November 20th, 2015

чингизид

О безобразных телом и образом мыслей*

Безымянный рассказ a_str сразу показался мне очень смешным; в то же время, мне вполне очевидно, что смех, мягко говоря, не единственная возможная реакция на этот текст.
Очень трудно, на самом деле, объяснять, почему считаешь смешное смешным; тут, если по уму, надо или смеяться всем вместе, или закрывать тему. Но поскольку закрыть тему мне не светит, пришлось перерыть несколько коробок интернета в поисках определения понятия "комический". Определений оказалось дофига, наверное, больше, чем по-настоящему смешных шуток за всю историю человечества. И на одно из них, данное в каком-то из философских словарей, оказалось довольно удобно опереться:

Комическое - эстетическая категория, отражающая несоответствие между несовершенным, отжившим, неполноценным содержанием явления или предмета и его формой, претендующей на полноценность и значимость, между важным действием и его несовершенным результатом, высокой целью и негодным средством.

"Высокая цель" в данном случае, как понимаем мы, спасение мира (и прилагающегося к нему человечества), не больше, не меньше.

"Негодное средство" - это, как понимаем мы ещё более ясно, сам человек, явленный нам автором с беспощадной вполне внятностью, во всей своей мечтательной беспомощности, во всём своём наивном эгоцентризме, сломленный обстоятельствами собственной жизни, с переменным успехом воскрешающий себя к ней подручными средствами. Какие есть, такими и воскрешает. Кому не нравится, отвернитесь.

Он, конечно, смешон. Как и многие из нас, мучительно и сладко ощущающие себя центром Вселенной и не способные при этом справиться с простыми житейскими проблемами. Что, в общем, не удивительно: справляться с простыми житейскими проблемами действительно гораздо трудней, чем спасать мир, верьте мне, я знаю, о чём говорю. Но только при одном условии: когда потребность спасать мир является для нас фундаментальной. Это или так, или нет. Обманывать себя в этом вопросе можно, но недолго. На одной фантазии долго не протянешь. Равно как долго не протянешь без работы по спасению мира, когда потребность в ней у тебя действительно есть.

Потребность спасать мир – это звучит гордо, кто бы спорил. Однако в быту она довольно неудобна, а наедине с собой – довольно мучительна, поскольку сопровождается чувством личной ответственности за все несовершенства всего человечества сразу, покончить с которыми одним махом ты явно не в силах. И – самая сокрушительная подстава – все наши победы и поражения на этом поприще всегда можно списать на «полёт фантазии на крыльях воображения». Они недоказуемы. Или ты веришь себе, или нет. Причём вера совершенно не отменяет отчаяния. И неверие его не отменяет. Отчаяние – это такая разновидность нормы для придурка, вообразившего, будто на его плечах действительно покоится мир.

Вопрос, конечно, откуда мы вообще такие берёмся.
В буддизме есть понятие «бодхисатва». Понимание природы бодхисатвы в разных ответвлениях учения немного разнятся, но так или иначе, это существо с пробуждённым сознанием, с какого-то перепугу решившее спасти от страданий все живые существа сразу. Ну, чтобы два раза не вставать.
Обычно бодхисатва представляется как некое высшее, надчеловеческое существо, наделённое соответствующими качествами (в Махаяне – как бывшее человеческое существо, развившееся до надчеловеческого состояния в процессе трудовой деятельности, но какая разница.) Я недостаточно хорошо знаю буддизм (положа руку на сердце, я совсем его не знаю), поэтому понятия не имею, что сейчас собираюсь сказать: ересь или, напротив, общеизвестную банальность. Но, мне кажется, фишка в том, что решив записаться в бодхисатвы, надчеловеческое существо сперва обнуляется до слабого глупого человека, «безобразного телом и образом мыслей», а уже потом выходит на работу, утратив всё, кроме собственно задачи.

И вот стоишь ты, одинокий воин на условной вершине мире, редкостный, удивительный долбоёб, искорёженный тяжёлым житейским опытом до состояния «мои желания всегда сбываются наоборот», не способный даже на такое элементарное действие, как небольшая коррекция собственного сознания. Стоишь, блядь. Типа спасаешь мир. Всё вот это вот, включая мясорубку, перемоловшую тебя так, что живого места нет. Ничего, всё равно стоишь, спасаешь, как можешь, хотя не можешь, конечно, почти ничего. А куда деваться. Других спасителей у нас, извините, пока нет.
Штука в том, что это всё равно работает. Не само по себе, а как одна из обязательных составляющих спасения. Бесконечности божественной любви всегда недостаточно. К ней непременно надо добавить хотя бы пару сотен несчастных мечтательных придурков с несгибаемой волей. Это катализатор такой.

Трудно не быть богом, проживая сейчас на маленькой красивой планете Земля и обладая при этом хоть сколько-нибудь чутким сердцем, вот что я вам скажу.
Но никто не обещал, что будет легко.

Поэтому конечно мне смешно было читать этот текст. Ещё бы мне не смеяться! Чувство комического, какие бы определения ни давали ему словари, в первую очередь, отличный щит, прикрывающий нас от ужаса небытия. «Ничего не получается» - это разновидность ужаса небытия, «всё равно получается» - это шаг в бессмертие, каким бы идиотским способом и через какую жуткую жопу ни приходили бы мы к этому ощущению.
Вот об этом, мне кажется, получился рассказ. Очень смешной, очень горький, сатирически уравнивающий нас, глупых, беспомощных, с собственными психологическими и житейскими проблемами не могущих разобраться дураков, и бессмертных богов, наших уважаемых коллег по работе.

_______________________

* "Действия людей, безобразных телом и образом мыслей" - определение комического согласно Платону.
  • kostik

Снег идет

Снег идет весь день и всю ночь. И потом снова - весь день; город встал еще утром. Троллейбус пробивается сквозь заносы, на остановках впуская ошалевших пассажиров - битком, битком, ну еще чуть-чуть войдет, куда вы лезете, мне же выйти надо. На перекрестке - Тридцатьпятый, знаменитый маршрутный автобус, всю жизнь работающий, как школьный - единственный маршрут, который останавливается возле Спецшколы: туда приезжает набитый, черный от народа, а от школьной остановки - пустой, совершенно прозрачный. Тридцатьпятому не страшны заносы и гололед: застрял - раз-два - выскочила толпа старшеклассников, три-четыре - толкнули, вскочили обратно на малом ходу, поехали - давняя школьная традиция. Мой Одиннадцатый разминается с Тридцатьпятым на перекрестке: Одиннадцатый - тоже особенный маршрут, самая длинная троллейбусная ветка - в Промзону. Остановки редкие, обычно троллейбус разгоняется, трясется, мотор воет. Если на остановке нет пассажиров: “Следующей остановки не будет”, - говорит тогда водитель. Это страшно - не будет следующей остановки, всю жизнь нестись в троллейбусе между бесконечными заборами почтового ящика (бывший патронный завод, теперь - производство тяжелых торпед). Но остановка будет - просто у меня и у водителя разные понимания термина “следующий”. Сегодня снег, завалы - не разгонишься, мы еле ползем. Народ рассасывается - к Промзоне троллейбус придет полупустым. Плеер тянет - пора менять батарейки, у меня “Прима”, они - ужасные, на полторы кассеты: других не продают, а эти - везде, в каждом киоске Союзпечати. Я покупаю их россыпью, вместо сигарет - не курю, но денег уходит столько же.

Промзона уже скоро - осталось несколько человек (мне выходить за две до конечной), когда я замечаю Тубабку. Табабка опять с сумками, иду добровольно - все равно деваться некуда; Табабка мне рада. Тащу. Нереально тяжелые - мало продала, в подъезде у нее воняет мочой - замок снова выбили. Обещаю сказать нашим, сумки - на второй. Табабка суетится, сует опять свои огурцы, беру - дольше отказываться. Банку - в вещмешок, бреду через снежные завалы по дорожке, которую наши же и протоптали утром - её засыпало, но не сильно. Вокруг ВЦ - узкое расчищенное кольцо - символ борьбы Завхоза со вселенской энтропией. Охренеть просто, сколько надо было снега перекидать. Мужик; или может заставил кого-то. Охранник на входе раз, охранник внутри два, пропуск, табель-часы, переодеваюсь-переобуваюсь. Чистая зона, стерильный воздух.

Этаж, над дверью нашего отдела аккуратная табличка “Лучше не входи”. Вообще должно быть “Газ! Уходи!”, но у нас - так. “Газ! Уходи! ” - это пожаротушение: газом, чтобы не залить электронику. ВЦ же: козырьки на окнах - против спутников-шпионов, стекла полупрозрачные. Столовка отличная. Бомбоубежище, подстанция - все свое. Сирена ГО еще есть: когда Завхоз её испытывает - надо открывать рот, чтобы перепонки не лопнули. Хорошее место, одним словом - а куда еще? Спецшкола, практика, диплом - ВЦ. Молодой специалист - либо сюда, остатки считать, либо - на кафедре; лучше уж остатки. Чайник в отделе. Чай. Открываем огурцы Тойбабки. Соленые, вялые. Огурцы, короче.

Работа. Работа. Работа. Меня опять бьет током. Звоню Аркаше. Меня бьет - херня, а вот моя станция сгореть может - это серьезно. Приходит Аркаша, глаза красные - от смеха. Он ездил к клиентам, на Конечную. Там База - мы ведем учет фондов для них: валенки, пулеметы, торпеды, гайки - все на свете. Большая База. Звонят: АЦПУ у них сломалось, приезжайте. Аркаша приехал - а АЦПУ совсем сломалось. В смысле - не вынесло. Его поставили в каптерку без окон, год прошел, другой - не выдержал деревянный пол, может прогнил, а вообще - АЦПУ трясется сильно во время работы. АЦПУ - в подвал, утянуло за собой кабелем станцию, розетку из стены вырвало. Самоубилось от отчаяния с концами, в сопли. Смысла даже нет вытаскивать - там останется: сильно тяжелое все. Аркаша чинит заземление, меня больше не бьет током.

Обед. Столовка. Первое, два вторых, три компота, гущи побольше, запишите на меня, спасибо большое. Шумно. Очень вкусно: у нас - лучшая столовая в Промзоне. Если бы не две охраны - здесь бы половина Промзоны и обедала.

Работа, работа, работа. Не идет ведомость, а остатки по каким-то изделиям “32-бис” дробные. Может из-за этого? Звоним на Базу: могут быть остатки дробные по “32-бис”? Вы что, охренели - отвечает База: “32-бис” это я не могу тебе по телефону сказать, что, но если вы остатки по ним неправильно посчитаете, и вам, и нам точно кирдык. И, чтобы вы знали, умники, 32-бис занимает два ЖД вагона и одну платформу. Ровно, без добей, но под круглосуточной вооруженной охраной. Блять, - добавляет База, подумав.

Считаем остатки еще раз, потом еще раз. В отделе тихо - все, кто ничего не может сделать, разошлись. Потом - те, кто может - тоже: еще не завтра сдавать. Сережа и я сидим над ведомостью. Темнеет, гасят свет в коридорах, остаются только дежурные лампы. Черт его знает, где она не идет. Остатки для “32-бис” мы починили. Дробные еще по трем позициям, но там явно указано, что оно - весовое, чтобы оно ни было и сколько бы платформ не занимало, так что пусть себе дробные. Сумма не идет - вот это плохо. На семнадцать копеек не идет - но это все равно, миллион или копейка - должно быть один в один, математика же. Сережа и я смотрим друг на друга, сдаем помещение, спускаемся вниз. Охрана раз, журнал раз, охрана два, журнал два. Фонарь перед ВЦ выхватывает светлое пятно - в нем кружится снег, бежит в темноту дорожка - следующий фонарь уже у остановки. Дорожку замело, в ботинки набивается и тает снег. Очень холодно.

Остановка в снегу, на дороге нет следов - это очень плохо. Значит, троллейбус уже прошел - последний троллейбус; он идет на конечную, там кольцо, и обратно - в парк. Следов нет - значит уже прошел: и туда прошел, и обратно. Мы все равно чего-то ждем. Вокруг - деревянные двухэтажки, их еще зеки строили, горят желтые окна, там тепло внутри. Над остановкой фонарь: мертвый натриевый свет отделяет нас от тех, кто ужинает, сидит у телевизора, учит уроки. Троллейбуса нет; очень холодно. Обратно идти не хочется: нужно воевать с охраной, снимать с пульта наш отдел. Потом спать на стульях; завтрак в столовке только в 10, а уже сейчас очень хочется есть. От голода вспоминаю, что еда есть в бомбоубежище - Завхоз рассказывал. У него ответственный пост по ГО: открыть бомбоубежище, впустить наших, закрыть бомбоубежище изнутри. Там даже табличка у него есть готовая: “Внимание! Это убежище заполнено! Ближайшие места укрытий - ЖД и База”. Можно пойти пешком до ЖД. Там круглосуточный буфет, по нашим пропускам пустят. Пельмени какие-нибудь. Или рассольник. До ЖД идти час - это если без снега. Не пойдем. Кто-то из электронщиков, может тот же Аркаша, рассказывал, что с ЖД до Базы рано-рано утром ходит тепловоз с одним вагоном. Туда можно сесть - никто даже не спросит, на Базе выйти. А там Три Тетки, они приходят очень рано. Три Тетки нашим всегда рады - с момента, когда мы стали считать им ведомость, делать Трем Теткам вообще нечего - только чай пить.

Сережа рассказывает какую-то длинную историю - это он от отчаяния. В истории кто-то из мэтров (Сережа не называет кто, но, кажется, кто-то из начальников отделов, но не наш), едет во Францию и тычет в меню пальцем. Во французском ресторане. И потом ждет. Час ждет - не несут. Два ждет. Все на него смотрят, весь хлеб уже съел - все равно не несут. А потом приносят жареного оленя. На вертеле. Целиком. Говно история - это он точно от отчаяния. Мы все невыездные, кто нас пустит за границу - ВЦ же: никогда первый отдел никому из нас визу не подпишет. Очень холодно. Я бы сунул в уши наушники, если бы не Сережа. Пойдем, - говорю я Сереже, - говно твоя история. Но Сережа не слушает - он смотрит на троллейбусные провода. На них выросли снежные шапки - бесконечно длинные, неправдоподобно высокие. Сейчас эти шапки падают - длинными синхронными ломтями, совершенно бесшумно. Снег - в снег. Троллейбус, удивленно говорит Сережа. Идет троллейбус. Идет ниоткуда - с конечной, куда он не приезжал. Здесь ходит только Одиннадцатый, но это не он - нам уже видно, что вместо номера у этого - табличка. Ближе, ближе. Охрененть, говорит Сережа. У него здоровые глаза, он видит хорошо. Охренеть, говорит Сережа, - это буфет. Передвижной Буфет подъезжает к нам, Передвижной Буфет открывает нам переднюю дверь. Передвижной Буфет ждет, пока мы придем в себя. Внутри жарко и пахнет сдобой, мы проходим и плюхаемся в кресла. Полтроллейбуса занимает плита, шкафы какие-то. Экипаж - Водитель и Буфетчица со Знакомым Лицом. Она наливает нам компот. Горячий. По полстакана, потому что трясет. У нее есть булочки, а горячего, сыночки, ничего не осталось, булочки будете? Мы будем. И повидло, да. И еще компот. Передвижной Буфет везет нас через ночь: мы в парк вообще-то, а вам куда, это недалеко, отвезем, коля, коля, давай через центр, высадим ребят на Университете, где общаги. Буфетчица со Знакомым Лицом плюхает для нас повидло в суповую тарелку, достает еще булочки, доливает еще компот - по полстакана, потому что трясет. За окнами тянется бесконечный забор бывшего патронного завода, колючая проволока вся в снегу. Мы едим булочки. Завтра, говорит Сережа с набитым ртом, - завтра надо посмотреть, может где-то накапливается ошибка округления: завтра двадцать четвертое, то есть уже двадцать пятое декабря, сдавать скоро. Мелькает светлое пятно за окном - проходная завода, торпеды охраняют. Сережа, говорю я Сереже, мне же не чудится это все - троллейбус, еда и тепло? Нет, - говорит Сережа серьезно. А мне? Кажется - нет. Сережа, говорю я Сереже, - посмотри на Буфетчицу со Знакомым Лицом, узнаешь? Если бы у Тойбабки была внучка?

Ты узнаешь её, Сережа?

--------------------------------

Тема "герой этого рассказа два часа простоял на остановке и сейчас готов на всё ради горячей ванны и стакана глинтвейна или подогретого эля" от test_na_trzvst, но на самом деле сыграло много тем сразу, например "планета в вавилонском потоке" kattrend, "Где-нибудь, где ты снова будешь" varjanis и еще и еще. К слову о темах: текст стал писаться немедленно, как я их прочел - вообще без паузы: это, наверное, мой новый рекорд по скорости написания - сразу готовый, без перестановок, переписываний, обдумывания сюжета и прочего.

Внезапно понял, что хочу рецензию: chingizid только что просили, но я еще раз попрошу, пожалуйста, если можно.

А водить tosainu, потому что я соскучился по ее текстам очень.