February 13th, 2014

  • kostik

Начальник хора

Господь явился Елисовете, когда она шнуровала левый ботинок. Шнурок развязывался с завидной регулярностью, невзирая на рекламу, в которой прямо утверждалось: "не развяжутся сами". Причем всегда — только левый. Трековые ботинки Лисовету учил шнуровать известный путешественник, на семинаре Salomon в обувном центре; семинар представлял историю великих географических открытий как серию событий, зависящих почти исключительно от того, были ли сухими ноги путешественников или, напротив, промокли. Судьба героев с мокрыми ногами и развязавшимися шнурками была предрешена и ужасна.

К слову о ботинках: Господь был в рясе и трековых сандалях. Он смотрел на Лисовету, она — на него. Разгибаться было как-то неудобно, стоять на одном колене — тоже, поэтому она опустилась на второе. Господь одобрительно кивнул.

Было раннее гималайское утро, длинные тени ложились от хребта, протянувшегося вдоль долины Аннапурны. Лисовета стояла коленями прямо на тропе, ведущей к маленькому храму наверху. Собственно когда шнурок развязался, она спускалась по тропе вниз (Пастор не очень одобрял индуизм, так что в храм Елисовета на заходила: посмотрела восход и только). Господь помещался на скале, чуть выше тропы, прямо у нее на пути. Их разделяло, кажется, метров шесть.

Господь слегка светился и не отбрасывал тени. Елисовета все любовалась, так что Господь пожал плечами и обратился к ней сам.

— Слушай, — сказал Он, — может поговорим?

Лисовета часто-часто закивала, захлебнувшись радостью. Про "поговорим" она понимала хорошо — Пастор, когда приглашал на беседу, начинал именно так: «Поговорим, дочь моя».

— Я вижу, — продолжал Господь, — если я тебе это не скажу, никто не скажет, наверное.

Брови Лисоветы сами собой поехали вверх, и Он это заметил.

— Ты про Пастора? Господь вздохнул и пожал плечами. — Он, знаешь, занят очень. Паства. Не до меня ему.

— Господи, — перебила Его Лисовета, до которой вдруг дошло очевидное, — а почему — я?

Теперь вверх поехали брови у Него. — Как это почему? Ты же ищешь меня все эти годы, ищешь же? Сюда вы приехали разве не со мной встречаться?

В душе Лисоветы завертел острой головкой червячок сомнения, но она продолжала слушать.

— Так вот: ты, Елисовета, суетишься, мечешься здорово, — продолжил Господь слегка виноватым тоном, — И, — совершенно зря.

Елисовета на самом деле, как мягко выразился Господь, металась изрядно. За полтора (почти два уже) десятка лет она прошла все возможные стадии духовного поиска: от Кришны до Пастора, посетив все промежуточные станции, некоторые из них в приличном обществе и помянуть было неудобно. Мамину квартиру чуть не отдала Виссариону, деньги — это еще раньше — в центр дианетики. Что-то, тем не менее, хранило её, и из всех крайностей Лисовета вышла почти без потерь. Она была уверена, что хранил её тот, кто стоял теперь на камне, хотя, на самом деле, куда большую роль здесь сыграл природный Лисоветин эгоизм.

Пастор был последним, и, как свято верила Лисовета, истинным — наконец! — прибежищем ищущих… ну, что бы вы там не искали. Свое учение он называл экуменистическим и щедро черпал из сокровищницы духовного опыта человечества. Пеший поход к подножию Аннапурны был заявлен и как веганский (для продвинутых — неедский), и как монашеское паломничество, ну и Шамбала тоже не была забыта. Основным источником проповедей для пастора, тем не менее, была Библия (и еще тонкий советский сборник "Сумерки богов", о чем сам Пастор, конечно, успешно забыл).

— То что ты делаешь, продолжал Господь, — это все внешнее, понимаешь? Ерунда это. Шелуха. Тебя вообще никак не задевает. Форму только повторяешь и позитивные, комфортные переживания ищешь. Фастфуд это душевный. А от фастфуда что? — Господь, видимо гордый такой простой и эффектной метафорой, посмотрел на Лисовету, — от фастфуда… Он осекся.

Лисовета была в бешенстве. Она даже нацелилась фыркнуть, но вовремя сообразила, на кого можно фыркать, а на кого и погодить. С другой стороны — к такому Господу стоило и присмотреться. Она попыталась вспомнить, что такое Пастор говорил.

— Сам сатана принимает вид Ангела света, а потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды; но конец их будет по делам их, — процитировал Пастора Господь. — Только это неудачный, плохой перевод, добавил он с тоской, и тут же переспросил: Ну, а по существу? И ты не трусь. Боящийся несовершенен в любви.

— Пойду я, — ответила Лисовета неожиданно для самой себя.
— Куда?! Господь даже присел на корточки, совершенно ошарашенный таким поворотом. Коленки Господни высунулись из под рясы. Блестящие, красивые коленки.
— Общая молитва скоро уже. Который час?
— Скоро семь, — ответил Господь, машинально бросив взгляд на голое загорелое запястье, но тут же пришел в себя: Издеваешься? Какая тебе еще молитва? Молитва — это обращение ко мне. Мы и так с тобой говорим.

Лисовета, которая целилась осенить его тихонечко знамением — на всякий случай, гордо ответила: Сила коллективной молитвы превосходит молитву одного человека тысячекратно. Когда мы встаем в Круг Силы и посылаем свою энергию для исполнения молитвы…

Господь застонал, а Лисовета неуверенно замолчала.

— Точно издеваешься. На суд ко мне тоже строем придете? И потом — неинтересен мне твой… коллектив.

— Елисове-е-е-ета-а-а!!! — донес ветер снизу.

Крошечная фигурка дежурного отбрасывала огромную тень с площадки у начала тропы. Дежурный явно не видел Лисовету, так и стоявшую на коленях.

— Тебя не видят, и меня они не видят, — вздохнул Господь, который привстал, чтобы разглядеть дежурного. — Ты вот видишь, а они — неа.

Лисовета вдруг почувствовала, что штаны на коленях совершенно промокли; она нагнулась и увидела, что тропа совсем, оказывается, сырая. Холод от коленок хлынул вверх, за секунду добрался до сердца, дыхание перехватило, и Лисовету прорвало. Сначала тихонько, а потом — в голос, медленно разгибаясь, чтобы дать больше воздуха легким, она запела "Ближе, Господь, к Тебе, ближе к Тебе". Она пела истово, изо всех сил зажимая уши, потому что Господь говорил и говорил к ней.

— Ибо будет время, — рек Господь, повторяя своего ученика, — когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху; и от истины отвратят слух и обратятся к басням.

— Будьте же исполнители слова, а не слышатели только, обманывающие самих себя, ибо, кто слушает слово и не исполняет, тот подобен человеку, рассматривающему природные черты лица своего в зеркале: он посмотрел на себя, отошел и тотчас забыл, каков он. Но кто вникнет в закон совершенный, закон свободы, и пребудет в нем, тот, будучи не слушателем забывчивым, но исполнителем дела, блажен будет в своем действии.

Он говорил еще и еще, но Лисовета не слушала его. Она пела. Когда гимн кончился, и Лисовета открыла мокрые от слез глаза, Господа на камне больше не было: тропа свободна, можно бежать на молитву. Прикрываясь ладонью от солнца, она с трудом поднялась на ноги, не замечая, что шнурок на левом ботинке чудесным образом опять развязан.

---------------------------

Темы "Фэйри из овощехранилица" от chingizid и "Мёртвый охотник всем надоел" от tosainu. Хотелось бы и рецензии услышать от них, но tosainu только что написала одну - совершенно пойму, если ей не захочется.

Рассказ с названием, а то chingizid ругается, что у меня все без названия.
  • kostik

на текст chenikh "Полли, что приходит холодным утром"

У меня, когда я читаю такие цельные вещи, комментарии возникают только одного рода: “а вот я, а вот у меня”. Или подмазаться хочется к хорошей вещи, или просто — рассказать, как она, вещь — моими глазами.
Женя (я обычно пишу в скобках: (дочь, 7)) рассказывает сказки непрерывно с момента, как начала говорить (а это чуть-чуть позднее, чем большинство детей). Женя рассказывает все время, когда не в школе, не ест, не спит, и что там еще делают дети. Её мало интересуют игрушки. Она редко просит их купить. Текст, который она выдает сплошным потоком, пугает меня чаще, чем хотелось бы. Главная мысль, которая крутится в голове в такие моменты: “откуда”. Ну откуда у нее это в голове?

Так что, цитируя известный фильм: я с этим бесом лично знаком. Связывать это с собственным ребенком хочется, можно и нужно далеко не всегда.

И с нежеланием жить, с тем, что живые люди рядом - единственный свет в окошке, я тоже, к сожалению, знаком лично. И, если бы мне пообещали ответ на вопрос, да еще от Полли, что пахнет мятой - я бы поехал. Босоногая девушка заходила утром ко мне в окно всего однажды (и это был второй этаж, к слову), но помню, что мне очень понравилось.

Еще про полы мыть. Ждать прихода того, кто ответит тебе на вопрос - это монашество. Даже если иногда играешь на биллиарде. Мыть при этом полы - вообще не вопрос. Так и надо.

Да и вещь, с которой я тоже знаком лично: упустить возможность. Не упустить даже, просто приличного слова в русском языке для этого нет. “Упущенные возможности” – это вообще заголовок моих мемуаров (только там будет правильное неприличное слово). Так что спросить: “почему Полли” - это так и надо.

Словом, мою рецензию можно, наверное, смело формулировать так: все тут правда, ребята. И о том, что собственные дети говорят… странное, и о том, что жить обязательно нужно, и о том, что спрашивать бессмысленно, а если смысленно - то только что совсем уж простое. И о том, что если ты веришь и ждешь - годами, это значить только то, что ты веришь и ждешь. Годами. И о том, что Полли обязательно придет, только это совсем не обязательно.

Прекрасный, цельный текст, поздравления автору.

Технически может и есть одна или две шероховатости, но это очень, очень субъективно. Еще – технически. Автор очень точно передал цвет. Полли, что приходит холодным утром (а это цельный для меня образ), именно такого цвета и света, как в рассказе. Хотя, конечно, выглядит иначе и на вопросы не отвечает вовсе. Моя Полли немая.
ha!
  • chenikh

Полли, что приходит холодным утром

— Но Полли, что приходит холодным утром и пахнет мятой, отвечает только на один вопрос…
Люська бубнила в сторону окна, еле слышно, так что приходилось сильно напрягать слух и злиться на посторонние шумы. Посторонних шумов в машине завались, но историю про Полли я услышала почти всю.
У моей племяшки здоровские фантазии. Сказки, которые она рассказывает, сначала пугали нас, потом мы к ним привыкли и просто слушали, стараясь не мешать. Даже лишних вопросов не задавали. Люське, кстати, все равно: ей главное, чтобы рядом был хоть кто-то, обладающий ушами, а уж слышит он чего-нибудь или нет, понимает или так — если что, сам себе виноват будет потом. Людмила Владимировна два раз не повторяет.
— Умереть – не встать, — сказал Володька с переднего сиденья. Володька — муж моей систер Елизаветы и Люськин отец. Мы только что забрали Люську из школы, сейчас заберем Елизавету с работы и поедем к ним домой есть куриный суп и что там еще найдется в их большом семейном холодильнике.

Той зимой мне как-то не очень хотелось жить. Все шло наперекосяк, все было не так, не то, не затем, бессмысленно и пусто. Тело предавало меня на каждом шагу, обожаемая и лелеемая годами работа перестала приносить удовольствие и даже мужчины, последняя отрада, любили меня совсем не так, как мне того хотелось. Я в ответ не любила их вовсе.
Только драгоценный систер Елизавета и ее маленькая семья держали меня на плаву. Я проводила у них каждый второй вечер, и лишь остатки такта не давали мне переселиться к ним насовсем. А как было бы хорошо: Люськины сказки, Володькина еда, Елизаветина забота… Систер младше меня на два года, но маму дает даже лучше, чем наша с ней родная мать.
— Мара, ешь, — строго говорит она мне и я с радостью окунаюсь в горячий суп или даже какую-нибудь экспериментальную кашу, в доме у Елизаветы я готова на все, лишь бы не выставили меня в февральскую мглу моей тоски. И так неделя за неделей, той зимой я не чувствовала хода времени, а только терпеливо ждала, когда оно закончится совсем.

— Мара! Мара, слушай, такое дело…! — Володька говорил очень быстро, и это само по себе было удивительно. Спокойный как танк, временами даже слегка заторможенный в противовес нам с Елизаветой, он никогда не захлебывался словами, не частил и не вывинчивал свой глуховатый голос до таких звенящих частот. — Мара, ты помнишь сказку про Полли? Про Полли, что приходит холодным утром?
Конечно, я помнила сказку про Полли. Я вообще помню все Люськины сказки, и регулярно клянусь, что когда-нибудь соберусь с силами, запру племяшку в чулан и не выпущу, пока она заново не расскажет их на диктофон. Но, конечно, никогда этого не сделаю.
— Короче, Мара, это все сложно объяснить словами. Я лучше сейчас тебе на почту кое-что скину, а ты почитай. Потом наберешь, — Володькин голос звенел в моей голове уже почти невыносимо и я даже почувствовала облегчение, когда телефон отключился.

Но тут же засвистел снова — принятым сообщением. Хороший гаджет, не даст остаться без информации, даже если ты не уверен, что она тебе нужна.
В письме было несколько ссылок. Все сайты, на которые они вели, создавались теми типами, которые проводят дни и ночи, по сотому кругу объясняя, каким именно образом состоится конец света и что все-таки убило группу Дятлова — инопланетяне или Сорни-Най (версии с лавиной или обычным, человеческим, убийством такие даже и не рассматривают, как недостаточно правдоподобные). Чисто клуб любителей телеканала Рен-ТВ… но вот где тот телеканал, а где мы с Володькой, люди, которых у телевизора не застанешь даже в самом плохом состоянии.
«Полли, что приходит холодным утром», — говорилось на одной из страниц, — «для всех выглядит одинаково, пахнет мятой, говорит голосом нежным, смотрит ласково, встреча с ней обещает исцеление от страданий». Обещает, ага. Не факт, что исцелит, но обещает.
«Полли, что приходит холодным утром», — вещал другой любитель страшных сказок на ночь, — «никогда не просит за исполнение желания больше, чем вы можете дать. Но вы должны дать ей ровно то, что можете — не больше и не меньше».
«Полли, что приходит холодным утром, можно задать только один вопрос. Поэтому убедитесь, что вы хорошо подумали, прежде чем спросить ее о чем-либо…»
«Полли, что приходит холодным утром, приносит с собой трепет и ужас, и прокляты будут те, кто осмелится…»
Последнюю ссылку я закрыла, даже не дочитав. Трепет и ужас, глядите. От Полли, что приходит холодным утром, пахнет мятой и выполняет желания. От Полли, которую придумала моя племянница.
Кстати, почему именно Полли? Если бы это была только Люськина история, я бы и не удивлялась, ей сейчас нравятся «не наши» имена, так что Полли, Агаты и Терезы появляются в каждом первом ее повествовании. Или, допустим, Полли была бы духом с британских островов, но так нет же. Все источники сходились во мнении, что она появляется где-то в Прикамье, или Приуралье, в общем, где-то там, где таких имен не бывает в принципе.

— Ну хорошо, — я перезвонила Володьке сразу же, как ознакомилась с этим безыскусным трешем от лучших дятловедов страны. — Ну, допустим, есть такая городская легенда, Люська где-то ее услышала и пересказала нам… Где повод для паники?
Я врала и сама слышала это. Во-первых, где сайты, а где Люська, которая к компьютеру подходит только домашку сделать и музыку вконтакте послушать. Во-вторых, нет такой силы, которая бы заставила Люську рассказывать чужие истории — она даже в школе за пересказы получает одновременно две оценки: двойку за безответственное отношение к предмету и пятерку за богатое воображение. В-третьих, если смотреть по whois (а я посмотрела), сайты были созданы примерно через неделю после того, как племяшка рассказала нам о Полли. Беглый пробег по гуглю, как нашему, так и англоязычному, не принес никакой более ранней информации.
— Я спросил у Люськи, где она взяла эту историю, — Володькин голос немного замедлился, но все равно был неуютно возбужден.
— Где, где… сама придумала, — ворчу я, перебивая.
— Ну, да… Ты понимаешь что-нибудь?

Я ничего не понимала, ничего. Но внутри, там, где находится пресловутая «ложечка», уже ворочался клубок змеек. Змейка Страх, змейка Любопытство и та, особенная змейка, которой невозможно противостоять и которая несет меня в самые разнообразные авантюры и никогда не дает пожалеть об этом. У этой змейки имени нет, но иногда я называю ее Чем-хуже-тем-лучше. В конце концов, подумала я, меня решительно ничего не держит. И систер с семейством от меня отдохнут немного.
— Володенька, ты можешь у Люськи спросить, где ее вообще ищут — эту Полли? — не то, чтобы я хотела задавать этот вопрос, но некоторые змейки кусаются очень больно.
— Спрошу. Через час заберу ее из школы и спрошу, — пообещал Володька и отключился.
СМС от него пришла через два часа, когда я уже сбегала заплатить за квартиру, отключила на время интернет, позвонила боссу и прикупила запас сигарет и прокладок.


Ехать предстояло долго и извилисто. Сначала поездом до Москвы, потом самолетом до Ижевска, потом автобусом до маленького поселка на краю Пермского края, а от него еще двадцать километров неизвестно на чем до места назначения — маленькой деревни с тихим названием. Почти двое суток пути, если не останавливаться.
К тому моменту, как юный таксист довольно невежливо выставил меня на окраине деревни, безымянная змейка сладко спала, а змейка Любопытство вяло зевала, наглядевшись на заснеженные пейзажи, и явно собиралась последовать за сестрой. Зато змейка по имени Страх подняла голову еще в Ижевске и за остаток пути успела залить мне внутренности ядом настоящей паники. Даже виски, верный способ растворить эту дрянь, не помогал.
Я стояла на развилке двух дорог, курила и думала о том, что, наверное, немного сошла с ума, что сейчас замерзну прям тут и никто никогда не узнает, где, собственно, это самое тут есть. И о том, что сейчас из леса, обступившего деревню и трассу со всех сторон, выйдут какие-нибудь чертовы волки или даже медведь, которого я разбудила грохотом своего сердца, и разорвут меня. Или еще вот маньяки есть… И еще я думала о том, что чем я вообще думала, когда ехала в эту глушь и даже не побеспокоилась о том, где буду ночевать… В общем, о многом я успела подумать, пока не скурила сигарету до запаха подожженной перчатки.

— Доброго утречка, — сказал кто-то сзади. Вероятно, волк, вряд ли медведи — даже медведицы — говорят такими высокими голосами. Тем более, маньяки, среди них все-таки мужчин побольше будет. Вторая, еще не подкуренная сигарета, упала из моих пальцев в снег, и я стала медленно-медленно оборачиваться. О том, что это может быть например Полли, подумать я даже и не рискнула, это было бы слишком хорошо и слишком уж страшно. Я не готова!
У меня за спиной стояла очень высокая и худая женщина с такими ярко-красными губами, словно только что слопала баночку гуаши. Одета она была не в пример теплее меня, а ее лицо выражало что-то очень странное, какую-то смесь приветливости, любопытства и легкого отвращения.
— Утро, говорю, доброе, — сказала она еще раз. — Надолго в наши края?
Радостная, что это оказался не медведь, я кивнула, потом помотала головой из стороны в сторону, еще раз кивнула и наконец промычала что-то неопределенное.
— Понятно, — женщина наконец улыбнулась. — Ждать Полли можно сколько угодно, поэтому вопрос несколько некорректен. Меня зовут Марина.

Я назвала свое имя, и через десять минут мы с моей новой знакомой уже входили в маленький домик, спрятавшийся среди двух десятков таких же. Вся деревня.
— Поживешь здесь, — сказала Марина. — Не лучший вариант, но лучших здесь днем с огнем не найдешь. Зато тепло. И газ есть.
— Скажите… — Мне было неловко, но я должна была спросить. — Полли… Вы тоже ждете Полли, что приходит холодным утром и это… пахнет мятой?..
Марина прищурилась, ухмыльнулась красными губами.
— Многие ждут. Не все дожидаются.
— Сейчас достаточно холодно, — я произнесла это, хотя хотела сказать совершенно другое.
— Холодным — это не обязательно зимним, — ласково ответила Марина. — Даже совсем-совсем не обязательно. Наши зимние утра морозные, ледяные, чудовищные, так что называть их холодными будет не совсем верно.
Мы с Мариной проговорили еще какое-то время, в основном обсуждая бытовые вопросы. Деревня спокойная, мирная, газ есть, работы нет, но можно ездить в поселок, до которого четыре раза в день ходит автобус. Когда Марина уходила, единственным моим желанием было допить виски, упасть и умереть. Что я и сделала, как только за ней закрылась дверь. Допила, упала и умерла почти на сутки.
Несколько дней я думала над словами Марины, и все отчетливее понимала, что влипла. Потому что если сейчас, в феврале, утра ледяные и морозные, то весной — по сравнению — они будут становиться все теплее и теплее, и разве что только к осени… Логика была, прямо скажем, нелепая, но она была, а не то, чтобы бессмысленный треп, рассчитанный на романтичных девиц. Безымянная змейка хорошо чует такие вещи.

Мне ничего не мешало в любой день уехать оттуда. Никто меня здесь не держал, сочувствия моим страданиям не высказывал, вообще здесь мало интересовались чужим состоянием дел, если это не касалось строго физической помощи. Я отвечала своим новым соседям взаимностью, и до самого конца не удосужилась даже узнать всех имен и причин, по которым они сидят в этой глуши. Здесь это было чем-то вроде хорошего тона: не задавать лишних вопросов и принимать любую правду в тех дозах, в которых ее выдают.
Я обустроилась в маленьком доме, по субботам, как все, стала ездить в поселок за продуктами и готовила из них какую-то нехитрую еду (иногда мы с Мариной объединяли усилия, и вместо двух разных куриных супов у нас получался один и он всегда был вкуснее тех, что мы варили по отдельности, хотя готовили мы примерно одинаково, лениво стараясь минимизировать количество телодвижений).

Весной я заскучала и устроилась на работу. Пошла мыть полы в поселковой школе. Денег это не приносило почти никаких, но хоть какое-то дело, тем более, что мои, безусловно нужные в большом городе навыки системного администратора, в этих местах никому не сдались. А без дела здесь нельзя, говорила мне Марина еще в самом начале, и была права. Быть уборщицей оказалось вполне недурно, маши себе тряпками, ни о чем не беспокойся и жди. Поселковые дети звали меня по имени-отчеству.
Там же, в поселке, обнаружилась совершенно маргинального вида забегаловка, в которой наливали отвратительно пойло и сидели не самого приятного вида типы, зато имелся большой бильярдный стол. В силу совершенно других интересов, у завсегдатаев популярностью он не пользовался, поэтому мы с Мариной стали наведываться туда, сначала изредка, а потом сделали это своей пятничной традицией. Местные нас не беспокоили, считалось, что деревенских лучше не трогать.
С Мариной мы не подружились, я уже давно перестала питать иллюзии насчет поиска своих. Но это не мешало нам проводить время за бильярдом, перемывать косточки бывшим и пить красное сухое. Марина научила меня разбавлять его водой, и это оказалось довольно вкусно.
Время от времени змейки поднимали головы, но утомленные моим размеренным существованием практически сразу же складывали их обратно. Самой главной новостью этих мест была перемена погоды: холодно, еще холоднее, очень холодно, пиздец и великий праздник — температура поднялась на пару градусов.

Со временем я вспоминала про Полли все чаще, и все чаще думала о том, какую глупость сделала, уехав из своего города и так бездарно все бросив. Особенно жалко было мужчин. Ну да, любили не так, но ведь любили же! По утрам становилось все теплее и теплее.
— Марина, это ужасно, просто ужасно, — говорила я, промахиваясь мимо очередного шара. — Как тут вообще можно жить? Годами? Рождаться, воспроизводить себе подобных и умирать. Ну мы-то ладно, Марина, мы Полли ждем. Допустим, она даже когда-нибудь придет. Остальным-то зачем, Марина, зачем?
Мой пафос оправдывает то, что бутылка вина была открыта уже вторая, а вода кончилась еще на первой. Лето в наших краях выдалось чрезвычайно жарким.
— Годами?! — Марина так поразилась моему вопросу, что чуть не взрезала кием сукно. Мы вздрогнули и мысленно пересчитали наличность. Порвись зеленая ткань, мыть нам тут посуду до конца дней наших.

Тут-то мне и открылась удивительная правда этих мест. Годами… ха! За последние пятьдесят лет в деревне не родился и не умер ни один человек. Странность эта проходила мимо всех статистических учреждений, не замечалась журналистами и властями, и уж тем более не разносилась ни самими живущими в деревне, ни теми, кто уже уехал. Дураков нет. Ну, разве что я, так и не заметившая этого за несколько месяцев.
Все, все, кто жил в деревне, ждали Полли. Некоторые, тут Марина лукавила, вполне себе годами. Скажем, сама Марина пошла на четвертый, и все еще не отчаялась. А настоящим старожилом был некто Марат, его дом стоял справа от моего и ничем от него не отличался, разве что выкрашен был в другой цвет. Марат торчал в деревне уже седьмой год, а Полли все не шла к нему и не шла. Ко всем, объясняла Марина, приходит рано или поздно, но не к нему. Марат, правда, не унывал, ездил подрабатывать в поселок и регулярно устраивал всей деревне небольшие пирушки; такие золотые руки были в цене и на отсутствие денег он не жаловался. Говорят, в поселке у него даже родился ребенок, но так то в поселке.
Здесь же население действительно прирастало исключительно теми, кто повелся на странную историю о Полли, что приходит холодным утром, пахнет мятой и отвечает всего на один вопрос. Я чувствовала себя идиоткой: прожить здесь столько времени и ничего не заметить.

К сентябрю я окончательно одурела мыть полы и гонять шары, в голове нарастало глухое раздражение. В деревне прибавилось народу, Марина говорила, что осенью это обычное дело и к новому году большая часть сбежит, так и не дождавшись. Полли же за это время видели всего двое: старый полуслепой удмурт, почти не говорящий по-русски, и хипстерского вида чувак откуда-то из Подмосковья. Этот, по-моему, от встречи слегка тронулся головой. Уезжал он во всяком случае в таком просветленном виде, что нас с Мариной слегка подташнивало. Раздал оставшимся свое барахло и укатил на попутной машине, глазами подсвечивая трассу не хуже фар. Мне от него достался старый полосатый плед, Марине — библия на английском в тонком кожаном переплете, Марату — деревянные четки… Ни удмурта, ни хипстера никто особо не провожал, как оказалось, не принято, но после обоих отъездов вся деревня уходила в тихий недельный запой.

Ко мне Полли пришла в утро, когда я как раз твердо и окончательно решила, что с меня хватит, я так больше не могу и надо убираться отсюда. Гори эта деревня синим пламенем и вся прикамская мистика вместе с ней. Не могу больше, не могу, не могу, не буду. Мне надо домой.
Это было действительно холодное утро, третье после моего дня рождения, первые октябрьские заморозки. Ночь мне не спалось, я выкурила столько сигарет, что у меня болели легкие, и чудовищно замерзла. Обмотавшись пледами и платками, я напоминала француза из детских исторических книжек. Горестного такого француза, которому наплевать на этих русских, эту Москву и хочется к маме.
На Полли же было летнее платье, в каких-то детских цветочках, они были ей к лицу, но совершенно не гармонировали с ее мистическим образом. Она села к столу, поджала босые ноги, и не было похоже, что это от того, что она замерзла. Ей явно не было холодно этим холодным утром, и мне стало неловко за свои платки и носки. В конце концов, не крещенские морозы стоят, всего-то около ноля; а в доме-то всяко теплее.

Полли сидела и молчала, а я стояла, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на нее. На ее волосы, на ее нос и уши, на пальцы с обгрызенными ногтями, на веснушки, на цветы на платье… В комнате остро пахло мятой, и это было приятно и мучительно одновременно. Насмотревшись, я сказала:
— Доброе утро. Один вопрос, да?
Полли кивнула. Я уже не ждала ее, я хотела уехать и все вопросы, которые я по-настоящему хотела ей задать, съела змейка по имени Тоска. Поэтому я помялась еще немного, набрала воздуха и спросила:
— Почему такое имя? Полли — это же не по-русски…
Правая бровь Полли взлетела под челку, рот приоткрылся. Мне показалось, что она удивилась или, что будет очень плохо, обиделась и самое время начинать оправдываться.
— Я в смысле… ну, это просто непривычно. Русские… ну, русскоязычные таких имен не дают же…
Я сбилась и заткнулась, будучи уверена, что испортила все и насовсем. Но, оказалось, нет. Полли вернула бровь на место и улыбнулась, и не было в этой улыбке ничего мистического, таинственного или зловещего. Обычная женщина, обычная улыбка. Может быть мы могли бы подружиться, или хотя бы просто ходить играть на бильярде и пить красное сухое, разбавляя его водой.
— А меня в честь бабки назвали, — и голос у нее тоже самый обыкновенный. Приятный, негромкий, плавный… — Ее Аполлинария звали. Но я сократила…
По-моему, я так в жизни не смеялась. От моего хриплого хохота взлетели птицы с деревьев, треснул ночной ледок на лужах, где-то над ГЭС жахнула молния и проснулась вся деревня — но тут же обратно сделала вид, что спит крепким сном. А под ложечкой, там, где происходит вся внутренняя жизнь, издав сиплый звук, сдохла змейка по имени Страх. Товарки тут же сожрали ее, не дав ни единого шанса разложиться и отравить меня в последний раз.

Я уехала сразу же. Не дожидаясь петухов, не подумав о том, что надо бы разбудить Марину или еще кого-нибудь и хотя бы попрощаться. Закинула все, что нашла, в чемодан, попрыгала на нем для верности и рванула. Мне повезло, на трассе до поселка меня подхватил ранний дальнобойщик, а там уже было просто: автобус до Ижевска, такси в аэропорт, самолет до Москвы, аэроэкспресс, метро, поезд, маршрутка. Уцелевшие змейки внутри шипели, извивались, задевая хвостами сердце и прокусывая кожу изнутри. Я шипела в ответ и неслась через билетные кассы, турникеты, эскалаторы, туннели и переходы. Быстрее, быстрее, впереди еще столько всего, а я уже почти опоздала.


— Где ты была, господи, где ты была столько времени? — орала на меня заплаканная систер Елизавета, а ее муж смотрел тяжелым взглядом, и я явно ощущала его желание стукнуть меня посильнее. — Господи, ну почему ты даже не позвонила?!
Возможно, я бы извинилась за эти слезы, если бы не была уверена, что они в курсе. Потому что только им-то я, кажется, и звонила несколько раз пока была в деревне. Не так часто как могла бы, но в конце концов это же систер, она всегда понимала меня. В конце концов, именно Володька прислал мне эти дурацкие ссылки, в конце концов, именно Люська рассказала нам всем сказку о Полли…
Я не стала ничего объяснять, что тут скажешь-то вообще? Прокричавшись и проплакавшись, систер велела мне оставаться у них и вообще не сметь выходить из дома минимум неделю, а Володька подкрепил гостеприимное предложение взмахом увесистого кулака из-за ее спины. Спорить я не стала бы даже в более мирных обстоятельствах.
Когда я уже лежала в постели, под одеяло ко мне забралась Люська. Весь предыдущий гранд-шкандаль она благоразумно отсиживалась у себя в комнате, но теперь, когда страсти поутихли, самое время было заглянуть к блудной тетке.
— Где ты была, Мара? — Люська засунула нос мне подмышку, и ее голос звучал глухо. — Ты ждала Полли, что приходит холодным утром?
Что ж, кому-то я должна ответить на этот вопрос честно. Пусть он и был риторическим: кто-кто, а Люська все знала наверняка и теперь всего лишь подтверждала свое знание сонным голосом, и в общем, даже не особенно ждала от меня дальнейших подробностей.
— Ждала, котенок.
— И дождалась.
— И дождалась.
Я обняла племяшку крепко-крепко, соскучилась. Змейка Нежность обвила нас колечком, и мы начали засыпать, убаюканные ее тихим шипением.
В комнате остро пахло мятой.


Тема «Полли, что приходит холодным утром» от kostik. Если вдохновителю, осаленному нынче, будет не очень мучительно сразу на два фронта думать и писать, то и рецензию я попрошу от него. Мне очень интересно, что об этом думаете именно вы, спасибо.
девушки

на текст silver_mew "рисунки на память"

Ох, ну, я сутки думала, как начать.

Я, пожалуй, с конца начну.
В конце я пришла к выводу, что эту вот тайную силу, желающую людям забывать, Франк придумал себе сам - для того, чтобы заставить себя играть для всех. Не верил в себя, не видел в себе смысла, и создал это всё в своей голове, чтобы придать себе смысл, вывести себя на тропу войны, победить, обрести ценность.

Я не знаю, может быть, это дикий вывод, или Паланик в свое время произвёл не меня неистошнимое впечатление, но теперь я уже не вижу этот текст по-другому. Потому что совсем не верю в тайное осознанное зло, миру такое зло, чтобы забывать, не нужно, люди и сами прекрасно справляются, энтропия и второй закон термодинамики им в помощь; зато оно очень нужно скрипачу. Чтобы было кому противостоять.

И уже после этого вывода, и после дискуссии в комментах к посту Лоры, я перечитала, и поняла, что и Даниэля он тоже мог создать из себя. Потому что описание уровня его рисунка очень похоже на некоторые моменты в жизни художника. Порой себя вот так и видишь, и даже доучиться против этого не помогает. "Да, сходство передавать умеем; да, глубина удается; да, и деталей полно... - но ведь не по-настоящему это всё, пойти и веником убиться, но некогда, рисовать хочется..." Вот как-то так, так видят себя, а не друзей. То есть, может быть, вообще всё это было его персональным наваждением?

И неудивительно тогда, что и время в середине совсем развалилось. Время в снах и наваждениях всегда только так себя и ведёт. Чуть отвернёшься - а оно уже слиняло, повернулся - а оно растеклось бесконечным морем.

И вопрос, кто же всё время бил бедного художника, тоже теряет в таком повороте актуальность и ответа требовать перестаёт. Ну, действительно, какая разница, кто. Наваждение же.

Подозреваю, что моя трактовка далека от того, что на самом деле написала Юля. Но в любой другой мне больно, и грустно, и художника жалко.
прага
  • a_str

На текст Резо "На краю и немного дальше"

Резо, вся моя рецензия могла бы уместиться в одну строчку:
пушкинсукинсын, ты сделал текст, достойный Хэма.
Точный, емкий, ничего лишнего, отличные диалоги, два цвета: дюны и океан.

На самом деле я не настолько хорошо знаю Хэма, чтобы вот так брать и проводить параллели.
Так что это был вопль чистого восторга и зависти.
Но вот если разматывать ассоциативную цепочку, то даже не Хэм, а мультфильм, который хороший мастер мог бы снять по Хэму - одни картинки, редкие звуки, смазанный, будто ветром по стеклу, рисунок.
Взревывающий двгатель машины. Ветер в соснах. Ворчание масла на сковородке, хруст газеты. Скрип уключин, от которых просыпаются сморенные люди - и понимают, что им тоже пора.
И океан, который смывает все огромной, в побережье, долгой волной.
Лиц почти не видно, зато хорошо видны руки и спины.

Может быть, дело в том, что я был в таких дюнах, за которыми только низкое небо невообразимо темного цвета, на его фоне песок кажется особенно ярким - и которое на самом деле океан.
Может быть, в том, что время и вода очень похожи по своим свойствам, приподнять волну - все равно что нырнуть в густое, как патока, время. Под волной - дом, он открывается только во время отлива. Если чуть задержаться, то и тебя накроет волной, сгинешь в толще времени-воды. Какие карты, нет к этому никаких карт.
Может быть, в том, что я помню это ощущение песка в дюнах: он проходится по тебе, как мелкий наждак, снимает слой за слоем, шкурку за шкуркой, пока ты не становишься чуть ли не подростком, вечно голодным, сумасшедшим подростком, сзади - дюны, впереди - океан, тебе нет до этого никакого дела, ты урчишь над кульком еды, как над величайшим наслаждением в мире, и понятия не имеешь, что для этого необходимы еще и дюны, океан, убежище, которого нет на карте.
Карман в реальности, попасть можно не всегда.
И сам потом не знаешь, почему так дорога тебе любая еда на любой набережной - ухватить кулек, уволочь на нагретый камень, сощуриться на океан и поедать -
и совершенно неважно, что в детстве это был кулек креветок на Ялтинской набережной (к нему еще можно было взять пластиковый стаканчик сладчайшего и дешевейшего портвейна), а теперь - картонная упаковка вока на ступенях Барселонетты.
Поедаешь, урча от наслаждения, как в первый раз вообще во всем мире.

Мы вот так сидели в апреле в Барселоне с горячей лапшой с креветками. Набегались по городу с утра, ноги ныли, желудки поскуливали, и все равно мы дошли через три квартала до набережной и сели у самой воды, и только там зарылись палочками и вилками в вожделенный обед. Надо было видеть, какая зависть читалась на лицах прохожих. И как завидовали мы сами себе.
Вот примерно так же, как эти двое тем детям, которые мечтали много лет назад.
Вот примерно так же, как я этим двоим.

Это отличный текст, спасибо тебе за него.