Костик Наумов (kostik) wrote in txt_me,
Костик Наумов
kostik
txt_me

Categories:

Этот чайник - твой

Аленичев живет в аду. Ад устроен просто — есть бесконечно длинный коридор и двери. Коридор разный и совершенно одинаковый. Прямо там, где Аленичев сейчас, коридор похож на сервисный этаж какого-то отеля — практичная немаркая краска, издевательская схема эвакуации — стрелочки «выход» указывают за край листа слева и справа, аккуратные двери с ничего не значащими номерами. Два дня назад коридор был каким-то бункером — массивный железобетон, бронированные гермодвери с замками-штурвалами. Коридор меняется незаметно — границы никогда нет: чуть меньше бетона, чуть — больше краски, предыдущая дверь стальная, а эта — уже просто железная; Аленичев потратил бесконечные часы, пытаясь вычислить точное место, когда коридор становится другим — выброшенное оказалось время; но и все время здесь — выброшенное, на то и ад.

Аленичев толкает перед собой тележку — вода, продукты, всякие необходимые вещи и предметы, которые трудно достать, как капсулы для его кофе-машины Nespresso — они попадаются ужасно редко. Вот электричество есть всегда — в стенках бывают розетки, часто совсем нелепых систем, но у Аленичева есть переходники; в крайнем случае можно залезть на тележку и подключить провода напрямую к лампе.

Когда надоедает толкать, Аленичев открывает ближайшую дверь. За дверью — комната, склад чистого белья — налево простыни, направо наволочки и полотенца, сильно пахнет дешевым гостиничным кондиционером для ткани. Пахнет, как Кирин пирог: какая-то жуткая съемная квартира, кухня с тараканами, раковина завалена грязной посудой, везде — кипы модных журналов; это был период «буду шить этническую одежду». Кира попеременно целовалась с какими-то двумя по очереди — чуть откидывая голову назад и закрывая глаза; ему казалось это ужасно странно: как можно совершенно одинаково целоваться с разными людьми? И там был торт, или сладкий пирог, или что-то в этом роде; она очевидно сыпала специи горстями, возможно — закрывая глаза и чуть откидывая голову назад — целый противень теста, пахнущего специями, ванилью и имбирем — дешевым кондиционером для белья. Аленичев открывает глаза. Комната совершенно бесполезна с точки зрения, например, капсул Nespresso (Аленичев надеется, тем не менее, что в этой части коридора они должны попасться), но все равно, это большая удача — воспоминание. Аленичев не знает, сколько времени он провел в аду, надо думать — вечность; воспоминания стерлись, потерялись в бесконечном коридоре, бесконечных комнатах.

Бельевая — это уже очень близко к складу для минибара, где могут быть капсулы, Аленичев открывает следующую дверь — напротив. За дверью — аккуратная стена, выкрашенная экономичной немаркой краской; такое случается, однажды стена была за всеми дверьми на много километров, вода кончилась почти совсем, он долго шел по коридору, не трогая двери, а потом открыл одну — за ней была кухня небольшой квартиры; кран работал, и в холодильнике было пиво и сок. И там было окно — выходило в тупик — узкое пространство между домами, ограниченное стенами со всех сторон. Он переночевал, сдвинув стол к стене и разложив спальник от окна к холодильнику; ночью из тупика-колодца было видно звезду, хотя эту часть Аленичев, может быть, придумал уже потом. Он забрал с оттуда четыре тяжелые чашки для эспрессо, хотя ему нужна была одна; подумал — про запас на всю вечность, и оказался прав — уже осталось только три.

Ад вообще устроен сложно предсказуемо, но никогда — хаотично, за чередой комнат — безжалостная высшая (или, наоборот — низшая) логика, железные правила. Единственно занятие в аду — пытаться понять его; когда-то Аленичев думал, что в точке, где спрятано это понимание, находится и выход из ада. Он отчаялся найти его очень давно — каждый раз, когда, кажется, все частные случаи легли на свои места, обязательно находится исключение — новая дверь, новая комната — как та кухня. Ни до, ни после комнат с окном не попадалось; хотя часто бывают комнаты с телевизором; несколько раз были даже комнаты видеонаблюдения с десятками работающих мониторов, например — какой-то аэропорт, Аленичев пытался вычислить какой, но на табло было только «из» и «в», большинство рейсов, впрочем — из Голландии. Новая комната, выпадающая из правил означает, что нужно начинать все сначала — новая система, куда ложится исключение. Аленичев вел журналы годами, систематизировал комнаты, пробовал открывать все подряд и пробовал — случайным образом, выбрасывал записи и потом начинал снова. Пить пробовал тоже, но его не хватило надолго. Пить он начал, когда отчаялся увидеть тех, кто шныряет в коридоре. Поймать или хотя бы увидеть их тоже казалось когда-то выходом; они шныряют всегда условной ночью, когда свет ламп в коридоре не такой яркий, и только если не закрывать дверь, и только когда Аленичев не может видеть коридор; всякие зеркала или видеокамера тоже означают, что в коридоре будет пусто. Это устроено так специально, чтобы сводить его с ума; чего еще ждать от ада. Как лестница за одной из дверей; он поднимался долго-долго, считал пролеты, сбился со счета. Лестница уперлась в дверь, открывающуюся в тот же коридор; его тележка мирно ждала у стенки.

Еще одной теорией Аленичева, еще одной попыткой выбраться, была идея о том, что коридор и комнаты — внутри его головы. За всю вечность в аду, Аленичев никогда не встречал ничего, что не мог бы объяснить, не видел комнаты, о назначении которой он не смог бы догадаться; все комнаты и все предметы были современными, понятными — никаких неведомых механизмов из будущего или нелепых штук из прошлого. Теория про ад внутри головы постепенно размылась и забылась, и осталось только ощущение, что этот ад — его, Аленичева, персональная преисподняя, выстроенная для него и вокруг него, существующая здесь и сейчас — насколько глаз хватает в обе стороны коридора.

Аленичев закрыл дверь, за которой была стена, протолкал тележку — примерно шесть шагов — до следующей; на этой трехзначный номер набит масляной краской через трафарет. Открыл. Еще одна кладовая: тележки для горничных, примерно, как у него, моющие средства, швабры-тряпки. Это хорошо, так и до кофе недалеко. Еще шесть шагов, следующая, почему-то без номера дверь, открывается в свет, шум прибоя и крики чаек. Ослепший от солнца после вечности в коридоре, он обошел маяк по кругу, входная дверь открывалась в его коридор, так что наверх не подняться, насколько хватает глаз — песчаный пляж, бесконечная полоса прибоя — песок до горизонта с одной стороны и море до горизонта — с другой, пустыня и море — Аравийский полуостров? Намибия? Он ночевал в коридоре, у открытой двери — кричали птицы, бил прибой и пахло морем. Аленичев все не мог поверить, что нашел выход из ада — вот так просто, открыв очередную дверь. Утром поверил, собрался. Тележка не шла по песку, рюкзака у него не было, не было его и в ближайших комнатах; они вообще оказались бестолковые — склад сельхозтехники, класс с гипсовыми бюстами; крошечная библиотека — на испанском языке — такое все. Дальше нескольких дверей — в обе стороны — Аленичев отойти не мог — закон такой: если вернуться назад — это может быть другой коридор, другие двери — не всегда, но очень часто, слишком часто, чтобы рисковать потерять выход из ада. Он собирал все, что могло пригодиться на границе пустыни и моря: воду, спальник, пленку — в пустыне не бывает дождей, но вдруг морской бриз может принести непогоду. Аленичев выходит из двери ада рано утром, дает глазам привыкнуть. Утро в коридоре — чуть ярче лампы — означает утро снаружи — солнце встает ровно над границей воды и песка, значит пляж тянется с запада на восток — пустыня на юге, море на севере. Аленичев проходит десяток метров, не больше, когда его накрывает горячей волной изнутри, заходится сердце — ужас и металлический вкус во рту, и больше ничего. Он приходит в себя в коридоре, глядя через открытую дверь на море. Это нормально, думает Аленичев, это ничего — агорафобия за вечность проведенную в аду — это даже дешево. На следующий день он уходит по своим следам дальше, потом — еще дальше и еще дальше, за солнцем: если это Аравийский полуостров, то ему лучше на запад. Ночью шторм стирает старые следы; и он уходит так далеко, что маяк еле виден на горизонте и ужас накрывает его так, что он бежит обратно, бросив самодельный рюкзак со всем снаряжением. Маяк на месте, и дверь на месте — все в порядке; ночью он спит снаружи ада, борясь с желанием вернуться в коридор. Спальник остался в рюкзаке, так что для кровати он приносит испанские книжки — щедро, в три толстых слоя. В дверной проем видна стена, аккуратный прямоугольник искусственного света падает оттуда на песок — всю ночь. Солнце встает на границе суши и моря, высвечивает перекрученные цепочки его следов: туда — аккуратные, экономные шаги человека несущего груз — четкие отпечатки; оттуда — рваный бег, вывороченный песок, кажется, он даже упал пару раз.

Утром Аленичев уходит от ада навсегда: широко открывает дверь, подпирает её ненужной больше тележкой, нагибает кучу песка, чтобы не захлопнуло ветром. «Ухожу от тебя навсегда», — тихонько говорит он в проем, разворачивается, идет, ускоряет шаги — ему приходит в голову, что прибой мог легко унести рюкзак этой ночью. Где-то в районе затылка в такт шагам постукивает «навсегда-навсегда-навсегда»; Аленичев понимает, что ад подарил ему еще одно воспоминание напоследок: «Ухожу от тебя навсегда», — так говорила Кира, каждый раз она говорила именно так. Рюкзак — большая сумка, лямки из серебристой ленты — лежит там, где он его бросил. Аленичев надевает его, долго смотрит на крошечный маяк, разворачивается лицом к послеполуденному солнцу.

Ночью ему совсем нестрашно, только под утро приходит паника, липкий пот и сердцебиение; он заворачивается в спальник, сидит, тихонько раскачиваясь. Сначала море чуть светлее, пустыня — чуть темнее, а небо — совсем темное; оно светлеет мало-помалу, зато темнеет вода, и за несколько минут до восхода солнца песок, волны и воздух сравниваются, становятся одинаково серебряными, и Аленичев чувствует, что повис в абсолютной пустоте. Когда встает солнце, Аленичев замечает ящик. Волны выбросили его ночью — он слышал прибой сквозь сон. Ящик зеленый, армейский, с бессмысленной для непосвященного маркировкой на крышке, она откидывается на хитрых петлях. Ящик аккуратно набит черными перевязочными пакетами для остановки кровотечения; Аленичев откуда-то знает, что они называются «Israeli bandage», один он сует в карман. Следующие дни приносят все больше и больше армейских ящиков, отдельных пакетов и даже контейнер с генератором, почти полностью утонувший в песке; консервы — включая воду в жестяных банках попадается тоже часто — почти не ржавые. Аленичеву это нравится — он, очевидно, прав, и это Аравия — война в заливе, и все такое. К жаркому полудню одного из дней, в дрожании между морем и пустыней он отчетливо различает отель — темное низкое здание, очень близко к воде, должно быть с собственным причалом; уже через час ему ясно — это не отель, а что-то вроде бункера, только почувствовав запах он понимает, что это — бесформенная масса, раздувшаяся на солнце туша кита — хвостом в море, головой на берегу. Птиц совсем мало, должно быть, потому что пустыня; он обходит кита по широкой дуге и идет еще час после заката, спасаясь от отвратительной вони. К следующему полудню он выходит к настоящему бункеру — железобетонной конструкции, неловко и криво сидящей на границе прибоя — песок захлестнул с одной стороны, волны бьют с другой. Аленичев карабкается на крутую дюну, бросив рюкзак внизу; никакой это не бункер — железобетонный транспортный понтон, старый и ржавый; внутри везде либо вода, либо песок. Понтон огромный, с помещениями для солдат, машин и грузов; беглое исследование занимает у Аленичева остаток дня. Он спускается с дюны за рюкзаком, поднимается обратно. Уже устроившись на ночлег в рубке, разувшись и завернувшись в спальник, он замечает огромный неуклюже натянутый тент — внизу, с той стороны понтона. Песок ужасно горячий, хотя солнце почти село; Аленичев босиком бежит по по дюне вниз, песок ползет под ногами, над головой от тента к палубе понтона тянутся перепутанные веревки, с которых свисают вниз разнокалиберные бутылки и, почему-то, гаечные ключи; все это тихонько звенит, вспыхивает в закатных красных лучах. Песок усыпан осколками, так что довольно скоро Аленичев глубоко пропарывает себе ногу о зеленое прозрачное донышко; с трудом выбрав место без осколков, он перетягивает стопу армейским пакетом.

Только вблизи видно, насколько велик тент — скорее всего, это мобильный самолетный ангар или там — штаб; вместо того, чтобы натянуть, как полагается, кто-то разложил тент на песке и подтягивал веревками к понтону — таким дурацким образом, постепенно, шаг за шагом поднимая полог вверх. Когда места внутри показалось довольно, этот кто-то развесил по веревкам пустые бутылки и гаечные ключи — музыку ветра, не заботясь о том, что первый же пассат усыпет осколками все вокруг.

Пространство внутри тента перекручено, разорвано ящиками, коробками, мебелью цвета хаки; одна стена — железобетонный борт понтона, полог-крыша уходит вниз с другой стороны; там живут две сумасшедшие девушки. Это первые люди, которых встречает Аленичев: за вечность — если считать все время в аду, или за последнюю неделю — если только время после ада.

Девушки сумасшедшие по-разному, но обе тихие; сначала Аленичев не уверен даже, что они знают о существовании друг-друга, только через пару дней понимает, пространство под тентом разделено им по очень четким, хотя причудливым границам; может быть, думает Аленичев, они провели так много времени вместе, что больше не хотят друг-друга видеть? Ни та, ни другая не отвечают на вопросы, вообще не говорят, так что Аленичев называет их про себя просто «рыженькая» и «светленькая». Рыженькая и Светленькая проводят все время под тентом; Рыженькая — перебирая, переставляя, бесконечно классифицируя случайные предметы на своей стороне, она особенно любит контейнеры средних размеров с крышками на петлях. Светленькая — разглядывая журналы — один за другим, всегда с одинаково отсутствующим выражением лица, задерживаясь ровно на секунду на каждой странице. Журналы стопками громоздятся на её территории: цветные обложки перетекают из одной кучу в другую глянцевыми водопадами. Журналы у Светленькой в основном порнографические, должно быть понтон вез их для солдатских нужд. Рыженькая никогда не спит, только опускает иногда голову над коробками — на минуту, много — две. Светленькая спит обязательно на своих журналах, ни разу не повернувшись за ночь — как мертвая.

Аленичев проводит под тентом ровно пять дней — первые четыре дня со стороны Рыженькой — она лежит неподвижно, позволяя ему делать все, что угодно; как только он отпускает её — возвращается к своим коробкам. Светленькая ночью спит как убитая, не замечая, когда он ложится рядом, Аленичев острожно обнимает её, лезет рукой под слишком большой армейский комбинезон. В ответ с ней случается что-то вроде эпилептического приступа; Аленичев, напуганный буквально до смерти, пытается отопить её водой, роется в куче пластиковых личных аптечек, колет противошоковое, и только к утру понимает — Светленькую надо просто оставить в покое; после этого судороги проходят, и она засыпает. Аленичев уходит на рассвете, у него есть теперь прекрасный армейский рюкзак с удобными ремнями — так и легче, и быстрее. Это хорошо — ему очень хочется оказаться как можно дальше от понтона — как можно скорее.

Через пару дней закат высвечивает песок впереди неожиданно ярко, отскакивает ему в глаза цветными зайчиками — на сколько хватает глаз, пляж перед Аленичевым покрыт капсулами Nespresso, как галькой. Он плачет весь вечер и всю ночь, плачет до потери голоса, безвыходно, навзрыд. Ночью громко хрустят капсулы под пенкой и спальником; он привычно встает утром, собирает рюкзак, хотя что-то сломано внутри — в походе на запад больше нет смысла. Огромное поле Nespresso заканчивается только через два дня, когда солнце восходит на западе; к концу этого дня, когда оно садится ему за спину, на востоке, он выходит к маяку. Ветер намел огромную кучу песка у открытой двери, почти совсем скрыв его тележку, коридорный проем засыпан тоже — почти до половины; высокий прибой нанес в ад гниющие водоросли и драные пластиковые пакеты — обычный прибрежный мусор.




темы:

"Убить и не плакать" от chingizid

"Им всегда благоволили боги сумасшедших, весны и кофе", "Бесконечный спор стиральной машины с посудомоечной" от от varjanis

"Этот чайник — твой" от sap

"три кофейных чашки, четвертая разбилась по дороге" от svinxa

"А потом приходит нелепый человек в красном пальто, и выясняется, что ничего ещё не закончилось", опять от chingizid
Tags: блиц, блиц-25, кофе
Subscribe

  • блиц № 75

    Всем привет! Начинаем наш раннеосенний 75-й блиц. На всякий случай, напоминаю правила: 1. Игра начинается прямо сейчас, в четверг, 16-го сентября,…

  • закрой глаза, открой глаза

    В Петербурге не так много залихватских топонимов, поменьше, чем в более древних городах. Но бывают случайные радости вроде "Второго луча", "Третьей…

  • сиприано фонсека

    в наше время, когда все приличия забыты, все основы порушены, все святыни поруганы, все столпы измараны непристойными рисунками и скверными словами,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 32 comments

  • блиц № 75

    Всем привет! Начинаем наш раннеосенний 75-й блиц. На всякий случай, напоминаю правила: 1. Игра начинается прямо сейчас, в четверг, 16-го сентября,…

  • закрой глаза, открой глаза

    В Петербурге не так много залихватских топонимов, поменьше, чем в более древних городах. Но бывают случайные радости вроде "Второго луча", "Третьей…

  • сиприано фонсека

    в наше время, когда все приличия забыты, все основы порушены, все святыни поруганы, все столпы измараны непристойными рисунками и скверными словами,…