Я выгреб монетки и показал белкам:

— Вот, смотрите! Это деньги! Их не едят! Вы что, хотите отнять у меня деньги? — хохотнул я. — У вас и магазина тут нет!

Я храбрился, но мне было совсем не смешно. Я хотел было вернуться обратно на мостик — но штук шесть бестий отрезали мне путь. Две или три из них поднялись на задние лапы и угрожающе растопырили передние, как ожидающие удара футбольные вратари; остальные настороженно следили за мной, припав к земле и дергая хвостами. Мне стало жутко — эти белки были совсем не похожи на милых пушистиков — темно-рыжие, почти черные, с ввалившимися боками, с воинственно развевающимися облезлыми хвостами. Они наступали мелкими перебежками — пока я смотрел на одних, другие делали прыжок-другой — и тут же замирали, стоило мне повернуть в их сторону голову. Я судорожно заозирался. Впереди путь был еще свободен. Я развернулся и быстрым шагом пошел вниз по тропинке. Я думал, что белки останутся — ну не собаки же они, в самом-то деле! Но когда оглянулся, то с ужасом увидел, что рыжая лавина двинулась за мной. Я прибавил шагу. Белки не отставали. Они бежали лениво, длинными плавными скачками, как будто толком и не собирались догонять. "Дурак, — убеждал себя я, — конечно же они не собираются догонять, зачем ты им сдался? Убедятся, что у тебя нету еды и отстанут! " Но белки держались рядом, не отставали. Останавливаться и продолжать противостояние мне совсем не хотелось, и я припустил со всех ног. Тропинка уходила все дальше и дальше в лес, но я совсем не думал об этом. Я мечтал только лишь отделаться от своих преследователей. Через некоторое время белки стали потихоньку отставать, и только самые упорные еще бежали за мной. Скоро и они остановились и, усевшись на землю, провожали меня обиженными глазами.

Я пробежал еще немного, и белки, наконец, скрылись из виду. Я перешел на шаг, фыркая и отдуваясь, и сделал вид, как будто бы просто совершаю пробежку — даже сделал пару-тройку дыхательных упражнений. Отдышавшись, я огляделся. Лес теперь был совершенно нормальный — светлый и сухой, с обычными лесными звуками — шелестом ветра, писком птичьей мелочи. Где-то мелькнуло рыжее, и я в ужасе затаил дыхание — но белка пронеслась траверсом, даже не взглянув на меня.

Все это было бы прекрасно — если бы я имел хоть какое-то представление, где нахожусь! Со всех сторон меня  окружали совершенно одинаковые, словно карандаши из пачки, сосновые стволы. Я поискал глазами тропинку — она теперь едва угадывалась. Я почти не раздумывал, куда мне идти — конечно, вперед, я же не собирался возвращаться к бешеным белкам! Должна же эта тропинка куда-то привести, мы же не в тайге живем, в конце-то концов!  Но через несколько метров она свернула в ложбинку и совсем потерялась. Я заметался туда-сюда, выскочил снова на тропинку, вернулся — и услышал приглушенный треск — как будто кто-то заводил мотоцикл или мопед. Я страшно обрадовался и побежал на звук. Мотор зачихал и умолк — но тут же снова завелся. "Эй, есть тут кто?" — крикнул я, но никто не отозвался. Он тарахтел уже совсем близко, но я никого не видел. Я прошел еще немного — звук шел откуда-то сверху. Я завертел головой — и вдруг с дерева сорвалось что-то бурое — сперва мне показалось, что это  кусок ткани или что-то вроде того, — спланировало к самой земле, заложило вираж  и взмыло круто вверх прямо передо мной. Я разглядел довольно крупную пестро-коричневую птицу. Она совершенно бесшумно, как тень, лавировала между деревьев и почти сразу пропала из виду. Я посмотрел ей вслед — и с удивлением узнал знакомый склон с кривыми разлапистыми березами. Чуть правее
темнел то самый овраг, и мертвая осина топорщилась вывернутым комлем.

"Да ну, не может быть!" — пробормотал я, и припустил вверх по склону. И точно — это был наш парк: где-то играла музыка, а от карусели доносился восторженный визг ребятни. Я доплелся до ближайшей скамейки и рухнул на теплое дерево, откинувшись на спину.


-----------------
Тема varjanis Знал короткую дорогу, но ходил всегда длинной. Спасибо.

(вот был почти готов кусок окончания, а тут пришла короткая дорога и сделала крюк. Допишу когда-нибудь надеюсь)